Ссылка на полный текст: О чём вспомнил и размышлял. Книга вторая. Военная служба Михаил Тимофеевич Тюрин на Литрес
Навигация:
Гомельское радиотехническое училище
Вторая войсковая стажировка
Одна из первых советских РЛС кругового обзора П-8 «Волга»
РЛС дальнего обнаружения П-10 «Волга-А»
П-20 «Перископ» – первая РЛС дальнего обнаружения и наведения в сантиметровом диапазоне волн
П-30 «Хрусталь» — подвижная двухкоординатная радиолокационная станция кругового обзора
П-35 «Сатурн» — двухкоординатная РЛС кругового обзора (дальномер) с аппаратурой селекции движущихся целей (СДЦ)
Наземные радиозапросчики «свой-чужой»
Влияние СВЧ устройств на здоровье обслуживающего персонала
1-я армия ПВО особого назначения
Зенитно-ракетный полк С-25
СНР Б-200
Офицер пуска
Служба и быт внутри забора едины и неразделимы
Никудышные бытовые условия для боевых расчётов на объектах
Аппаратура селекции движущихся целей (СДЦ) на С-25
Каждый полк 1-й армии раз в два года проводил боевые стрельбы на полигоне Капустин Яр
О некоторых вопросах эксплуатации СНР Б-200
ВИРТА
Стажировка в 45 СНИИ (г. Бабушкин) и на радиотехнических предприятиях г. Загорска
Секторная РЛС дальнего обнаружения «Дунай-3М» из состава системы противоракетной обороны А-35 (около п. Кубинка в Одинцовском районе)
Использование КА из семейства «Днепропетровских спутников» (79 спутников серии ДС-П1-Ю) для калибровки наземных радаров и испытания противоракет
Радиоизлучение источника в созвездии Кассиопея использовалось для проверки приемных каналов и приемного АФУ
Государственные (совместные) испытания 1-й СРЛС 5Н11
Сомнения в надёжности системы А-35
Военные орнитологи
Объект 0746-М — РЛС контроля космического пространства «Дунай-3У», развёрнутая вблизи Чехова Московской области
Ненадёжность передающих устройств Чеховского узла
Ложная тревога из-за действий боевого расчёта
Составление акта по уровням плотности потока мощности (ППМ) СВЧ
Гомельское радиотехническое училище воздушного наблюдения, оповещения и связи Войск Противовоздушной Обороны страны (ГРТУ ВНОС войск ПВО) готовило специалистов по радиолокационному оборудованию, радиотехнической разведке, радиоэлектронной борьбе, средствам связи и по некоторым радиотехническим вопросам специального назначения.
Изучение материальной части РЛС начиналось со станций метрового диапазона П3а, П8, П10. К описываемому времени П3а уже была снята с вооружения и упоминалась лишь в качестве примера существовавшей конструкции, ведущей свою родословную от первых наших РЛС типа «Редут» и «Рус-2».
Минимальные навыки по развёртыванию РЛС на боевой позиции, монтажу антенных систем, энергообеспечению, настройке аппаратуры и подготовке станции к боевому применению приобретались на учебно-материальной базе училища, развёрнутой как в учебных корпусах, так и в штатной комплектации РЛС на территории училища и на учебном полигоне за пределами училища. Однако весь комплекс вопросов организации эксплуатации техники и подготовки её, начиная от правильного выбора позиции для развёртывания и, конечно же, ведение самой боевой работы мог быть осмыслен только в реальных боевых подразделениях.
Вопросы подготовки курсантов как офицеров – будущих командиров, приобретение и закрепление ими навыков воспитательной работы также могли быть отработаны только в войсках. Программой подготовки предусматривались две стажировки продолжительностью по одному месяцу – в конце второго курса и на третьем курсе. Событие это было не из рядовых и к нему готовилось и училище и мы, курсанты. На время стажировки курсанты практически предоставлялись сами себе, постоянный училищный контроль становился невозможным – в войсковые части выезжали группами по 2—4 человека. От того, насколько они благополучно и успешно выполнят программу стажировки, зависело и то, какой офицерский облик они приобретут, насколько повысится уровень их профессиональной подготовки как специалистов-эксплуатационников аппаратуры и как командиров и воспитателей.
Трудностей в познании особенностей размещения РЛС на боевой позиции радиотехнического поста, организации и ведения боевой работы, руководящих документов по организации службы, обучению и воспитанию личного состава у меня не было, и я довольно быстро и качественно выполнил задание на стажировку. Пользуясь предоставленной возможностью, изучил боевую работу радиолокационной роты обеспечения полётов непосредственно на аэродроме. Рота от поста отличалась дополнительными РЛС в своём составе, в том числе здесь имелась и РЛС П20. Конечно, боевой порядок и режимы работы станций, организация информационных каналов, схема подчинённости и др. здесь отличались от виденного ранее. Но как на посту, так и здесь, в роте, передача информации с экранов РЛС к потребителям имела ряд промежуточных этапов, заведомо ухудшающих качество и увеличивающих её запаздывание.
Такими инерционными звеньями являлись планшеты на всех командных и командно-технических пунктах, на которых оператором с обратной стороны прозрачного планшета, проградуированного по дальности и азимуту относительно точки стояния РЛС, стеклографом рисовалась траектория полёта цели по данным, получаемым по телефонной линии от оператора, сидящего за экраном обнаружения. На вышестоящий КП (батальон, полк, бригада) информация передавалась с этого же планшета, но уже в координатах кодированной прямоугольной сетки, принятой в войсках ПВО. Разметка квадратов также была нанесена на планшет. В сети передачи информации на вышестоящий КП появлялись ещё два инерционных звена – оператор, ведущий по установленной форме журнал передаваемых в закодированном виде данных и телефонист, а чаще всего радиотелеграфист, передающий эти данные. Об автоматической или хотя бы автоматизированной передаче данных только мечтали.
Здесь на аэродроме представилась возможность познакомиться с конкретными образцами авиационной техники. Полки Брянского корпуса ПВО на то время располагали истребителями МиГ-15 и МиГ-17 с пулемётно-пушечным вооружением.
Если первая стажировка носила в большей своей части ознакомительный характер с подразделениями радиотехнических войск, то вторая – уже в значительной степени оценочный – способности выпускника училища к практической работе в войсках.
Радиолокационную роту нашли километрах в двух от окраины Жашкова на чистом ровном поле. Антенна РЛС П10, приёмо-передающая кабина (ППК) РЛС П20 прекрасно просматривались, так как ППК была установлена на специально возведенном возвышении, называемом в нашем обиходе аппарелью (хотя это и не совсем точно). На территории роты, когда мы подошли ближе, просматривались антенны радиовысотомера ПРВ-10, радиозапросчика НРЗ и связной передающей станции. Радиоприёмный пункт, куда нас и поселили, находился примерно в полутора километрах от основной позиции. Такое удаление радиоприёмного пункта вызывалось необходимостью уменьшения воздействия на приёмники помех, создаваемых работающими РЛС и связной КВ-радиостанцией. Таков реальный «растянутый» боевой порядок радиолокационной роты.
На основной позиции все аппаратные машины были укрыты в специально отрытых капонирах, так что над поверхностью земли оставались только антенные системы. Домик радиоприёмного пункта одновременно являлся и рабочим и спальным помещением для радиотелеграфистов и телефонистов. Радиосвязь была основным связующим звеном между КП полка, расположенного в Василькове и КТП роты (расстояние по прямой более 150 км). Проводная связь в те годы была развита слабо, работала неустойчиво, частично арендовалась у Министерства связи, поэтому надеяться на высокую надёжность её не приходилось. Такое положение было характерно для всей территории Европейской части СССР, а уж говорить о хорошей проводной связи в Сибири, на Дальнем Востоке, в северных районах, в Средней Азии и в Закавказье вообще не приходилось.
Постоянно на радиоприёмном пункте один телеграфист работал в командной сети, а второй – в сети оповещения. Через первого шли все команды из полка, через второго – вся информация о целях. Принятая информация обязательно записывалась в специальные журналы и немедленно по внутреннему телефону передавалась на КТП роты. Все команды, распоряжения, информация о целях и пр. шли в зашифрованном виде – это были наборы цифр, а «человеческие» слова отсутствовали. Кстати, что касается команд и распоряжений, то они были формализованы, а для их расшифровки использовались специальные блокноты, так что сам процесс прочтения команды много времени не занимал. Что касается информации в сети оповещения, то это были, в основном, координаты целей, которые без всякой дополнительной расшифровки наносились на планшет.
Надёжность радиосвязи из-за воздействия промышленных, атмосферных и других помех, не говоря уже о преднамеренных, была не всегда удовлетворительной. Приходилось иногда по нескольку раз перезапрашивать, переходить на запасные частоты, что, конечно же, вело к потере оперативности в принятии решений, а иногда и к невыполнению боевой задачи. Свой вклад в ухудшение качества управления вносили и другие инерционные элементы в цепи передачи информации – операторы, планшетисты и др. Все эти недостатки были видны профессионалам и требовали своего решения в интересах совершенствования системы радиолокационного контроля воздушного пространства страны. Пока же, для тех скоростей полёта авиации, когда только начали переходить звуковой барьер, а о скоростях, существенно больших звуковой, речи не шло, такая «примитивная» система контроля, хотя и на относительно низком уровне, но обеспечивала практические потребности организации работы активных средств ПВО. Это была всё-таки заря развития радиолокационной техники, систем управления и организации взаимодействия различных родов Вооружённых Сил. Радиолокационная рота, в которой пришлось стажироваться, была в определённом смысле образцово-показательной.
Боевая позиция была выбрана в строгом соответствии с наставлением, техника укрыта в капонирах, основной КТП был размещён в отдельном домике, запасной – в капонире, передающая КВ-радиостанция размещалась рядом с КТП. Домики для личного состава и столовая находились практически рядом, а два домика для офицерского состава – метрах в 50—70 от КТП. Позиция охранялась только в ночное время путём обхода. Радиоприёмный пункт, хотя и находился на приличном удалении от основной позиции, вообще никак не охранялся, даже при отсутствии ограждения. Предполагалось, что постоянно дежурящего расчёта телеграфистов достаточно и для решения задачи охраны. Но такой подход создавал условия для беспрепятственного проникновения посторонних, в том числе и девушек лёгкого поведения, что и наблюдалось неоднократно. Эти нюансы приходилось «брать на ум», чтобы учесть их в будущей службе.
Несколько слов о боевой работе. Станции включались по команде с КП полка сокращённым расчётом, несущим дежурство постоянно. Полный боевой расчёт во главе с командиром роты занимал свои места не позже времени, установленного нормативами, что контролировалось с КП полка по времени начала поступления информации об обнаруживаемых целях. К слову, постоянное дежурство во включённом состоянии несли РЛС, расположенные вдоль государственной границы или в особо важных районах.
Своё место в составе расчёта занимал и я, обычно за индикатором кругового обзора, надевал телефонную гарнитуру и начиналось: «Цель 042-175-240-50, цель 043-020-130-30» и т. д. по всем обнаруживаемым целям. Номер цели задавался с КП полка (когда цель сопровождалась другими РЛС и передавалась вновь включённым в работу), либо самостоятельно, тогда нумерация начиналась с 001. Дальность передавалась в километрах, азимут – в градусах, высота – в сотнях метров. Сложности возникали при наличии одновременно недалеко друг от друга нескольких целей, которые на индикаторе никак не маркировались, а по ним нужно было получить замер высоты и удостовериться, что цель отвечает на запрос «свой-чужой», нужно было не перепутать номера целей, не «потерять» цель в случае отсутствия по каким-то причинам отметки в данном обзоре и пролонгировать в этом случае её траекторию. Очень много зависело от натренированности оператора в такой сложной воздушной обстановке, особенно когда свои задачи по перехвату целей отрабатывала истребительная авиация.
К концу стажировки чувствовал себя в качестве оператора достаточно уверенно, и проблем с выполнением училищного задания по количеству проводок не было. Большую часть времени по ведению боевой работы и по настройке аппаратуры проводил на РЛС П20, начальник которой, уже пожилой капитан, очень добродушный, вежливый, прекрасно знающий аппаратуру, а потому и позволявший крутить все регулировки и самостоятельно настраивать и готовить аппаратуру станции к боевому использованию. Именно он позволил произвести полную перенастройку приёмников с УВЧ на лампах бегущей волны, о сложностях которой я уже упоминал выше.
К сожалению, были в роте и другие «товарищи офицеры», не уверенные в своих профессиональных способностях и зачастую не подпускавшие к аппаратуре: «После вас потом не настрою». Так что «информации к размышлению» о необходимости постоянно учиться и постигать все нюансы профессиональной подготовки было достаточно на примере конкретных должностных лиц этой роты.
РЛС П8 импульсная, без каких-либо средств помехозащиты, была по теперешним понятиям очень проста в конструктивном исполнении. Вся приёмо-передающая и индикаторная аппаратура умещалась в одной универсальной кабине типа КУНГ. Антенна директорного типа на полуволновых вибраторах монтировалась отдельно на специальной опоре высотой около 6 метров, на которой размещался механизм вращения и элементы следящей системы (сельсин-датчик). Вся аппаратура собиралась на лампах, полупроводников не было и в помине. Для обнаружения цели и определения дальности до неё использовался обычный амплитудный индикатор на электронно-лучевой трубке с электростатическим отклонением луча. Определение азимута цели производилось по показаниям следящей системы (сельсин-приёмник) за положением антенны в момент появления отметки от цели на индикаторе дальности. Измерение угла места цели производилось с помощью гониометра при проходе цели, что было крайне неудобным и требовало соответствующей сноровки и натренированности. Точность измерения координат цели была при этом весьма посредственной.
Чтобы подчеркнуть примитивность конструкции станции, приведу ещё один пример. Передатчик РЛС был смонтирован за стеклянной перегородкой под индикатором обнаружения примерно в сантиметрах 40—50 от промежности оператора, сидящего за индикатором, что, конечно же, приводило к воздействию СВЧ-излучения на организм оператора. Но о вредоносности высокочастотных излучений тогда особенно не задумывались, а потому мер по защите ни в конструкции аппаратуры, ни в инструкциях по эксплуатации не предусматривалось. Вот с такого уровня состояния радиолокационной техники начиналась моя служба.
РЛС П10 того же метрового диапазона была уже более совершенной. Хотя антенная система принципиально осталась идентичной П8, но монтировалась на другой, более прочной опоре, высота которой для более надёжного обнаружения низколетящих целей могла увеличиваться до 30 метров. В РЛС П10 уже был индикатор кругового обзора (ИКО), что позволяло наблюдать обстановку вокруг станции в радиусе её действия и считывать информацию о дальности и азимуте нескольких целей одновременно. Измерение же угла места, а следовательно и высоты полёта цели, оставалось такой же проблемой, решённой в станциях метрового диапазона лишь с появлением специальных радиолокационных высотомеров типа ПРВ10, ПРВ11 и др. Дальность обнаружения воздушных летательных аппаратов в зависимости от высоты их полёта и величины эффективной отражающей поверхности не превышала для указанных РЛС 150—180 км. РЛС сантиметрового диапазона выгодно отличались от РЛС метрового диапазона более высокой точностью измерения координат, лучшей разрешающей способностью и большей дальностью обнаружения. В училище они были представлены станциями П20, П30, а позже – их модификациями П25 (П35).
РЛС П20 была практически копией американской РЛС типа SCR, работала на длинах волн порядка 10 см, в своём составе имела пять передатчиков, генерирующих импульсный сигнал мощностью по 1Мвт каждый, излучаемый в пространство общей антенной, выполненной в форме усечённого параболоида вращения. Вся приёмо-передающая аппаратура монтировалась в отдельной кабине (ППК), на которой устанавливались и антенны. Вся эта довольно громоздкая конструкция вращалась со скоростью 3 (6) оборотов в минуту. Уже в то время для увеличения дальности обнаружения целей в приёмники РЛС стали внедряться усилители высокой частоты (УВЧ) на лампах бегущей волны, что значительно повышало их чувствительность (до 71 дБ). Настройку этих УВЧ я осваивал на стажировке на третьем курсе. Это была довольно сложная процедура, требующая и внимательности, и аккуратности, и терпения и, конечно же, физических сил. Хорошо помню, как после первого опыта по настройке вылезал из ППК на дрожащих ногах; так велика была усталость, провоцируемая не только многочасовой щепетильной работой по настройке УВЧ, но и тем, что эта работа проводилась при работающих пяти передатчиках (суммарная мощность в импульсе составляет 5 МВт), издающим пронзительный звук преобразователем частоты, а часть времени и при вращении кабины, что, конечно же, укачивало. В качестве меры безопасности инструкцией предусматривалось лишь после завершения настройки в обязательном порядке покинуть кабину.
РЛС П30 была уже полностью отечественной разработки и производства и отличалась от П20, я бы сказал, элегантностью внешнего оформления конструкции и эргономичностью исполнения органов управления и индикации, производила более благоприятное впечатление при её эксплуатации. Конечно, будучи построенной на тех же принципах, практически с той же мощностью передающих и чувствительностью приёмных устройств, технические характеристики обеих РЛС значительно совпадали, а недостатки были те же. Проблема измерения высоты полёта цели была несколько позже решена изменением конструкции антенной системы, когда наряду с горизонтальной антенной, формирующей широкую диаграмму направленности в вертикальной плоскости, была установлена точно такая же антенна, но под углом в 45о, что позволило создать суммарную V-образную диаграмму направленности. Разница по времени облучения цели вертикальной и наклонной диаграммами и позволила теперь производить определение высоты полёта цели. Так и появились РЛС П25 и П35.
Так как РЛС сантиметрового диапазона подвержены сильному воздействию на качество обнаружения (прежде всего, дальности) гидрометеоров – грозовых туч, плотного дождя, снега и т.п., то в дальнейшем на РЛС П35 стал дополнительно устанавливаться дециметровый канал для обеспечения более надёжного обнаружения цели в различных метеоусловиях. Для обеспечения работы в условиях применения противником пассивных помех на станциях начала внедряться аппаратура селекции движущихся целей (СДЦ), основанная на применении эффекта Доплера-Белопольского. Эта аппаратура успешно работает и по гидрометеорам. Что касается защиты от активных помех, то решения этой проблемы, несмотря на довольно впечатляющие успехи, нет и до сих пор, да, по-видимому, и быть не может из-за многообразия видов, характера, способов применения и комбинирования помех и средств их генерирования и доставки.
Одной из проблем организации противовоздушной обороны стало определение принадлежности летательных аппаратов по критерию «свой-чужой». В войсках появились сопрягаемые с РЛС наземные радиозапросчики (НРЗ), а на летательных аппаратах (самолёты, вертолёты) соответствующая ответная аппаратура. Запросные и ответные сигналы кодировались, коды менялись в установленное утверждённым графиком время одновременно в радиотехнических и авиационных частях ежедневно, а в особый период и чаще. Отметка на индикаторе от обнаруженной цели стала сопровождаться и отметкой о распознавании принадлежности летательного аппарата. В случае отсутствия такой отметки оператор обязан был немедленно докладывать: «цель на запрос не отвечает», что равносильно признанию обнаруженной цели нарушителем со всеми вытекающими отсюда действиями для пресечения нарушения. Конечно, надо признать, что система работает только при ответственном отношении операторов во всех звеньях управления и принятия решений. Всякая расхлябанность и безразличие при несении службы приводят к появлению даже у кремлёвских стен залётных «шутников».
. Приведу пример. В одном из помещений учебного корпуса для проведения в составе взвода практических занятий по изучению устройств и отработке навыков по их настройке и ремонту были установлены основные устройства РЛС П20 – пульты управления, индикаторы обнаружения, один комплект приёмо-передатчика со всем обеспечивающим энергетическим оборудованием. В качестве антенны для передатчика использовался специальным образом разрезанный и развёрнутый в форме цветка штатный волновод, что обеспечивало достаточно хорошее согласование на излучение. А это излучение шло на всех обучаемых, находящихся в аудитории, да и дальше в другие помещения.
На одном из таких занятий впервые в жизни мы убедились в материальности электромагнитного излучения сверхвысокой частоты и, причём, чисто случайно. При изучении конструкции передатчика очень часто непроизвольно прикасались к постоянным магнитам магнетронного генератора, что приводило к остановке наручных часов. Для размагничивания часов кто-то предложил их подвесить за ремешок на лепесток антенны. Подвесили и… забыли. Когда по аудитории распространился запах чего-то горелого, включили свет для отыскания источника возгорания. Над размагничивающимися часами заметили лёгкий дымок – ремешок уже «доживал» последние мгновения, практически истлел. Но самое интересное заключалось в том, что такое явное воздействие СВЧ излучения ни у кого не вызвало никаких отрицательных эмоций, даже у очень грамотного «Люсика». К сожалению, пренебрежение мерами безопасности из-за неизученности самого явления и отсутствия потому каких-либо норм и правил, продолжалось ещё долгое время, практически до конца пятидесятых годов. Примеры в подтверждение надеюсь привести.
Вне всякого сомнения, оценка степени влияния высокочастотных излучений на живые организмы сложна сама по себе из-за отсутствия не только критериев, но и разноплановости воздействия многообразных технических устройств, недостаточного познания биологической природы организма, его поведения в долгосрочной перспективе при воздействии излучений различной частоты.
В начале 50-х годов прошлого века для защиты Москвы от возможных налётов авиации вероятного противника была создана и принята на вооружение система ПВО С-25. На технической базе этой системы была сформирована 1-я армия ПВО особого назначения в составе четырёх корпусов особого назначения (1-й, 6-й, 10-й и 17-й) по 14 зенитно-ракетных полков (ЗРП) в каждом. Для обеспечения ЗРП ракетами, боевыми частям к ним, компонентами ракетного топлива, проведения ремонтных и восстановительных работ на средствах системы были созданы технические базы армейского и корпусного подчинения. Для радиолокационного обеспечения боевых действий предназначались радиолокационные узлы дальнего обнаружения (РУД) на базе стационарных РЛС типа П50 на удалении 300—400 км от Москвы и радиолокационные узлы ближнего обнаружения (РУБ) на базе РЛС П20 (П30) на удалении 20—30 км от Москвы в районе расположения штабов и командных пунктов корпусов. РУД 17-го корпуса находился в районе Брянска, а РУБ – недалеко от железнодорожной станции Внуково. В те далёкие уже теперь времена вся территория от РУБов в сторону от Москвы была совершенно свободной от всяких застроек; это были поля, леса и перелески.
Полки каждого корпуса располагались в два эшелона. Первый (дальний) находился на расстоянии около 85 км, а второй (ближний) – на расстоянии около 45км от Москвы. Привожу, конечно, средние расстояния, так как в зависимости от рельефа местности ЗРП смещались в ту или иную сторону от расчётной точки, намеченной по карте на дуге соответствующего радиуса. Но при любом отклонении объекта от расчётной точки всегда обеспечивалось достаточное перекрытие секторов ответственности смежных полков.
Для доставки ракет с технических баз (баз хранения) на позиции ЗРП вокруг Москвы были специально построены две кольцевые дороги с бетонным покрытием – дальнее кольцо на расстоянии 70—100 км и ближнее – примерно в 40—50 км от Москвы. Вдоль кольцевых и радиальных дорог были проложены кабельные линии служебной связи. Строительство этих дорог способствовало значительному развитию транспортных связей в Московской и смежных с ней областях. Это как раз пример того, когда расходы на военные нужды способствуют и развитию народного хозяйства.
Городок со всех сторон был обнесён плотным забором из колючей проволоки высотой более двух метров, а расстояние между проволоками не позволяло даже маленькому ребёнку протиснуться через такое ограждение. Из городка через КПП выходила всего одна дорога, ведущая на объекты и далее, в обход объектов, ещё через один КПП – во внешний мир. Служебная и жилая зоны городка разделялись только неширокой бетонной дорогой, никаких дополнительных ограждений не было. Даже караульное помещение находилось на территории жилой зоны рядом с домами офицерского состава; правда, само караульное помещение было выгорожено. В служебной зоне размещались две казармы для личного состава, солдатская и офицерская столовые, штаб, клуб – все в одноэтажных сборно-щитовых домах только разного размера. Здесь же размещались баня с котельной, автопарк и складские помещения.
Жилая зона по площади была значительно больше и в ней размещались три двухэтажных кирпичных дома для командования части, офицерского общежития для холостых офицеров, гостиницы. Остальная часть офицерского состава полка занимала шесть сборно-щитовых двухквартирных домов и десятка два таких же, значительно меньших по площади домиков, но с мансардными помещениями. Туда тоже заселяли молодых семейных офицеров, и было большим счастьем получить такой домик на одну семью. Но это было возможным очень редко и только в особых ситуациях, например, при откровенной неуживчивости с соседями.
Такие городки с небольшими внутренними отличиями были типовыми для всех полков 1-й армии. Серьёзное отличие в житейском плане состояло в степени удалённости городков от крупных населённых пунктов и дорог с общественным транспортом. Такие «райские» городки были и в нашем 17-м корпусе, например, в упоминавшейся уже мною д. Воробьи на Старо-Калужском шоссе, в Старой Рузе, на Минском шоссе около Голицыно (Бутынь), да и в других местах. Все боевые объекты, жилгородки, вся инфраструктура, в том числе и две кольцевые дороги вокруг Москвы, соединяющие между собой полки и технические базы армии, были построены ведомством Л. П. Берия. В мою бытность в полку рядом с жилым городком и боевыми объектами ещё хорошо просматривались выгороженные колючей проволокой зоны с вышками и бараками для заключённых.
Каждый ЗРП С-25 в своём составе имел станцию наведения ракет (СНР) Б-200, зенитный ракетный дивизион в составе двух батарей по 5 взводов в каждой и пункта подготовки ракет (ППР), некоторые вспомогательные подразделения. Каждый взвод отвечал за обслуживание и обеспечение боевой готовности 6 ракет, так что зенитный ракетный дивизион мог одновременно установить на пусковые столы 60 ракет типа В300 (вертикального старта, длиной около 12 м. и весом более тонны). На пусковые столы ракеты устанавливались из транспортного положения вместе с полуприцепом, на котором ракета была доставлена с технической базы или из ППР, с помощью специальных гидравлических подъёмников. В момент зависания над столом огромная ракета держалась только на двух специальных цапфах, входивших в такелажные углубления в верхней части корпуса ракеты. После установки ракеты на стол и фиксации пускового замка цапфы выводились из такелажных углублений, которые тут же автоматически захлопывались специальными лючками для исключения нарушения аэродинамики ракеты. Затем к ракете пристыковывался кабель с так называемым отрывным штекером, по которому запитывалась вся бортовая автоматика. Ракета переходила в режим подготовки к пуску, а транспортный полуприцеп опускался в исходное состояние. Перечисленные операции требовали предельной аккуратности в управлении подъёмным механизмом и элементами крепежа, достаточной сноровки, чтобы раскачивающуюся на цапфах как маятник ракету установить направляющими «пальцами» в соответствующие углубления (с общим замком) пускового стола. Всеми этими работами, в том числе и заправкой ракеты окислителем и горючим, осуществляемой перед её подъёмом, руководил командир взвода. Картина установленных на столы ракет была впечатляющей, хотя лес и скрадывал высоту, но на открытом пространстве, как в степи на полигоне Капустин Яр, подготовленные к старту ракеты со своими стабилизаторами и воздушными рулями смотрелись как мусульманские минареты (высота всей сборки превышала 13 м).
В зенитном ракетном дивизионе в режиме повседневного дежурства (готовность №3) ракеты содержались под брезентовыми укрытиями на транспортных полуприцепах со снаряжённой боевой частью, но не заправленные компонентами ракетного топлива. Окислитель и горючее хранились в баках из нержавеющей стали на полуприцепе. При получении команды на заправку боевым расчётом, экипированным в защитную одежду и в изолирующих противогазах, осуществлялась перекачка компонентов из ёмкостей полуприцепа в баки ракеты. Без изолирующего противогаза случайный пролив окислителя мог привести к серьёзным отравлениям, вплоть до летального исхода. Мне запомнился тёмно-жёлтый дым, идущий от вытекших из заправочного пистолета нескольких капель окислителя, и едкий запах, проникающий в лёгкие через обычный фильтрующий противогаз даже на расстоянии нескольких десятков метров. Поэтому расчёты заправки тренировались постоянно, доводя свои действия до автоматизма и безусловного выполнения инструкции. Только такой подход обеспечивал сохранение здоровья и даже жизни.
Должен сказать, что за четыре года службы в этой системе несчастных случаев, связанных с заправкой ракет, в нашем корпусе не было. В заправленном состоянии ракета могла находиться ограниченное время, так как не выдерживали баки. После этого было два пути – либо запустить ракету, либо произвести аварийный, технически сложный, слив, а затем подвергать баки ракеты очистке и нейтрализации, что, конечно же, укорачивало её срок хранения. Поэтому боевые ракеты в полках заправлялись только в случаях действительной необходимости их пуска по воздушным целям. И только в угрожаемый период ракеты могли заправляться ещё на базах хранения, но таких случаев за мою службу не было. К слову, все перевозки ракет с баз в полки и обратно производились только в ночное время под постоянным контролем всех должностных лиц и при строжайшем обеспечении мер безопасности, в том числе и при возможных утечках окислителя во время транспортировки.
Вернёмся, однако, в дивизион. После установки заправленных ракет на пусковые столы боевые расчёты укрывались во взводных железобетонных бункерах, выдерживающих воздействие взрыва боевой части и самой ракеты в случае аварийной ситуации, и защищающих личный состав от воздействия пламени двигателя и летящего гравия. В каждом взводном бункере находилась и вся стартовая автоматика на шесть столов. Постоянное боевое дежурство во всех полках несли по два взвода, но количество дежурных ракет иногда было и меньше двенадцати из-за необходимости в соответствии с графиком, завозить ракеты в ППР для проверки бортовой автоматики и других работ.
... я был назначен в 1957 году на должность старшего техника координатной системы станции Б-200 и приведенная выше, даже в очень неполном изложении, информация о зенитно-ракетном дивизионе являлась запретной, мягко выражаясь, ненужной для выполнения своих прямых обязанностей на конкретной аппаратуре. Мне же, допущенному в конце второго года службы к исполнению обязанностей оперативного дежурного КП полка, пришлось осваивать технологию перевозки ракет, порядок проверки прибывающих с баз ракет на ППР, порядок хранения, организацию заправки и подготовки их к пуску, принципы работы и устройство стартовой автоматики, охрану позиций и другие вопросы, касающиеся обеспечения боевой готовности средств полка. В обязанности оперативному дежурному вменялось руководство сокращёнными боевыми расчётами СНР и зенитно-ракетного дивизиона, подъём полка по «тревоге» и приведение средств полка в боевую готовность, в том числе и с заправкой ракет, а в случае неприбытия на КП командования – руководство боевыми действиями. Это были для меня дополнительные не менее шести 12-часовых дежурств в месяц, причём совершенно неоплачиваемые. При этом никто не снимал с меня обязанностей по обслуживанию закреплённой за мной аппаратуры, по несению дежурства в качестве дежурного техника и начальника боевого расчёта СНР.
До сих пор не изгладились из памяти первые впечатления от знакомства с СНР. В отличие от радиотехнических войск боевая позиция станции была окружена несколькими рядами колючей проволоки. К позиции, окружённой с трёх сторон лесом, подходила одна единственная бетонная дорога, упирающаяся в КПП, дежурство на котором постоянно нёс часовой, он же по совместительству и контролёр, вооружённый автоматом ППШ с двумя снаряжёнными магазинами. Сразу же за КПП справа от дороги располагалось здание ремонтной мастерской со складом запасных деталей, одноэтажный кирпичный домик с караульным помещением, библиотекой секретной литературы и комнаткой отдыха боевого расчёта офицеров. А далее бетонная дорога выходила на угол покатого кургана («бугра») длиной метров семьдесят и шириной около 35 метров, над которым возвышались оголовки вентиляционных шахт с небольшими закрытыми люками на боковой стенке. Перед западным торцом этого кургана была сравнительно больших размеров бетонная площадка, на дальней стороне которой находились какие-то пока с непонятным для меня назначением вертикально-наклонные углубления, покрытые металлом, с подъёмом на уровень площадки в сторону от «бугра». Таких углублений довольно приличных размеров было четыре и они оказались, как потом позже узнал, антеннами для передачи команд на борт ракеты и приёма сигналов от радиоответчиков ракет (каждая на своей частоте). В самом же «бугре» в большой бетонной нише я узнал антенны, их было две, необычной и невиданной мною доселе конструкции – двойные, сложенные из двух треугольников со сглаженными углами так, что в плане конструкция напоминала шестиконечную сионистскую звезду. Одна из этих конструкций вращалась перпендикулярно земле, вторая была развёрнута относительно первой на 900 и под углом в 450 относительно горизонта.
Так как СНР работала в сантиметровом диапазоне, то в качестве антенн использовались усечённые параболоиды вращения, размер которых был выбран исходя из необходимости создания диаграммы направленности нужной конфигурации. Двойная же конструкция позволяла увеличить частоту облучения цели, которая при выбранной скорости вращения антенны составляла 6 Гц. Именно с такой частотой менялась развёртка на индикаторах наведения, синхронизированная, естественно, с вращением антенн. Такое «дёргание» индикаторов СНР воспринималось очень непривычно по сравнению с плавным движением развёртки на экране индикатора кругового обзора РЛС П-10 или П-20 (30) в радиотехнических войсках.
Метрах в пятнадцати-двадцати от этих антенн в бетонном обрамлении находилась тяжёлая стальная дверь с мощными запорами. За дверью шёл бетонный коридор до конца «бугра», заканчивающийся такой же дверью, выводящей на другую сторону сооружения, в торце которого находились подземные ёмкости с запасом топлива для трёх дизель-электрических генераторов, смонтированных внутри сооружения, выхлопные трубы которых возвышались тут же.
Применённая элементная база практически и определяла геометрические размеры аппаратуры. Некоторые конструктивные решения даже с точки зрения начала 50-х годов были весьма примитивными. К числу таких решений относилась и система поддержания заданной температуры в термостатах кварцевых генераторов, коих было по шесть штук в каждом координатном шкафу (всего шкафов было 20). В качестве исполнительных элементов здесь использовались механические шаговые искатели, применяемые в то время в автоматических телефонных станциях. Так как координатная аппаратура считалась небоеготовой в случае отклонения температуры в термостате от требуемой, то и приходилось, иногда очень долго, часами, ждать, когда система регулирования «отшагает» до нормы. Очень инерционная система. Этот архаизм был устранён только в 1959 году внедрением фантастронных генераторов, что резко повышало боеготовность СНР и сократило время её ввода в боевой режим.
Своё обучение на координатной системе не удалось довести до логического завершения – сдачи экзамена на допуск к самостоятельному обслуживанию аппаратуры. Уже в декабре командиром полка мне было предложено перейти на КП полка, здесь же, за толстой стеной, на должность офицера пуска (так называлась должность).
Так уж была построена система С-25, что офицер пуска был определяющим элементом в цепи управления стрельбой. Только у него под рукой было пять кнопок «Пуск», только ему предписывалось принимать решение о моменте нажатия кнопки и посему неграмотная требовательность («давай, пускай!») стоящих «над душой», точнее за спиной, командиров могла привести и к срыву выполнения боевой задачи.
Уровень развития радиолокационной техники того времени не позволял автоматически, а следовательно, и оптимально определять момент пуска ракеты (исходя из её энергетических возможностей) по цели, летящей на определённой высоте и с определённой скоростью. Поэтому определение оптимального момента пуска производилось «в ручном режиме». Зоны пуска для разных скоростей и высот полёта цели были рассчитаны заранее, конечно, с некоторой дискретностью. Эти расчётные зоны были нанесены на специальные планшетки, из которых офицер пуска выбирал нужную и вставлял её в специальные пазы перед экраном индикатора наведения. Это был так называемый «прибор пуска ПП-32». Так как между планшеткой и экраном был зазор примерно в 1 см., то у каждого смотрящего на индикатор была своя «точка зрения», определяемая величиной параллакса. А если ещё учесть, что скорость полёта цели определялась вручную, а значит с ошибкой, то становится понятным сколь большая ответственность ложилась на правильный, с точки зрения оптимального решения, выбор момента нажатия на кнопку «Пуск». Эту задачу могли решить только хорошо подготовленные, натренированные и, я бы сказал, «чувствующие» поведение цели операторы – офицер пуска совместно с работающим за этим же индикатором офицером наведения.
Важнейшим звеном в боевой работе, обеспечивающим успешность стрельбы, несомненно являлся офицер наведения, главной задачей которого было произвести захват цели с помощью специальной ручки наведения с кнюппельным механизмом и передать её на автоматическое, а в случае неустойчивости автоматического – на ручное сопровождение. У офицеров пуска и наведения были свои пульты управления, но индикатор обнаружения был общим, что и требовало очень тесного взаимодействия и взаимозаменяемости этих двух специалистов. Для сопровождения цели в ручном режиме с пульта офицера наведения передавались соответствующим образом команды на пульты операторов ручного сопровождения (РС) в координатах азимут-дальность и угол места-дальность.
Особо подчеркну, что натренированность операторов РС у нас была столь высокой, что часто по величине ошибок сопровождения они не уступали автоматическому режиму. Комплект аппаратуры – пульты офицеров наведения и пуска с индикатором обнаружения, пульты операторов РС, устройства контроля и отображения составляли одну частотную группу и обеспечивали одновременное сопровождение и обстрел пяти целей. Таких групп в составе СНР было четыре, что теоретически обеспечивало одновременный обстрел 20 целей. Но так как для уверенного поражения одной цели назначалось две-три ракеты, а по постановщику активной помехи и все пять, то и количество одновременно обстреливаемых целей сокращалось. Стремясь повысить боевые возможности полков, при доработке СНР в 1959 году был введён новый «режим 215», предусматривающий применение ракеты 207Т со спецзарядом (мощность СБЧ составляла 20 килотонн) в случае массового налёта авиации. Для боле надёжного сопровождения этой ракеты предусматривалась параллельная работа двух каналов – по одному с первой и второй групп. Это изделие было и у нас в полку, по своим габаритам и весу (примерно те же 1000 кг) она ничем не отличалась от своих «сестёр» – 207-х изделий, но только одной буковкой «Т» вызывала определённый трепет при подходе к ней. На жаргоне, да и в технической документации, это изделие именовалось или «Татьяной», или «Фиалкой».
И ещё немного об оборудовании КП полка. Состояние и количество ракет на пусковых столах индицировалось на пульте управления дивизиона, занимавшим центральную часть нашего зала (между пультами офицеров наведения и пуска) и на пультах офицеров пуска. Состояние систем станции контролировалось отсюда же с помощью специальной аппаратуры. На КП размещались и два комплекта аппаратуры И-400 для передачи текстовой информации с КП корпуса на КП полков. Работала она неустойчиво, ею мало пользовались. На последнем году моей службы в полку я представил технические решения по повышению качества работы этой аппаратуры. Так как требовались конструктивные изменения, то мои предложения были отправлены сначала в корпус, а затем в армию. О дальнейшей судьбе их не знаю – уехал в академию. Координатная информация о целях, назначенных полку для обстрела, передавалась с КП корпуса и наносилась оператором-планшетистом вручную на типовой для всех войск (ЗРВ и РТВ) планшет, установленный тут же на КП полка.
Изучение аппаратуры шло параллельно с проводимыми очень часто тренировками по отработке навыков ведения боевой работы. Цель вводилась в радиотехнический тракт специальным имитатором, отметка от неё на индикаторах ничем не отличалась от реальной, более того, часто амплитуду сигнала умышленно уменьшали для создания обстановки, приближённой к боевой. Мой первый командир полковник В. С. Деев, под руководством которого мы и учились стрелять, очень жёстко выговаривал за допущенные промахи, так что ухо надо было держать востро.
Во время службы в полку много сил отнимали очень частые, иногда по нескольку раз за сутки, подъёмы полков по боевой тревоге, даже, правда редко, с заправкой ракет. О регулярном питании приходилось только мечтать, поэтому много офицеров страдало заболеваниями желудочно-кишечного тракта, в том числе и тяжёлыми, в двух случаях за мою службу закончившихся летальным исходом. Никто из высокопоставленных начальников и не задумывался о сохранении здоровья офицеров.
Я сужу по практическим делам, свидетелем которых был, а не по голословным заявлениям с больших трибун о заботе о сохранении здоровья личного состава Вооружённых Сил. Приоритетом была боевая готовность и если при внезапной проверке корпусной, армейской, окружной или генштабовской комиссией полк признавался не боеготовым, то участь командира полка была весьма печальной. То, что боеготовности 1-й армии придавалось со стороны руководства страны огромное значение, свидетельствует и тот факт, что вначале боевого дежурства командующим был целый генерал армии, хотя во время прошедшей войны даже фронтами командовали генерал-полковники.
Постоянное боевое дежурство на средствах полка несли сокращённые боевые расчёты – на СНР 7 офицеров, в том числе и начальник боевого расчёта, и 25—27 солдат и сержантов, а в дивизионе – два взвода по 22—25 солдат и сержантов в каждом во главе со своими командирами взводов. Управление сокращёнными расчётами осуществлялось с командного пункта полка оперативным дежурным, в подчинении которого здесь же находились дежурные планшетист и связист, а в энергетическом отсеке сооружения оператор-энергетик. Дежурный техник находился либо здесь же в сооружении, либо, с разрешения оперативного дежурного, проверял несение службы караулом, либо проводил занятия с солдатами, либо руководил хозяйственными работами по уборке территории, особенно антенного павильона и т. д.
Офицеры и солдаты сокращённого расчёта, не занятые на дежурстве, в дневное время занимались учёбой, ремонтом аппаратуры, если в том была необходимость, поддержанием порядка в залах и всякими другими неотложными делами, а в вечернее и ночное время – в своих помещениях вне сооружения. Для солдат и сержантов ещё на этапе создания объекта был построен рубленый деревянный домик с небольшим входным тамбуром, где размещался умывальник. Удобства были, естественно, на улице. Отопление помещения производилось дровами – в лесу ведь жили. Никаких телевизоров и даже радиоприёмников не было, что в некоторой степени усложняло проведение культурно-массовых мероприятий.
Оперативный дежурный и дежурный техник менялись через 12 часов, а сокращённые расчёты менялись один раз в неделю. В начале моей службы в полку смена расчётов производилась в пятницу, а затем ритуал смены «по просьбе трудящихся» стал проводиться в субботу. Ритуал этот не менялся потом годами, был скучным, очень часто даже тягостным, а при некоторых обстоятельствах вообще переставал быть похожим на чёткий воинский порядок. Заступлению на недельное дежурство всегда предшествовала помывка в бане и сбор походного чемоданчика с «дополнительным пайком» (курево, сливочное масло, колбаса, сахар и пр.). С организацией питания всегда были проблемы. Вначале мы сравнительно долго были на попечении военторговской столовой и пищу, конечно, без всяких термосов, в обычных кастрюльках привозили из столовой городка уже холодной.
Из-за низкого качества пищи, жульничества военторговских работников решили перейти на солдатский паёк (платили из своего кармана там и там), надеясь хоть здесь получить горячую пищу из свежих продуктов, но быстро разочаровались из-за применения в этой пище различных комбижиров, сушёных овощей, её низкой калорийности. Вот и приходилось брать с собой дополнительное питание, что, конечно же, подрывало и без того скудный семейный бюджет. Кстати, никаких холодильников для обеспечения сохранности продуктов на объекте не было, так что в тёплое время года приходилось иногда употреблять и уже «позеленевшую» колбасу, или отдавать её собаке, жившей под солдатским домиком.
Говоря о качестве солдатской пищи, не могу не привести и неординарный случай, произошедший весной 1961 года, как две капли воды аналогичный произошедшему в 1905 году на броненосце «Потёмкин». Мне, как начальнику боевого расчёта, старшина дежурной смены солдат принёс бачок с каким-то супом и заявил, что в нём, супе, и во втором блюде полно червей и солдаты отказываются принимать такую пищу. ЧП!
Доложил командиру полка, приехал начальник тыла подполковник К. С. Мельник. Этот старый еврей лично удостоверился в справедливости доклада, пожал плечами, что там, в части, всё съели без претензий, пообещал компенсировать дополнительным питанием в ужин. Но так ничем и не компенсировал, ни офицерам, ни солдатам.
Были объективные трудности и другого плана, усложнявшие и омрачавшие нашу жизнь. Так как фактическая укомплектованность полка офицерским составом очень часто была ниже штатной, да если ещё учесть заболевших и убывших в отпуска, то дежурство приходилось нести иногда не только через неделю, но и по две недели подряд. Единственной утехой была доставка с объекта в баню, зайти на два-три часа домой, встретиться с женой и, как тогда горько шутили, «пересчитать детей». В течение дежурства связи с семьёй никакой не было, телефоны на квартирах отсутствовали, офицерский состав оповещался сиреной, звонками громкого боя и посыльными. Информацию о семье можно было получить лишь от соседей по квартире или по дому, которые эту неделю не дежурили, но пришли на объект для проведения занятий или работ.
Жёны молодых офицеров в отсутствие мужей объединялись по интересам в различных кружках типа «кройки, шитья и вышивки», участвовали в художественной самодеятельности и, что им очень нравилось, в занятиях по гражданской обороне, где учились стрелять из винтовок боевыми патронами, бросать учебные гранаты, оказывать первую помощь раненым и т. д. Женсовет полка играл существенную роль в организации досуга женщин, абсолютное большинство которых было без работы, в городке её на всех просто не хватало, а устроиться где-то за пределами городка не представлялось возможным из-за транспортных проблем, отсутствия детского садика и школы. Нам с Таней повезло. К нашему приезду образовалась вакансия медсестры в лазарете полка и после некоторых мытарств её взяли на эту службу, теперь у неё появилась и подруга, Маша Визенько, работавшая медсестрой уже два года. Для нас это была огромная удача в финансовом плане – хоть всего и сорок пять рублей в месяц, но они были серьёзным подспорьем в нашем скромном лейтенантском бюджете.
Злоупотребляющих спиртными напитками в нашем городке не припоминается. Не было такого разгула, который начал в стране набирать обороты с начала 70-х годов и, особенно, в 80-е, когда в результате снижения уровня партийного и государственного руководства страной, стала всё яснее проявляться деидеологизация советского общества, что в условиях безбожья с неумолимой силой вело к деградации наиболее неустойчивой части населения, в первую очередь, молодёжи.
Хлеб насущный в городке добывали, в основном, в единственном на весь городок маленьком магазине военторга, завозившем продукты и кое-какие промышленные товары всего один раз в неделю, по четвергам. Женщины очередь занимали часто с вечера накануне дня завоза, ибо завозимых продуктов на всех не хватало. Стремясь хоть как-то облегчить решение продовольственной проблемы, на овощном складе полка закладывалось некоторое количество картошки для реализации семьям офицеров. Но картошка, к сожалению, заканчивалась уже в марте, а других овощей мы и не знали. Некоторые офицеры, живущие в отдельных домиках, занимались разведением кроликов, многие обзаводились и собственными огородиками во дворах. Мне, например, удалось раскопать небольшой клочок земли, где даже выращивал огурцы. Получалось. Бывая в частях корпуса в летнее время постоянно наблюдал вереницы офицеров-велосипедистов, едущих на обед домой с большими авоськами на багажниках с травой для кроликов. Везде были сходные условия и по добыванию хлеба насущного и по решению транспортных проблем.
Долгое время, если мне не изменяет память, до 1959 года, в полках 1-й армии не было принято представлять отгулы за выходные дни, проведенные на боевом дежурстве. Тем более речи не шло о денежной компенсации. Вот и получался в месяц всего один, максимум два выходных дня. По полкам армии всё громче шёл ропот о незаконности лишения офицеров их законных выходных, хотя в действительности в то время не было никаких законов, регламентирующих воинскую службу. Все командиры ссылались на какое-то положение о ненормированном рабочем дне офицера, оправдывая таким образом непредставление выходного дня каждую неделю. «Тихий бунт» закончился тем, что за неиспользованный выходной день стал представляться отгул и была назначена какая-то смешная денежная компенсация за дни несения боевого дежурства.
Поездки за пределы городка были редкими по причинам отсутствия выходных, денежных средств и транспорта. Если намечалась покупка тяжёлой и объёмной вещи, то зимой, например, поступали просто. К первому автобусу из Боровска (около 5 часов утра) с собой брали санки, которые на нашей остановке (5 км от городка) закапывали в снег и уже налегке достигали Москвы. На обратном пути загружали на вызволенные из-под снега санки приобретения и тащили их по промёрзшей бетонке. Так я привёз, например, швейную машинку, которая долгое время потом сопровождала нас во всех переездах и на всех квартирах.
Положение стало меняться к лучшему, когда в полках по единому типовому проекту стали строить, хотя и хозспособом, домики для боевых расчётов, в которых были отдельные помещения для офицеров и солдат, общая прихожая, тёплый умывальник. Теперь уже в нашем помещении койки стояли в один ярус, появился стол со стульями, тумбочки у каждой койки, на окнах – тюлевые шторы. И, главное, карточные игры стали более «тайными» – солдаты были рядом и у многих офицеров проснулись понятия о приличиях. Конечно, многое зависело от начальника боевого расчёта; когда я стал официально исполнять эти обязанности, то старался карточные игрища исключить. Реально стали больше играть в шахматы, даже в мои дежурства устраивали совместные с солдатами своеобразные турниры. Обстановка в боевом расчёте от таких дружественных игр только улучшалась.
Зимой 1958—59 годов в рамках отработки технических решений по модернизации системы С-25 на СНР нашего полка, определённой головным объектом, была существенно доработана координатная система, система опорных напряжений, а для обеспечения более эффективного поражения целей в условиях применения противником пассивных помех была внедрена совершенно новая аппаратура селекции движущихся целей (СДЦ). В этот период на объекте постоянно находились разработчики аппаратуры и их руководители. Здесь я впервые встретился с заместителем главного конструктора В. И. Марковым, бывавшего иногда у нас.
Значительно позже, после окончания академии, мне пришлось очень часто соприкасаться с ним при работе в различных комиссиях, а потом и работать (после увольнения из армии) под его руководством как с директором НИИ дальней радиосвязи (НИИДАР) и заместителем министра радиопромышленности в ходе создания средств дальнего обнаружения системы ПРО А-35. Разработка системы С-25 производилась в конструкторском бюро под руководством будущего академика Н. А. Расплетина. Значительная часть аппаратуры станции разрабатывалась и производилась на Кунцевском радиозаводе.
С введением аппаратуры СДЦ начались её испытания в реальных условиях, для чего в сектор обзора СНР входил постановщик помех (это был, как правило, ТУ-4), оборудованный специальным автоматом для выстреливания перед собой с определённым темпом пакетов из металлизированного стекловолокна. Пакеты, длиной около 10 см, должны были после отстрела рассыпаться на отдельные волокна и создавать, таким образом, настоящее облако, создающее на экране радиолокатора сплошную засветку, на фоне которой отметка от цели не наблюдалась (маскировалась). При включении аппаратуры СДЦ сплошная засветка убиралась, на экране наблюдался только передний фронт помехового облака и, довольно устойчиво, все цели, летящие под прикрытием помехи. А это уже обеспечивало более эффективную стрельбу по ним. В качестве побочного и очень нежелательного проявления разбрасывания стекловолокна по огромным площадям было то, что стекловолокно вместе с травой поедалось домашним скотом и являлось, таким образом, причиной их болезней. Поэтому таких испытаний в других полках после модернизации их СНР старались не проводить. Сомнений в работоспособности установленной аппаратуры не было.
При эксплуатации самой аппаратуры вдруг обнаружились и весьма серьёзные упущения разработчиков – в блоках с ртутными линиями задержки на внутренних поверхностях блоков перекатывались в больших количествах шарики ртути. Оказалось, что разработчики для поддержания постоянного давления внутри линий задержки при изменении температуры окружающей среды, предусмотрели дренажные отверстия, через которые и выходили пары ртути при нагреве аппаратуры. Недоработка была быстро устранена установкой на дренажные отверстия для сбора конденсированных паров ртути резиновых чехольчиков, тут же окрещённых у нас названием весьма распространённого изделия.
Существенной доработкой системы явилось введение режима «215» для применения ракеты 207Т со спецзарядом, о чём я упомянул выше. В результате модернизации боевые возможности системы, даже только по приведенным мной примерам, конечно же, возросли. Следует добавить, что досягаемость по высоте была доведена до 25, а затем и до 27 км, хотя дальность стрельбы осталась практически прежней – 35 км.
Тренировки шли непрерывно. Боевые расчёты зенитно-ракетных дивизионов практически отрабатывали в полном объёме весь комплекс задач по подготовке ракет к пуску. На СНР отрабатывались вводные по действиям боевого расчёта в случае возникновения различных неисправностей. Особое внимание уделялось расчёту КП – офицерам наведения и пуска, операторам ручного сопровождения, умению оценивать техническое состояние аппаратуры СНР по результатам проведения функционального контроля, своевременному реагированию на изменение воздушной обстановки, состояния ракет и т. д. Заключение о готовности полка к боевым стрельбам давал командир корпуса по результатам работы комиссии по проверке так называемой предстрельбовой подготовки.
Мне самому пришлось участвовать в проведении стрельб дважды: в августе 1959 года и в июле 1961 года. В обоих случаях организационные вопросы решались одинаково. Полк выезжал почти в полном составе, на месте постоянной дислокации оставались только караулы, тыловые подразделения и немного офицеров для несения внутренней службы и присмотра за боевыми объектами. Эшелон формировался на запасных путях Павелецкого вокзала Москвы. Для перевозки полка выделялись «вагоны людские крытые четырёхосные» («теплушки») и открытые платформы для перевозки автомобильной техники, тылового имущества и дров. Да, да – дров, которые везли на юг для обеспечения топливом полигона в зимние месяцы. Своих лесов в Астраханской области нет. Офицеры, как и солдаты, размещались в теплушках, оборудованных нарами в два яруса. Матрасы, кое-какую мебель и утварь (столы, табуреты, бачок для воды, столовую посуду и др.) обеспечивал полк. В те годы классных вагонов даже для офицеров не выделялось, что создавало много проблем в бытовом плане. Вот и приходилось иногда удерживать за руки товарища, которому приспичило отправить естественные надобности и выставившего оголённое «орудие труда» из проёма вагона. Как говорится, и смех и грех, но что было делать, когда эшелон делает перегоны километров по 200—300, особенно в степях за Волгой. Не дотерпишь. А что делалось на остановках? Это был санитарный ужас. Все выскакивали из теплушек, и офицеры и солдаты, и бегом в ближайшие хилые кустики, в которых «отработал» уже не один эшелон до нашего, так что вспоминалась мне такая же загаженность остановок или стоянок в ходе перенесённой в войну эвакуации. И так туда и обратно – в обе мои поездки в КапЯр. На остановках же по вагонам разносили и бачки с пищей, приготовленной на ходу поезда нашими полковыми поварами. У нас у каждого был котелок, куда и «насыпалось» первое и второе, и фляжка с запасом воды. Никаких тарелок не полагалось. Сухих пайков тоже не было. Конечно, кое-какие продукты мы для себя заранее покупали.
Вот, наконец-то, и железнодорожная станция Капустин Яр. Сразу в глаза бросилось хаотичное нагромождение дров, привезенных нашими предшественниками и не менее хаотичное, на большой площади, нагромождение искорёженных фрагментов ракет, самолётов-мишеней и прочей металлической всякой всячины. Жить нам предстояло в открытой степи, в палаточном городке, метрах в пятистах от СНР, размещённой здесь в кирпичном здании, а не в бункере, как у нас под Москвой.
Нам предстояло пробыть на полигоне целый месяц и впечатлений за это время набралось предостаточно. К нашему прибытию полигон готовился к проведению исследовательской боевой стрельбы по постановщику активной помехи в надежде получить необходимые данные для корректировки правил стрельбы и разработки технических предложений по доработке СНР в части повышения эффективности её работы. В качестве постановщика помех использовался снятый уже с вооружения бомбардировщик ТУ-4, копия американского Б-29 – «летающей крепости». К этому времени в войска им на смену поступали реактивные ТУ-16, так что списанные самолёты (в том числе и истребители МиГ-15 и др.) использовались не только для обучения расчётов зенитно-ракетных войск в стрельбе по реальным целям, но и для проведения научно-исследовательских работ. На постановщик активной шумовой помехи согласно правил стрельбы назначалось аж 5 ракет – такова была плата за сложность борьбы с подобными целями в виду их особой значимости (опасности). Стрельбы по реальным целям проводились, как правило, рано утром. Солнце ещё только-только всходит, небо чистое-чистое; видимость большая даже без бинокля. Для высоких гостей рядом с СНР была специально оборудована площадка с оптическими средствами наблюдения за процессом стрельбы.
Картина, конечно, впечатляющая – стоящие на столах ракеты-«минареты» и затем одновременный старт четырёх ракет и через пять секунд – пятой (так полагалось по Правилам стрельбы), как бы вдогонку, с оглушительным грохотом и облачками пыли и гравия, слышимым даже на большом расстоянии. В безоблачном небе по инверсионному следу прослеживается траектория полёта каждой ракеты, стремительно сближающихся с еле видным в далёком небе самолётом-мишенью.
Взрывы боевых частей ракет были хорошо видны, а ТУ-4 как шёл, так и идёт, не сворачивая. Вот и израсходовали пять ракет на одну цель, а где результат? Потом нам сообщили, что после обстрела активная шумовая помеха исчезла, а самолёт стал прекрасно виден на индикаторах обнаружения. По-видимому, какие-то повреждения самолёту были нанесены, но добивался он уже вне зоны обстрела специально (во всех случаях стрельбы по реальным целям) барражировавшим истребителем-перехватчиком.
С самого первого дня началось ознакомление с объектами полигона, приём аппаратуры и оборудования по их фактическому состоянию. После приёмки проводились ремонтно-восстановительные работы в объёме выявленных недостатков. Мы были заинтересованы в том, чтобы как можно больше выявить неисправностей, способных повлиять на результаты предстоящей стрельбы. На этом этапе офицеры – инструкторы полигона наблюдали, как бы со стороны, за ходом этих работ, а вот непосредственно перед проведением стрельб контроль за подготовкой аппаратуры и оборудования был очень жёстким со стороны полигона, добивались буквального выполнения требований руководящих документов по организации эксплуатации техники и ведению боевой работы. Невыполнение требований инструкции по эксплуатации грозило отстранением полка от боевой стрельбы, а с этим никто «шутить» не хотел, слишком велики были бы негативные последствия. От офицеров наведения и пуска дополнительно требовалось знание методов наведения ракеты на цель, физических основ работы следящих систем в контурах захвата и сопровождения цели и ракеты, умение быстро принимать решение в случае потери сопровождения, знание порядка обстрела, выбора оптимального момента пуска и, конечно же, взаимозаменяемость при боевой работе. Это далеко не полный перечень вопросов, по которым надлежало отчитаться. У меня с этим проблем не было ни в 1959-м, ни в 1961 году.
На КП полка все команды, доклады и действия номеров боевого расчёта, начиная от командира полка и кончая оператором ручного сопровождения, записывались на магнитофон с привязкой по времени. Руководителями стрельбы (стреляющими) могли быть назначены командир, начальник штаба и главный инженер полка, а так же начальник СНР. Причём, стреляющего мог назначить полигон непосредственно перед стрельбой, поэтому к такому повороту событий готовились все указанные должностные лица. И вот финишная прямая. Все теоретические разговоры закончены, на КП воцарилась непродолжительная тишина, прерываемая докладом планшетиста о получении информации об обнаружении цели РЛС ближней разведки, имеющих большую дальность обнаружения, чем дальность обнаружения СНР (всего 75 км).
Боевой цикл начинается от команды стреляющего: «Подготовить …ракет! Цель уничтожить двумя (тремя) 1-й, 2-й (3-й или 4-й) группам. Стрельба залпом!». Последнее означает передачу управления стрельбой офицеру пуска 1-й группы (предварительно стреляющий получает доклады от офицеров пуска о готовности к стрельбе), по команде которого при нахождении цели на оптимальной дальности и нажимаются кнопки «пуск» на соответствующих пультах. Исходя из конкретной воздушной обстановки во власти стреляющего изменить порядок стрельбы (например, вместо стрельбы залпом, можно назначить стрельбу очередью с одной группы или нескольких групп) для достижения максимального эффекта по поражению целей и экономии ракет. Здесь не буду отвлекаться на рассмотрение этих специфических вопросов, ответ на которые содержится в «Правилах стрельбы…».
В 1959 году у нас было три стрельбы: одна по имитированной цели, вторая – по «уголку» (радиолокационному отражателю, спускающемуся на парашюте) и третья – по МиГ-15. Смысл стрельбы по имитированной цели заключается в том, что в тракт обнаружения вводится радиолокационный сигнал от специального устройства-имитатора целей, характеристики которого по амплитуде отметки и параметрам траектории ничем не отличаются от реальной цели. Ракеты же выпускаются настоящие боевые по таким же правилам, как и при стрельбе по реальной цели, но фактически в пустоту, именуемую «условной точкой». Оценка качества стрельбы производится по величине промаха в момент выдачи на ракету команды на подрыв боевой части (БЧ). При такой стрельбе подрыв БЧ происходит позже точки встречи с имитированной целью. Дело в том, что в момент выдачи этой команды на ракете включается радиовзрыватель, который и должен выдать команду на подрыв БЧ при превышении отражённым от цели сигналом установленного порогового уровня. В зависимости от размера цели, а точнее от величины её эффективной отражающей поверхности, величина отражённого сигнала будет разной и, следовательно, дистанция подрыва тоже. При стрельбе в условную точку никакого отражённого (от реально несуществующей цели) сигнала быть не может, поэтому радиовзрыватель остаётся во «взведённом» состоянии, а ракета продолжает полёт до срабатывания временного самоликвидатора, запускаемого фактически при старте ракеты, либо барометрического датчика, срабатывающего на заданной высоте при падении ракеты. Так что БЧ должна обязательно взорваться, а ракета разрушиться ещё до падения на землю. При стрельбе по «уголку», а равно как и по реальной цели, подрыв БЧ ракеты производится в соответствии с описанным алгоритмом, а разлетающиеся в конусе поражающие элементы (шарики) производят те или иные разрушения летательного аппарата.
Наиболее ненадёжными элементами в радиотехнической аппаратуре в то время, да и много лет спустя, оставались радиоэлектронные лампы. Изготовитель ламп гарантировал некоторый срок их службы, основываясь на своих данных по минимальной наработке на отказ. Поэтому указанный в паспорте на лампу срок службы часто был фактически занижен, но именно этот срок и был взят как определяющий фактор повальной замены ламп во всей аппаратуре одновременно, причём в инструкциях по эксплуатации периодичность замены ламп иногда указывалась ещё ниже паспортной для получения якобы большей надёжности. Помню большое количество коробок, загруженных безжалостно изъятыми из аппаратуры работоспособными лампами.
И что же получали после повальной замены радиоламп? А то, что в ходе последующих включений станции только тем и занимались, что заменяли только что установленные лампы, оказавшиеся неработоспособными. И опять со склада брали новые. Каков был в итоге расход ламп? Наблюдательные и грамотные техники в своих «загашниках» держали часть накануне изъятых из аппаратуры ламп для замены отказавших новых. Потом наступило некоторое прозрение, периодичность замены ламп довели сначала до паспортных значений, а затем и больших. Чёткого понимания трёх этапов жизни любого радиоэлемента – приработки, нормальной эксплуатации и старения тоже не было.
СНР Б-200 не являлась системой непрерывного действия. Она включалась на сравнительно малое время, причём имела ограниченные возможности мгновенной оценки её технического состояния, т.е. её боеготовности на самом деле. Поэтому и стремление укомплектовать аппаратуру новыми, не бывшими в эксплуатации, лампами было понятным с точки зрения получения максимально возможного коэффициента боевой готовности при включении аппаратуры. Но как оказалось, в подобных системах «новое» не означает лучшее по сравнению с элементами, прошедшими этап приработки. Было и ещё одно важное обстоятельство – убедить в нерациональности повальной замены радиоламп не только командиров и начальников, зачастую тупо стоящих на позиции, что новая лампа обязательно должна работать лучше, потому что она новая, но и эксплуатационный персонал. Понимание этих принципов шло очень медленно.
Почти через 20 лет мне пришлось столкнуться с этими же несуразностями и буквально ломать устоявшиеся стереотипы, например, на станциях 5Н11 системы ПРО А-35. Сюда чисто механически была перенесена из системы С-25 описанная здесь методология, хотя принципы построения аппаратуры СРЛС 5Н11 и непрерывность оценки технического состояния устройств позволяли производить ремонт, в данном случае замену радиоламп, исходя из технического состояния аппаратуры, т.е. по мере их отказа. Некоторые вопросы организации эксплуатации СНР Б-200 были решены, на мой взгляд, весьма разумно. Например, обслуживание и ремонт антенных систем специализированной бригадой корпуса с привлечением представителей завода-изготовителя. Есть и другие примеры.
Здесь же, на Б-200, примерно году в 59-м впервые увидел и первые шаги по защите личного состава от СВЧ-излучений. Место для курения на позиции СНР было оборудовано напротив выхода из сооружения на углу антенного павильона. Включение передатчиков курильщиками «контролировалось» по загоранию неоновой лампочки в руке. Но это было скорее для развлечения, чем для использования в качестве сигнала об опасности излучения. И только с получением директивных документов были откорректированы соответствующие инструкции и приняты организационные меры по исключению нахождения людей в зоне облучения, в частности по переносу курилки на обратную сторону сооружения, по запрещению настройки передатчиков с открытыми дверями и др.
Артиллерийская (впоследствии Военная инженерная) радиотехническая Академия Советской Армии имени Маршала Советского Союза Говорова Л. А. была создана в 1946 году на базе Высшей школы ПВО Красной Армии для подготовки высококвалифицированных инженерных кадров для развивающихся войск ПВО страны. В годы моей учёбы (1961—1966) в составе академии было четыре факультета, готовивших наших специалистов для зенитных ракетных и радиотехнических войск, систем автоматизированного управления и вычислительной техники и других, а также 5-й факультет – для подготовки специалистов армий стран Варшавского Договора (ГДР, Польши, Венгрии, Румынии, Болгарии, Албании), Китая и Вьетнама. В связи с ухудшением межгосударственных отношений с Албанией слушатели из этой страны в 1962 году покинули академию. Я был зачислен на 3-й факультет «вычислительных средств и автоматизированных систем управления». Наш курс в академии был самый большой, более ста человек. Да и факультет был, пожалуй, самый многочисленный по вполне понятной причине – войска стали насыщаться ЭВМ и АСУ, для эксплуатации которых и участия в их разработке требовались высоко подготовленные инженеры и научные работники.
Программа подготовки инженеров на нашем факультете предусматривала широкое и углублённое изучение всех математических дисциплин: математического анализа, математической статистики, линейной алгебры, теории вероятностей, теории игр и др., основ построения вычислительной техники, языков программирования, теории и практики построения ЭВМ и АСУ и т.д., конечно, наряду с изучением дисциплин, имеющих отношение к разработке и эксплуатации радиолокационных, зенитно-ракетных комплексов и систем вооружения. На первом курсе основное время занимали общеобразовательные предметы, в том числе физика, математические и общественно-политические дисциплины. Опять пришлось изучать историю КПСС; отличие от училищной программы состояло в более толстом учебнике и лекторе, бородатом (что было весьма необычно) полковнике Каплине. Нового в этом предмете ничего не познал, но надо было зубрить – такие предметы логическому запоминанию не поддаются, да и оценку требовалось иметь высокую.
Заметный след в моём образовании оставили «основы научного коммунизма», изучаемые нами на втором или третьем курсах под руководством преподавателя той же кафедры №1 (История КПСС) полковника Яслева. Этот малого роста «политический» полковник мог разговаривать только цитатами из официального учебника или, что бывало очень часто, целыми абзацами из передовиц газеты «Правда». Как ему удавалось заучивать слово в слово такие, как правило, незапоминающиеся нормальными людьми тексты, мне до сих пор не понятно. Я бы, конечно, забыл эти детали и самого преподавателя, если бы не один эпизод.
Маршрут движения трамвая №25, которым добирался с Холодной Горы, где жил, до академии, проходил по кругу около железнодорожного вокзала и каждый день с задней площадки трамвая читал один и тот же текст, образованный огромными красными буквами на крыше Управления Южной железной дороги: «Нинешне поколиння радянских людей житемо у коммунизми» («Нынешнее поколение советских людей будет жить в коммунизме»). Настолько я выучил это утверждение из программы КПСС, настолько оно глубоко разбередило мою душу светлой перспективой, что стало вырываться наружу разными вопросами.
На одном из семинаров я и задал Яслеву первый вопрос из этой серии: «Что понимать под нынешним поколением: наших родителей, нас, наших детей или всех вместе?». Надо было видеть пытавшегося ответить «лектора», но здесь ему не помогли ни передовицы «Правды», ни его учебники. Ну никак он не мог открыто признать демагогичность этого лозунга, не позволял статус партийного преподавателя. Действительно, вопрос очень сложный и без чёткого разделения понятия «поколение» на биологическую, социальную или историческую форму приведенное выше «изречение» становится верным «для всех времён и народов», а потому и по сути демагогическим. К счастью, на кафедрах общественных наук были и другие преподаватели, благодаря которым я полюбил философию и политэкономию.
Важной вехой нашей профессиональной подготовки являлась более чем месячная стажировка в 45 СНИИ (г. Бабушкин) и на радиотехнических предприятиях г. Загорска (ныне Сергиев Посад) и Минска. В 45-м институте в это время заканчивался монтаж и начиналась настройка ЭВМ 5Э92б. В академии мы имели возможность видеть работающей только очень примитивную ламповую ЭВМ «Урал-2» со смешными (по сравнению с 5Э92б) техническими характеристиками. Быстродействие новой ЭВМ составляло около 500 тысяч операций в секунду против 100 у «Урал-2», она имела огромную оперативную и долговременную память на ферритовых элементах, магнитных барабанах и магнитных лентах. В конструкции ЭВМ использовались только полупроводники, занимала она сравнительно большую площадь и требовала для своей работы стабильных источников питания, объёмной и сложной системы обеспечения установленного (в довольно жёстких рамках) температурно-влажностного режима.
Разработана ЭВМ в институте точной механики и вычислительной техники (ИТМ и ВТ) имени академика Лебедева, а производство было организовано на радиотехническом заводе в Загорске. На этом предприятии был очень резкий контраст между исключительной чистотой в сборочных цехах, занимавшихся изготовлением модулей, плат, блоков и т. д. и какой-то «алхимией» в пристройке к зданию, где производились ферритовые колечки для запоминающих устройств. Здесь работали мельницы по размалыванию ферритовых материалов в порошок, из полученной «муки» штамповались колечки диаметром около двух миллиметров; но больше всего запомнилась ферритовая пыль на полу и лужи с грязной водой. Не удивительно, что в брак уходило до 80% колечек при проверке их на специальном стенде в чистом цехе.
Изучая в 45 СНИИ принципы построения этой ЭВМ, конструкцию, алгоритмическое обеспечение, сопрягаемые устройства, систему обслуживания и ремонта, а на заводе-изготовителе – технологический процесс её создания, мы, что называется, «прониклись и вдохновились» уважением к такой сложной вычислительной системе. Правда, мы официально совершенно не информировались о предназначении этих ЭВМ, о местах их установки и сопряжения с конкретными радиотехническими и электронными устройствами. В то время все объекты создаваемой системы ПРО А-35, для которой и предназначались эти машины, находились в стадии строительства, монтажа и настройки и сведения об этих работах были строго засекречены. К слову сказать, только на узле дальнего обнаружения и Главном командно-вычислительном пункте системы ПРО в Кубинке предполагалось и потом было установлено 8 ЭВМ 5Э92б, а на каждом противоракетном центре – по две машины.
Минский радиозавод, куда мы переехали из 45-го института, в то время производил телевизоры типа «Горизонт», ЭВМ средней производительности «Минск-22» и другую продукцию народного потребления. Очень приятное впечатление произвёл завод чистотой в производственных цехах, работой конструкторского бюро, богатой технической библиотекой и, главное, техническими характеристиками и внешним видом производимой продукции.
После прохождения положенных при прибытии на режимный объект формальностей я был допущен на приемную позицию секторной радиолокационной станции (СРЛС) 5Н11. Из района жилого городка, с дороги Кубинка – Наро-Фоминск, хорошо просматривалась лишь громада приемной антенны, возле которой виднелись два высоченных подъемных крана, а на самом сооружении ползали, как маленькие букашки, рабочие-монтажники. На 1-й СРЛС уже заканчивался монтаж фильтр-укрытия, а на 2-й – еще продолжался монтаж линеек антенного полотна.
Кстати, автобусная остановка на Наро-Фоминском шоссе официально именовалась «Меховая фабрика» и в ответ на недоуменные вопросы любопытных проезжающих, некоторые офицеры, чему я и сам был свидетелем, отвечали, что, мол, на фабрике выделываются кожи больших животных и для просушки и отбеливания натягиваются на рамы, расположенные на сооружении. Внешний вид фильтр-укрытия располагал к такому «армейскому» юмору.
Меня переназначили начальником комплекта устройства измерения координат (УИК), так что с этим назначением я «вырос» на целый этаж (УИК располагался на 3 этаже). Именно на этом устройстве началось познание мною принципов построения и работы УИК и СРЛС в целом.
В соответствии с первоначальным проектом на две СРЛС предполагалось иметь 16 УИК для одновременной работы по 32 целям, однако было смонтировано всего 4 комплекта. В дальнейшем так и не удалось реализовать идею о существенном улучшении точности измерения координат баллистических целей (БЦ) по сравнению с трактом автоматического обнаружения (АО). Немного лучше работали ЭВМ в системе автоматического управления (САУ), Но и они были приняты только после проведения заводских (конструкторских) испытаний первой СРЛС.
Несмотря на некоторые режимные ограничения, мне удалось за довольно короткое время изучить функциональные схемы устройств коммутации измерителей (А33К), коммутации спектроанализаторов (А31В), системы автоматического управления (А34А), устройств формирования имитационного (А34Е) и контрольного (А350К) сигналов. Это было необходимо для более полного понимания роли и места УИК в функциональных завязках в составе СРЛС и, в том числе, с вычислительным комплексом узла (А300).
Уже в 1967 году были организованы круглосуточные дежурные смены из представителей части, разработчика и монтажных организаций для обеспечения функционирования аппаратуры с целью её отладки и настройки, выявления слабых мест, набора статистики по её надежности, отработки инструкций по эксплуатации (ИЭ). С самого первого включения выявилось большое число замечаний по надежности работы аппаратуры, значению величин контролируемых параметров и допусков на них, удобству эксплуатации и безопасности, ремонтопригодности, методикам проведения регламентных работ и т. д.
Все замечания фиксировались в «Журнале замечаний заказчика», а вынужденные отклонения от технической документации – в «Журнале отступлений от технической документации». По записям в этих двух журналах ежеквартально выпускались перечни так называемых «нулевых» доработок. 94% всех доработок аппаратуры СРЛС было проведено по результатам автономной настройки и заводских испытаний, что вылилось почти в 350 бюллетеней (по всем устройствам) для улучшения эксплуатационно-технических характеристик устройств станции.
К слову сказать, вопрос обеспечения надежного функционирования аппаратуры с целью приведения в соответствие состояния СРЛС заданным тактико-техническим требованием как возник ещё при первых включениях, так и не сходил с повестки дня весь последующий период эксплуатации, по крайней мере, по некоторым устройствам.
Конструкторские (заводские) испытания первой СРЛС 5Н11 Принятые промышленностью меры по интенсификации работ по настройке аппаратуры и отладке боевых программ позволили создать условия для проведения комплексных работ, а в 1968—69 годах – заводских (конструкторских) испытаний. Испытания шли очень тяжело. Это было связано, в первую очередь, с несоответствием большинства устройств требованиям, заданным в технических условиях (ТУ). Поэтому корректировки ТУ на устройства носили практически массовый характер.
Оценка характеристик производились по специально запускаемым в интересах системы ПРО ИСЗ серии «Космос» типа ДСП-1ю с заданной эффективной поверхностью рассеяния (ЭПР). Позже стали запускаться ИСЗ, состоящие из набора сферических пассивных отражателей с ЭПР, значительно меньшей, чем у ДСП-1ю. Траектории ИСЗ, пригодные для оценки потенциала и точностных характеристик РЛС, отбирались по величине параметра эфемериды. В начале заводских испытаний были большие трудности по обработке координатной информации СРЛС и сравнения ее с эталонной траекторией ИСЗ, построенной по данным наземных средств слежения и траекторных измерений. В дальнейшем, по мере ввода в строй специального пункта обработки информации (СПОИ) в 45-м СНИИ, требуемые расчеты стали производиться более оперативно и качественнее.
Получаемая информация по результатам проводок ИСЗ использовалась также для предварительной калибровки комплексной математической модели станции (КИМС), разработка которой шла в 45-м СНИИ очень интенсивно. Здесь необходимо отметить, что в состав рабочих групп по оценке ТТХ СРЛС (рубежи обнаружения, точностные характеристики, разрешающая способность, частота ложных тревог, помехозащищенность, функциональные контроли и др.) привлекались почти все офицеры отдела боевых алгоритмов и программ ...
В процессе заводских испытаний всплыли многие вопросы помехозащищенности СРЛС. С заданной в ТТЗ шумовой помехой разработчик справился, как мне кажется, удачно, введением системы упреждающей регулировки порога на ячейках А-313С314, принцип работы которых по нашей просьбе изложил главный конструктор с мелом у доски. Периодически обнаруживаемые мощные ионизированные области в ближнем космосе – «Северное сияние» – заставили задуматься о сохранении хотя бы части сектора, в котором можно было обеспечить обнаружение и сопровождение баллистических целей в соответствии с требованиями ТТЗ. Так немного позже появилась аппаратура «Маска» и специально предназначенная для этих целей отдельная ЭВМ – машина помеховой обработки (МПО).
Радиоизлучение в виде шумовой помехи, воздействующей только на первую СРЛС, исходящее от источника в созвездии Кассиопея, было удачно использовано для постоянной проверки функционирования приемных каналов и оценки сохранения юстировки приемного АФУ. Расписание входа Кассиопеи в сектор обзора было внесено в инструкцию по эксплуатации на приёмное устройство. А вот выявленные помехи типа «Дождь» от связных и радиорелейных радиостанций, а так же от авиационных радиовысотомеров, требовали принятия не только технических решений, но и, прежде всего, организационных мер. Особую опасность представляли радиовысотомеры малых высот типа РВ-УМ, сигнал от которых на гармониках, совпадающих с рабочими частотами СРЛС, приводил к завязке ложных траекторий.
Нужно сказать, что на государственные испытания был предъявлен головной комплекс системы А-35 в составе ГКВЦ, первой СРЛС 5Н11, ОПРЦ (в половинном составе), технической базы и системы передачи данных. По всем средствам системы, а так же по инженерно-строительному комплексу, связи и др. были назначены подкомиссии в составе Государственной комиссии. Председателем подкомиссии №5 (по СРЛС) был назначен главный инженер управления ПРО и ПКО (в.ч. 68003) генерал-лейтенант Василий Александрович Едемский.
Проведенные приёмо-сдаточные испытания закончились подписанием 28 апреля 1972 года формуляра и акта о приёме станции в эксплуатацию.
... наше научное и военно-политическое руководство оказалось перед сложнейшей проблемой, связанной с дальнейшей судьбой системы А-35. Дело в том, что она проектировалась под задачу борьбы с состоявшими тогда на вооружении стратегических наступательных сил США моноблочными баллистическими ракетами типа «Титан». Это означало, что перехвату подлежали две цели – собственно боеголовка и головной обтекатель ракеты. Вопрос о селекции боевого блока не стоял – просто стреляли и по боголовке и по обтекателю. Теперь же ситуация резко осложнилась – «супостат» стал активно перевооружаться на МБР с многозарядными разделяющимися головными частями, оборудованными дополнительно ещё и средствами преодоления ПРО. Радиолокационные средства дальнего обнаружения не могли отличить боеголовки от ложных целей, требовались новые решения. Поэтому на СЛРС началась модернизация боевых программ, разработка усовершенствованной боевой программы (УОБП), способной обеспечить ОПРЦ необходимой информацией в изменившихся условиях.
Узел дальнего обнаружения в составе двух СРЛС был введен в круглосуточный боевой режим с целью обнаружения и выдачи информации обо всех космических объектах в секторах обзора. Кроме того, на обслуживающий персонал возлагались обязанности по сбору статистической информации о надежности работы аппаратуры и оборудования, проведению регламентных работ в соответствии с действующими инструкциями по эксплуатации с целью понять что хорошо и что плохо в организации обеспечения работоспособности техники, в организации ремонта и обеспечения ЗИП, в составе боевых расчетов и групп регламентных работ, в организации питания и отдыха эксплуатационного персонала и по целому ряду сопутствующих вопросов. Собранная статистическая информация являлась основой для составления годовых отчетов о функционировании аппаратуры и оборудования. Отчеты представлялись головному разработчику станций (НИИДАР) и в в.ч.75555. Это была очень объемная, кропотливая и ответственная работа.
Одновременно пришлось участвовать и в решении задач, как тогда говорили, «государственной важности». Речь идет об объектах системы ПРО А-35 не только об уже сооружаемых и вводимых в строй, но и о проектируемых. Система ПРО задумывалась для защиты от баллистических ракет (БР) Москвы и центрального промышленного района в радиусе примерно 300—350 км и предусматривала создание кругового радиолокационного поля. Предполагалось наряду с Кубинским узлом ДО в составе двух секторных РЛС 5Н11, выведенных уже на заводские испытания и начинающимся строительством Чеховского узла в составе двух СРЛС 5Н11у, создание РЛС в Солнечногорске (объект 2551) и в Истре. Одной из задач нашего отдела СДО являлось рассмотрение и выдача заключений на эскизные проекты, представленные разработчиками РЛС, что мы и делали совместно с офицерами 5-го управления генерала М. И. Ненашева в 4-м ГУ МО. Кстати, к будущему объекту 2551 к тому времени уже были проложены бетонные дороги, но пока они использовались только местным населением и для отработки навыков вождения автомобиля молодыми водителями.
В начале 70-х годов концепция подмосковной ПРО начала пересматриваться и в целях экономии средств было принято решение «довести до ума» Кубинский и Чеховский узлы, прикрывающие реально существующие на то время ракетоопасные направления, а Солнечногорский и Истринский узлы не строить. Такому же секвестру подверглись и противоракетные центры; решено было оставить только четыре (Наро-Фоминск, Загорск, Клин, Нудоль-Шарино) по 16 противоракет на каждом из них (Договором по ПРО 1972 года каждой из сторон – СССР и США – разрешалось иметь не более 100 противоракет).
В эти же годы становления нашей системы ПРО уровень подготовки инженеров Управления (в.ч.75555) был достаточно высок, а вместе с ним и авторитет самого Управления, так что нас рассматривали уже и как своеобразную научную организацию. Все авторефераты по «ПРОшной» тематике из НИИ, ВВУЗов присылались к нам для получения отзывов и, конечно же, ни одному из соискателей не хотелось получить отрицательную оценку своего труда.
Меня же все чаще посещала крамольная мысль о состоятельности системы А-35 как надежного оружия вообще. И вот почему. Согласно ТТЗ на СЛРС частота ложных тревог не должна превышать одной за 28 часов. На государственных испытаниях среднее время между выдачей ложных тревог было получено примерно 550 часов (23 суток). Это означает, что в среднем раз в месяц система А-35 должна будет выпускать по крайней мере две противоракеты по несуществующей реально баллистической цели. Каковы будут последствия такой стрельбы? Непредсказуемы.
Помню начало опытного дежурства (я тогда служил уже в Управлении ПРО), когда по ложной информации пошли целеуказания на ОПРЦ и, согласно алгоритму, начали срабатывать пиропатроны на противоракетах для подготовки их к пуску. Был большой переполох, что и вынудило отключить противоракеты от боевых цепей и установить бронеколпаки. Меня очень смущал вопрос и о безопасном содержании на ОПРЦ противоракет со снаряженной (если того потребует обстановка) специальной боевой частью. Сколько десятков «Хиросим» заключено только в одной противоракете, а их ведь вокруг Москвы разрешалось согласно «Договору об ограничении ПРО» 1972 года иметь до 100! Так что, исходя из реальной оценки «чистоты» радиолокационной информации, было о чём задуматься и о системе в целом.
В этот период выявилась и еще одна проблема. Промышленность, сдав объект в эксплуатацию и посчитав свою задачу выполненной, стала сворачивать производство, ликвидировать оснастку и не поставлять ЗИП. Особо большие претензии накопились к Свердловскому заводу электроавтоматики (С3ЭА-п/я А-7734), изготовителю передающих устройств, и к объединению «Светлана», изготовителю предвыходного (ГС-12а «Таволга») и выходного (ГУ-60А – «Телескоп») каскадов передатчиков. ЗИП стремительно расходовался и не восполнялся в требуемых количествах. Наработка на отказ передатчика к концу 1976 года не превышала 17 часов, а время восстановления выходного каскада достигало 100 часов. Решения центральной межведомственной оперативной группы предприятиями Минрадиопрома, министерств электронной, авиационной и других, систематически не выполнялись.
Сейчас уже не могу и объяснить, по какой причине было поручено нашему отделу заниматься вопросом не по профилю, когда пришлось обращаться в институт орнитологии (был в Советском Союзе такой). Необходимость эта возникла в связи с тем, что подмосковные дятлы, надо полагать по своей инициативе, начали упорно подрывать боеготовность системы ПРО, выводя из строя транспортно-пусковые контейнеры (ТПК), в которых при строгом соблюдении температурно-влажностного режима содержались противоракеты. Крышка ТПК изготавливалась из прессованного пенопласта, при ударе о которую клювом издавался знакомый дятлу лесной звук. Живность он, конечно, добыть не мог, а дырку делал, нарушая, таким образом, герметичность ТПК и условия содержания противоракеты. Получили ответ за подписью ученого секретаря института, в котором была дана характеристика этих пернатых, ведущих, как было подчеркнуто, оседлый образ жизни, а из-за отсутствия каких-либо биологических средств, предлагалось, поэтому, вести отстрел (как наиболее эффективный метод) этих невольных вредителей. Вот какие иногда неожиданные ситуации возникают, когда человек изменяет ареал обитания «птиц небесных».
Кстати, с птицами были связаны и другие проблемы, решение которых не всегда было успешным. Из-за все увеличивающегося числа свалок, изобилующих отходами пищевых продуктов, в том числе и около приобъектовых подстанций, стало непомерно увеличиваться поголовье врановых. А это вело к тому, что большие птицы «умудрялись» найти для разделки своей добычи такие места на вводах подстанций, что приводили к коротким замыканиям. Расследованием одного такого случая я занимался в конце ноября 1977 года, когда Кубинский узел был кратковременно обесточен из-за отключения приобъектовой подстанции. Виновница, вернее оставшаяся половина большой вороны с рядом валявшимся куском рыбьей кожи – ее добычи, находилась под разъединителем сети напряжения 35 кВ, фазы которого она и перекрыла своими крыльями. Мы вынуждены были неоднократно обращаться в Мосэнерго с требованием ликвидировать мусорные свалки около подстанций или хотя бы своевременно их очищать. К сожалению, это была часто «безответная любовь» со стороны энергетиков.
Приведенные здесь примеры, думаю, наглядно показывают не только тесную взаимозависимость в этом мире, но и невозможность предусмотреть при проектировании все возможные ситуации, могущие привести к нежелательным последствиям. Да что птицы, если даже обычные лесные муравьи, расплодившись в благоприятных условиях, организовали свои гнезда в металлических стояках фонарей, «скушали» изоляцию проводов и вывели из строя, таким образом, сигнализацию оповещения о границах опасных уровней излучения на передающей позиции Кубинского объекта.
Каждый приезд на объект 0746 часто был связан с какими-то «открытиями». Здесь все поражало своей непохожестью на ранее виденное. Очень внушительно выглядел межплощадочный кабельный коллектор. Длина его, как и в Кубинке, составляет около 3 км. Такое расстояние между передающей и приемной позициями обусловливалось тем, что в станциях 5Н11 и 5Н11у был принят метод непрерывного излучения зондирующего сигнала. В связи с его огромной мощностью для обеспечения нормальной работы приемных устройств требовалось ослабление сигнала от передающей позиции не менее чем на 120 дБ, что и обеспечивалось разносом передающей и приемной позиций на указанное расстояние.
В отличие от Кубинского узла, где кабельный коллектор всего один на две станции, здесь сооружалось два коллектора – для каждой РЛС свой, причем большего сечения. Большие размеры вызывались необходимостью прокладки в нем, наряду с силовыми и контрольными кабелями, гетеродинного тракта-волновода прямоугольного сечения довольно большого размера, соответствующего рабочей длине волны, предназначенного для канализации гетеродинных частот с передающей позиции с целью обеспечения точной синхронизации работы передающей и приемной станций. Я прошел по этому сооружению – осталось впечатление как от своеобразного метро. Размеры его позволяли проехать легковому автомобилю. Все было чисто и сухо. При дальнейшей эксплуатации коллекторов из-за дефектов в гидроизоляции (сооружения ведь подземные) местами появились протечки грунтовых вод, что вынуждало принимать меры по их исключению.
В НИИДАР в описываемое время были два таких главных конструктора: В. П. Сосульников и считавший себя его учеником А. Н. Мусатов. Первый был, конечно, настоящей глыбой и, что очень важно, первопроходцем в конструировании таких сложных радиолокационных комплексов как станции дальнего обнаружения для впервые создаваемой системы ПРО. Мусатов со своим коллективом создавал 5Н11у практически на 10 лет позже сосульниковской 5Н11, что позволило в полном объеме использовать современную элементную базу, новые алгоритмические решения и возросшие возможности вычислительных средств.
В каждой станции 5Н11у были применены по 10 ЭВМ (спецвычислителей К340), работающих в системе остаточных классов с быстродействием по одному миллиону операций в секунду, что для того времени было хорошим показателем. Семь ЭВМ работали в тракте автоматического обнаружения, а три – в системе автоматического управления станции, что позволяло непрерывно вести контроль её технического состояния, отключать неисправные комплекты, заменяя их резервными с выдачей указаний обслуживающему персоналу о необходимости ремонта и выполнять еще целый ряд функций. В этом плане исполнение аппаратуры на Чеховском объекте было существенно выше, чем на Кубинском, где уровень автоматизации оценки технического состояния был неизмеримо скуднее – преобладали, в основном, так называемые местные функциональные контроли.
Кстати, ЭВМ К340 были разработаны в НИО-8 НИИДАР под руководством Л. Васильева и изготовлены на опытном заводе института. Институт поднялся на весьма приличный уровень конструирования и производства. Не меньшее восхищение вызывали у меня элементарные передающие устройства, выходной каскад которых был выполнен на ЛБВ типа «Весна», обеспечивающих в непрерывном режиме выходную мощность 80 кВт. Схемой передающей станции 5Н11у предусматривалось получение суммарной излучаемой мощности не менее 2 МВт (в два раза больше, чем в 5Н11), что обеспечивало конструктивную дальность обнаружения 5000 км. Таким образом, А. Н. Мусатов создал настоящий шедевр радиолокационной техники, который работает уже более тридцати лет. Отмечу, что отработка конструкции была столь тщательной, что потребовалось совсем немного доработок аппаратуры по результатам заводских испытаний, чтобы предъявить станцию на государственные испытания.
... передающие устройства, впечатляющие своими размерами, но поражающие низкой надежностью. Наработка на отказ еле-еле приближалась к 10—12 часам, а время восстановления при неисправности выходного каскада составляло часто до 5 суток. Низкой надежностью обладали практически все узлы передатчика, начиная от задающего генератора. Но особенно досаждал выходной каскад со всей своей обвязкой и оборудованием для создания и поддерживания в лампе – лучевом тетроде разборной конструкции ГУ-60А ««Телескоп» – необходимого разрежения (порядка 10—6 мм ртутного столба). Весом около трёхсот килограммов, ГУ-60А рассчитывался на выходную мощность 40 кВт в непрерывном режиме излучения и, к сожалению, мог работать только в полосе частот с девиацией не более 18 МГц.
Отсутствие в стране во время разработки СРЛС широкополосного выходного каскада с девиацией частоты порядка 40 МГц и привело к появлению двух полусекторов и усложнению передающей антенно-фидерной системы, в частности, к увеличению ее длины вдвое (примерно на 100 м). К моменту приема СРЛС в эксплуатацию мы уже имели на объекте 0746 передающее устройство с выходной мощностью 80 кВт на тех же частотах, что и наши СРЛС, но с полностью отпаянным выходным каскадом на ЛБВ «Весна». Попытки внедрить этот вариант передатчика и на нашем узле разбивались об огромные затраты на проведение не только конструкторских, но и строительных работ. Конструктивные особенности ГУ-60А требовали периодического вскрытия её для замены истощавшихся катодов (48 вольфрамовых стержней), вышедших из строя управляющей или экранной сеток, анода, вывода и ввода энергии и др. При сборке же было необходимо строго соблюдать «вакуумную дисциплину», что в условиях части было чрезвычайно сложно обеспечить.
Ненадежность выходного каскада и связанные с этим частые срабатывания быстродействующей защиты приводили к столь же частому отключению высоковольтных масляных выключателей ВМП-10К, не предназначенных для работы в таком режиме, и, как следствие – к значительному износу узлов выключателя, особенно рычагов связи. Когда я находился в помещении распределительного устройства РУ-6КВ, где было установлено более 100 масляных выключателей, в том числе 70 штук обеспечивающих работу передатчиков обоих станций, меня не покидало ощущение далекой канонады, оставшейся в моей памяти с 1943 года. Рычаги связи к масляным выключателям в количестве 100 штук мы вскоре заказали на опытном заводе НИИДАР. Но заниматься, естественно, нужно было всей цепочкой, и начинать, по логике вещей, с самого передатчика. А положение здесь сложилось хуже некуда.
Из имевшихся на объекте 101 ГУ-60А 43 стояли с оплавленными анодами и были в значительной степени разукомплектованы. Оставшихся 58 исправных «Телескопов» было недостаточно для обеспечения максимального боевого комплекта (68 штук). А поскольку отказывали и другие узлы передатчика, то боевой комплект, даже минимальный, часто отсутствовал. Так что было от чего болеть голове.
Я прекрасно понимал, что без восполнения ЗИП к ГУ-60А невозможно наладить нормальную эксплуатацию передающих устройств, но я так же понимал и то, что израсходованный ЗИП Ленинградское научно-производственное объединение «Светлана» восполнит очень нескоро ввиду сложности его изготовления. Поэтому, оповестив руководство «Светланы», Свердловского завода, Главного конструктора и соответствующие военные представительства о необходимости срочного проведения совещания с целью разработки мер по выходу из создавшегося положения, мы начали изыскивать возможности восстановления боекомплекта своими силами.
Прежде всего, провели дефектацию забракованных ранее узлов ГУ-60А. Картина была удручающей, но у меня появилась уверенность в том, что часть оплавленных анодов можно восстановить, проведя «исправления» ламелей и поверхности путем рихтовки, зачистки и шлифовки до первоначальных геометрических (заводских) размеров. Решение смелое, но его поддержали начальник ремонтной базы А. И. Ващенко и инженер отдела эксплуатации В. П. Южанин. Именно на них и легла основная тяжесть разработки технологий и оснастки. И дело потихоньку пошло не только с восстановлением анодов, но и с восстановлением заплетений управляющей сетки, восстановлением вывода энергии и др.
Была реорганизована работа участка по ремонту ГУ-60А, повышены требования к подготовке специалистов – прапорщиков, по соблюдению вакуумной гигиены при сборке выходного каскада. Принятые меры позволили восстановить минимальный боевой комплект и обеспечить успешное завершение проверки функционирования СЛРС с новыми доработанными боевыми программами. Конечно, оглядываясь назад, нужно сказать, что из-за сложности подготовки и ремонта, низкой надежности узлов выходной каскад передатчика не годился для войсковой эксплуатации. С прибытием из объединения «Светлана» руководителя производства Ю. С. Сергеева, заместителя главного инженера Г. Н. Запрягаева, главного конструктора С. П. Крашенинникова и представителя военной приемки В. В. Иванова были согласованы объемы поставок комплектующих на 1977 и 1978 годы. Правда, согласование в значительной степени было односторонним, поскольку наши потребности предприятие могло удовлетворить лишь частично. Но прогресс все-таки был.
В дальнейшем, по моим настойчивым требованиям, было проведено совместное совещание непосредственно в Министерстве электронной промышленности, на котором я обосновал заявленный объем поставок ЗИП к ГУ-60А и поставку ГС-12 («Таволга»). Тяжелое это было совещание. Промышленники («Светлана») «упирались» изо всех сил, а МЭП их фактически поддерживал.
... с 22 мая 1978 года, т.е. через неделю после торжественного заступления на боевое дежурство, было разрешено выводить средства системы из внешнего централизованного управления (ВЦУ) для доработки боевых программ с использованием КИМС. При этом, естественно, СРЛС должна была отключаться от выхода в систему передачи данных (СПД). В этот злополучный день дежурный на пульте инженера КП системы майор Алексеев не прореагировал на предупреждение программистов о необходимости отключения выхода в СПД в связи с включением КИМС. Голова у него была занята поиском вариантов объявить «шах» своему противнику по игре, а в результате поставил «мат» командованию корпуса, да и всей ПВО. При включении КИМС система А-35 выдала на ЦКП войск ПВО сигнал о массовом налете БР. Противник у нас тогда был один, поэтому понятно, откуда стартовали ракеты и не позавидуешь дежурному генералу, когда красным светом загорелся транспарант, требующий немедленного доклада по команде для принятия рокового решения. К счастью, генералы бывают умными и сообразительными, знающими, что в нашей высокоавтоматизированной системе ПРО найдется какой-нибудь майор, который по своей природной расхлябанности и включит «красную лампочку». Приехавшая довольно быстро группа офицеров Главного штаба во главе с генерал-лейтенантом А. М. Михайловым, быстро нашла виновных и уже дня через три мы получили приказ Главкома «о награждениях» по заслугам.
... еще со времен государственных испытаний был установлен порядок ежегодного измерения ППМ в одних и тех же точках, где предполагалось наличие обслуживающего персонала или гражданского населения. У нас группу проведения измерений возглавлял старший инженер по технике безопасности майор А. Г. Замолоцких, очень добросовестный и принципиальный офицер и специалист. Измерения проводились прибором ПО-1 («Медик») с логопериодической антенной в нашем диапазоне частот. Акт по результатам измерений утверждался главным инженером, и его выводы являлись основанием для принятия соответствующих мер по защите личного состава. В период государственных испытаний в 1971 году за пределами объекта была выявлена лишь одна точка с превышением предельно допустимого значения ППМ СВЧ – три крайних дома в деревне Большие Семёнычи. И даже стоял вопрос о переселении жильцов этих домов. Но уже в 80-е годы уровни ППМ на окраине деревни из-за подросшей зелени снизились и не превышали ПДУ. Что касается «Солнечной поляны» то была лишь одна точка, где уровни ППМ СВЧ лишь фиксировались, но не превышали ПДУ для гражданского населения.
Дачники, хотя и построили себе дорогу, но потихоньку прибрали к рукам нашу межплощадочную, потому что пропусков появилось множество, а у кого не было пропусков, те проезжали либо за пачку сигарет, либо за батон хлеба, либо просто за красивые глаза. Так что нам жить стало веселее, имея под боком растущий город, который для защиты от СВЧ-излучения насыпал высокий вал со стороны передающей позиции, а по его гребню установил еще и экранную сетку. Мало того, застройка территории вокруг передающей позиции велась и в индустриальном порядке различными московскими чинами, в том числе и милицейскими. Со стороны приобъектовой подстанции неожиданно возник и еще один город из нескольких кооперативов ЗИЛа.
В середине 90-х годов Генеральным конструктором СДО (я работал уже в НИИДАР) мне было поручено нарисовать карту приобъектовой зоны. НИИДАР в это время разрабатывал эскизный проект на новую РЛС с использованием оставшейся после пожара аппаратуры. Когда я подготовил карту, ситуация оказалась «веселая» – излучать в северном и северо-западном направлениях было некуда, так как все было застроено. И только южное направление было прикрыто пока большим массивом леса, но это направление уже не считалось ракетоопасным.