Ссылка на полный текст: Тремасов Н. З. Назначение отменяется, позвоните по телефону.... — История Росатома
Навигация:
Разработка радиолокационных датчиков подрыва изделий
Инцидент во время зачетных испытаний одного из радиолокационных датчиков подрыва изделий
Исключение возможности подавления радиолокационных датчиков подрыва или вызова «ложного срабатывания» изделий с помощью радиопомех
Эффект блокирования радиолокационных взрывателей
Испытания термоядерного заряда РДС-27 (модернизация РДС-6с без использования трития)
Проблема ложного срабатывания радиодатчика подрыва боеголовки баллистической ракеты из-за тепловых шумов
Попытка разработки неконтактного датчика подрыва в НИИ-504 Министерства сельскохозяйственного машиностроения (позднее НИИРТА, ОАО «Импульс»)
АРД — импульсный радиодатчик подрыва боевой части МБР, свободный от влияния вибрационных и тепловых шумов
На базе СКБ-326 МРП создаётся КБ-3 в качестве Горьковского филиала КБ-11, в котором создают серию РД «Колибри» (основа для имульсных РД многих изделий)
Передача части телеметрической информации через РД и идея предконтактного датчика, реагирующего на изменение конструктивной емкости при приближении к земле
Разработка пьезокерамического взрывного генератора высокого напряжения для системы инициирования заряда
Система ударных датчиков
Повышение безопасности снятия ступеней предохранения датчика подрыва заряда
БЭД — безопасный электродетонатор мостикового типа, снаряженный ТЭНом вместо капсюлей-детонаторов на азиде свинца
Попытка создать измерительную бомбу чтобы ввести правильную уставку бародатчикам изделия
Разработка унифицированного моноблока автоматики
Уралмаш
Мотовилиха и 152-мм зенитная установка
Прибор РД-2 «Север» для РДС-6
1947 год. Радиолокационный датчик подрыва ядерного боеприпаса: РВО-3 «Вибратор» для РДС-4 (изделие 244Н)
Ракетные полигоны: Капустин Яр и Владимировка (полигон ВВС)
Пуск ракеты с неисправной пусковой установки
Разработки на базе импульсного РД «Колибри»
Стойкость приборов к сверхжёсткому рентгеновскому излучению
Разработка антенных систем и радиолокационных датчиков устойчивых к поражающим факторам ядерного противоракетного оружия
Комбинированная система высотного подрыва
Испытания радиовзрывателей для специальных артиллерийских снарядов на Донгузском полигоне под Оренбургом
Вопросы отсутствия унификации на совещании Главных конструкторов оружия
Схема с инерционными датчиками воздушного подрыва (идеология глухого изделия, без радиоканала)
Пуски экспериментальных боеголовок по теме «Бархан»
Освоение миллиметрового диапазона как основа создания систем высокой точности наведения оружия
Задача измерения объема полостей подземных хранилищ, созданных с помощью ядерных взрывов
Разработка системы дистанционного контроля наличия ядерного оружия на кораблях противника
Воспоминания Игоря Александровича Эрлиха об А.С. Яковлеве
Лаборатории по измерению мощности принимаемого с боеголовок сигнала на Балхаше
Выступление Ю.Б. Харитона на конференция 1992 года в Арзамасе-16
Научный руководитель КБ-11 Юлий Борисович Харитон
Борис Глебович Музруков вспоминает про Лаврентия Берия
Борис Глебович Музруков вспоминает про Исаака Зальцмана
Музруков и молоко
Упоминание о подготовке к отправке в Китай изделия РДС-3 с комплектом документации
Конструктор радиолокационного датчика «Вибратор» для РДС-1 (изд. «501М») Виктор Васильевич Тихомиров
Основатель отечественной импульсной рентгенографии Вениамин Аронович Цукерман
Назначили меня инженером в отдел 47 к Владимиру Григорьевичу Алексееву — интересному человеку, красавцу-мужчине (гроза и мечта многих женщин объекта). Отдел занимался разработкой радиолокационных критических датчиков подрыва изделий. Непосредственным моим начальником стал Мирохин Юрий Валентинович, замечательный специалист и удивительной души человек. Немного о предыстории создания первых приборов РД, известной мне со слов главного конструктора Скибарко Алексея Петровича и директора ВНИИРТ Мамиконяна Сергея Вартановича , которые в разное время поделились со мной такими воспоминаниями.
В 1946 или 1947 году в г. Горький, в НИИ-11 приехал из КБ-11 Турбинер В.А. с большой суммой наличных денег и предложил тогдашнему начальнику отдела 20 А.П. Скибарко разработать радиодатчик (РД) для бомбы с атомным зарядом. Первоначально высотный радиовзрыватель должен был разрабатываться в НИИ-504 Министерства сельскохозяйственного машиностроения (МСХМ — липовая вывеска института, работавшего на оборонную промышленность). Его главный конструктор Рассушин, получив ТЗ, подписанное Ю.Б. Харитоном, сразу поставил вопрос перед Первым Главным Управлением (ПГУ) при Совете Министров СССР, которое было образовано для разработки атомной бомбы, о невозможности выполнения задания из-за отсутствия необходимых специалистов. Тогда, по договоренности с Министерством электротехнической промышленности, к этой проблеме подключили радистов г. Горького. Скибарко взялся за эту работу, организовав для этой цели специальную лабораторию и возглавив ее в качестве главного конструктора. В состав лаборатории вошли В.П. Курячьев, М.А. Олигер, К.В. Плакидин, В.А. Олюнин и др. Было создано специальное конструкторское бюро.
Было решено в основу разработки РД положить радиовысотомер для самолетов, разработанный к этому времени отделом Скибарко А.П. На его основе и был сконструирован частотно-модулированный РД и установлен на авиабомбу. Диполи антенной системы РД были расположены в носовой части бомбы в специальных отсеках-прорезях — «глазах бомбы» (сейчас это все видно на опубликованных снимках нашей первой атомной бомбы), а сам прибор установлен в хвостовом отсеке. Первое летное испытание изделия с РД, разработанным коллективом А.П. Скибарко, на полигоне было неудачным, РД не сработал, не выдал команду на подрыв. Анализ причин неудачи носил драматический характер. Министр Алексеенко вместе с А.П. Скибарко были вызваны к Берии для объяснений. А.П. Скибарко спокойно объяснил причину отказа РД неудачным конструктивным расположением РД в хвостовой части бомбы, где на прибор воздействовали мощные вибрации, превышавшие заданный уровень, сильные акустические шумы. «Паразитные» шумы на входе приемника, вызванные этими причинами, подавили полезный радиосигнал, отраженный от земли. Берия, выслушав объяснения, отпустил их с миром.
Мы стали часто бывать у главного конструктора Ю.Б. Харитона, как правило, с техническими заданиями на разработку приборов. Причем, на вопрос секретаря в приемной Ю.Б. Харитона: «На сколько минут рассчитан разговор?», отвечали: «На 15 — 20 минут». Однако в кабинете обсуждение ТЗ продолжалось 2 — 3 часа. Обсуждение ТЗ проводилось настолько подробно и внимательно, с разных точек зрения, что проблема высвечивалась объемно и всесторонне. Это была большая научная школа высочайшей тщательности и ответственности. Эта требовательность и техническая обоснованность решений переносились нами коллективам разработчиков, которые тем самым вовлекались в школу работы КБ-11.
Тщательный анализ результатов испытаний первых образцов приборов А.П. Скибарко, широкий фронт научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ по определению принципиальных путей построения приборов, проведенных коллективом разработчиков совместно со специалистами КБ-11 (В.Г. Алексеев, Ю.В. Мирохин, И.В. Блатов, Н.З. Тремасов), позволили в короткий срок решить поставленную задачу. А.П. Скибарко, Е.Н. Геништа, В.П. Курячьев положили в основу приборов часготно-модулированный принцип, выполненный различными схемно-конструктивными решениями: мембранный конденсатор, прямое усиление, оригинальная схема частот биений с помощью периодомера в исполнительной части — А.П. Скибарко; супергетеродинная схема усиления и периодомер — В.П. Курячьев; электромеханический модулятор, прямое усиление и выделение частот биений фильтрами — Е.Н. Геништа.
В.В. Тихомиров предложил импульсный прибор и, несмотря на сложность его схемы и большое количество радиоламп, создал очень компактную, перспективную конструкцию, которая в дальнейшем позволила установить его РД в самую малогабаритную бомбу РДС-4.
Только на этапе зачетных испытаний одного из приборов, например, в Горьком, мы провели в воздухе 36 часов. Полеты продолжались, как правило, 6 — 8 часов, при этом осуществлялось 20 — 30 «нырков» — снижений с высоты 1200 до 200 — 100 м. Выйдешь из самолета — тебя шатает, а утром проснешься и кажется, кровать наклонилась и скользит вниз. Исследовалась работа РД над разными поверхностями (лес, поле, река) и в разное время года.
Определялся необходимый энергетический потенциал прибора, обеспечивающий надежность работы РД в реальных условиях. Не обходилось без курьезов. В Горьком самолет после взлета снизился над Волгой для выставления нулевого уровня высоты по баровысотомеру.
В это мгновение раздался сильный удар, самолет затрясло, взвыли моторы. Винты ударились о воду и согнулись в бараний рог, круги, ометаемые в воздухе винтом, сузились и стали темными. Из пилотской кабины выскочил бортмеханик и крикнул: «Все в хвост!». Самолет на форсаже только держится на этой высоте, вверх не идет.
В это время, к счастью, на правом берегу появился прогал, и самолет плюхнулся на поляну среди леса. Причем сели так удачно, что колеса прошли между пней, не задев их, а самолет остановился на самом краю оврага! Погнутые винты для ремонта возили на завод в Павлово на «кукурузнике» По-2, который неизвестно как попал на аэродром института (в начале, говорят, был еще и бомбардировщик Ил-4).
Самолетик был незаконный, не имел никаких документов и нигде не числился. Руководство института все хотело от него избавиться, однако уничтожить было жалко — ведь летает. Иногда на нем летали, например, в пионерский лагерь или еще куда-нибудь неподалеку. Так вот при возвращении из Павлова вдруг заглох мотор, и самолет спланировал на лес и по существу его обшивку разодрало. Летчик повис на дереве, а механик «добрался» до земли, но никто особенно не пострадал. Тем не менее, произошло ЧП, и все грозило вылезти наружу (незаконность самолета и факт аварии), но все обошлось — когда через несколько дней вернулись к месту «посадки», ничего не нашли, все растащили деревенские, самолета как бы и не было — растаял в воздухе—как Сент-Экзюпери.
И все же почему заглох мотор? В конце концов мне рассказали. За ремонт винтов в качестве дополнительной любезности на заводе заправили авиационным бензином (для шика) «Победу» директора завода. Слили несколько больше, и в воздухе бензин кончился... Вот такие чудеса бывали в те далекие времена. Главное—все остались живы и здоровы.
Наряду с обязательными испытаниями на климатические и механические воздействия особо сложными были испытания на помехозащищенность и помехоустойчивость, гарантирующие исключение возможности подавления или вызова «ложного срабатывания» с помощью радиопомех, специально организованнх возможным потенциальным противником. Ю.Б. Харитон к этому требованию относился строго и внедрил это в нас навсегда! Заложенные в то время требования по помехоустойчивости РД положены в основу всех разработок и по сегодняшний день. Понимая всю важность вопросов помехоустойчивости, я и все мои товарищи очень серьезно относились как к разработке теории помехоустойчивости, так и особенно к построению схем приборов, обеспечивающих помехозащищенность и помехоустойчивость, к экспериментальным исследованиям в лаборатории. Как правило, приборы, прошедшие такие испытания, гарантировали надежную работу во всех условиях боевого применения.
В процессе теоретических и экспериментальных исследований были определены и отработаны принципы построения схем в частотно-модулированных приборах: сложный код переключения частот модуляции и соответствующей полосы исполнительной части, выполненной на периодомере (Скибарко, Курячьев); введение разной крутизны «зубьев» модуляционного конденсатора и «соответствующих» фильтров в исполнительной части прибора главного конструктора Е.Н. Геништы. Срабатывание ЧМ-прибора могло произойти только в том случае, если на одной и той же высоте в разные временные интервалы приходят сигналы соответствующей частоты биений. Зарядные и разрядные каналы в исполнительной части, вобуляция частоты повторения зондирующих импульсов и перестройка по несущей у Тихомирова. В лабораторных условиях тщательно отрабатывались методы испытаний на помехозащищенность — вызов ложного срабатывания и помехоустойчивость — работоспособность в условиях помех. Сначала эти исследования мы проводили совместно с ЦНИИ-108, специализирующимся по вопросам помехоустойчивости радиолокационных систем. Потом, убедившись в методической и экспериментальной правильности работы нашего отдела, мы стали самостоятельно проводить испытания и давать заключения. Впоследствии эти обязанности закрепились за специальной лабораторией нашего института.
Интересны бесконечные споры по качественным и количественным критериям помехозащищенности. Все понимают важность этой проблемы — по существу, это единственная возможность как-то нейтрализовать ядерный заряд, вызвав срабатывание на высотах, превышающих заданную (т.е. оптимальную с точки зрения нанесения ущерба). В то же время всем понятны и ограниченные возможности энергетики бортового устройства. Для решения споров предлагалось провести широкомасштабные испытания приборов в реальных полигонных условиях. Но осуществились, да и то в ограниченных масштабах, испытания на пассивные помехи (уголковые отражатели) с прибором Геништы в Долгопрудном и испытания на постановку самолетами пассивных дипольных отражателей на 71 полигоне.
Полномасштабные испытания на воздействие наземных станций помех так и не были проведены. Фактор показательный — даже при априорном знании параметров изделия организовать такое противодействие чрезвычайно сложно. Если бы мы заставили потенциального противника организовать службу и средства противодействия нашим РД, мы бы выиграли экономически.
Вспоминаются конкурсные испытания приборов ВГУ-4 и ВСУ-4 в Багерово. Для защиты от пассивных помех в этих приборах с разными схемными решениями было предусмотрено блокирование срабатывания от помех более дальними по дистанции сигналами от земли. Первым испытывался прибор А.П. Скибарко и не сработал. Телеметрия показала, что сигнал в блокирующем канале при приближении к земле не пропал и заблокировал срабатывание в рабочем канале. Мы с Ю.В. Мирохиным (он был руководителем) поехали на поле. Оказалось, что летчики здорово промахнулись относительно цели, в результате чего бомба упала недалеко от холма, и отраженный сигнал от этого холма оказался на дистанции блокирующего канала и исключил срабатывание прибора.
Возвращаясь обратно, мы увидели, как начальник полигона генерал Чернорез разносит в пух и прах летчиков за промах: «Вы не летчики, вы институтки, мазилы. Из-за вас у них что-то не получилось». Видимо, он уже прослышал об отказе прибора. Увидев нас, он смутился, отпустил летчиков и развел руками. «Завтра, — говорит, — все будет точно по цели». Мы говорим: «Виктор Иванович, попросите ребят обязательно завтра бросить туда же, куда и сегодня». Он удивился, но пообещал выполнить нашу просьбу.
Назавтра испытания прибора Е.Н. Геништы. Он уверяет, что у него такого быть не может, его прибор обязательно сработает, поскольку он лучше. На наши доводы, что произойдет с его прибором то же, что было вчера с прибором А.П. Скибарко, он, горячась, говорил: «Как вы не понимаете? У меня этого не может быть». (Может быть, рассчитывал, что бомба попадет в цель, где холма нет?). И вот мы все столпились перед экраном телеметрической станции. Е.Н. Геништа сидит впереди и неотрывно смотрит на экран. Я дышу ему в затылок и тоже не отрываюсь от экрана. Вижу: отрыв, анод, появляется блокирующий сигнал, затем рабочий, блокирующий должен бы уже исчезнуть, а он присутствует на экране до конца, до удара изделия о землю. Молодцы летчики! Положили туда, куда мы и просили.
Таким образом удалось подтвердить эффект блокирования срабатывания от неровностей отражающей поверхности обоих приборов, несмотря на различие их схемотехнических решений. Отключили блокирующие каналы, и оба прибора в дальнейших испытаниях прекрасно работали. Так уже на заре создания приборов такого назначения была доказана бесперспективность защиты от пассивных помех с помощью блокирующего канала. И многочисленных изобретателей этой идеи в последующие годы мы отправляли к результатам работ далеких дней 50-х годов.
Теперь несколько слов о натурных испытаниях 6 ноября 1955 года. Как известно, мы и в том числе приглашенные генералы, находясь в 38 — 40 км от цели, не увидели (через специальные защитные очки) никакой вспышки и звук был какой-то глухой, еле-еле слышный. Генералы кривились: «Привезли... Наговорили... У нас больший эффект получается от обычной тонной бомбы...» А меня сверлит безумная мысль: «А что если перепутали подключение «+» и «—» на аккумуляторе? Я понимаю, что это невозможно, исключено... и все же. Тогда при включении анодного напряжения шунтируется пусковой конденсатор БА, но ведь это только одна из трех пусковых цепей ... Отказ исключен, я это точно знаю, и все же... все же...
Моя тревога передалась Ю.В. Мирохину. Бросаемся к машине и мчимся на приемный телеметрический пункт спец- контроля. Примчались. Капитан Ершов — добродушный флегматик — сидит, курит.
Пленку! — с ходу кричу. — Пленку!!!
Что вы, мужики? Все в порядке. Пленка висит, сохнет.
—Тащи мокрую!
Смотрим. Последовательность выдачи команд правильная: накал, ступени, анод, через несколько секунд — предварительная команда и команда на подрыв. Порядок! Автоматика изделия работала правильно и, если что-то произошло не так, как нужно, то разбираться придется физикам. Успокоившись, мы уехали на Берег. Вечером приехал С.Г. Кочарянц. От него мы узнали, что изделие сработало нормально. Мощность выделилась сполна 250 кт, это в 10 раз больше чем над Хиросимой. Просто между нами и полем оказалась тяжелая, видимо, со снегом туча. Природа оказалась сильнее и сыграла роль эффективного экрана. Энергия взрыва пошла по создавшемуся коридору. Цель была поражена — как надо, и даже в 200 км от цели, в Усть-Каменогорске, были выбиты оконные стекла. Итак, подарок к 7 ноября мы преподнесли мощный, в прямом и переносном смысле.
Интересна позиция главного автора этих зарядов. В 1955 году на полигоне в Семипалатинске на банкете, после сброса мегатонной, подняли бокалы в его честь. В ответном тосте Сахаров сказал, что он, конечно, рад, что все получилось как задумано, но пусть эти взрывы будут только над испытательными полигонами, на что маршал Неделин сказал нечто в таком духе: «Ваше дело создавать бомбы, а где они будут взрываться будет решать ЦК партии». Говорят, Сахаров побледнел и поставил свой бокал обратно на стол. Поступок 34-летнего ученого был, прямо скажем, мужественным.
Что касается известной отрицательной позиции его в отношении испытаний мощной бомбы, то она касалась только третьей 30 мегатонной, разработанной НИИ-1011, против испытаний первой 50 и второй 30 мегатонных, разработанных КБ-11 (собственно сахаровских), он не возражал.
В 1955 году на повестку дня встала проблема создания ядерных боеголовок для баллистических ракет, и опять возникла необходимость обеспечения высокой точности подрыва на заданной высоте, причем, если в авиабомбе имелся второй, менее точный барометрический датчик, то в боеголовке радиодатчик оставался единственным средством воздушного подрыва. При первых испытаниях на изделии Р-5М в 1957 году возникла совершенно новая проблема, связанная с шумами в антенне при движении боеголовок в плотных слоях атмосферы. Если раньше приходилось решать проблему борьбы с вибрационными шумами, мешающими работе частотно-модулированного радиодатчика, то здесь существенным фактором, действующим на чувствительность радиодатчика, оказались шумы в антенне, вызванные «паразитной» модуляцией местного сигнала сублимирующимися частицами теплозащитного покрытия корпуса, накоплением и хаотическим стеканием электростатических зарядов в области антенн. Эти шумы нарушали алгоритм работы прибора, существенно снижая его энергетический потенциал, что приводило к неустойчивой работоспособности прибора на траектории.
Дополнительной проблемой оказалось преждевременное срабатывание прибора на больших высотах после включения радиодатчика. Совместными усилиями разработчиков СКБ-885, ставшего к тому времени лидером в разработке РД для специзделий, и специалистов КБ-11 проблема ложного срабатывания была решена. Мною совместно с главным конструктором Геништой Е.Н. было высказано предположение, что причиной срабатывания может быть увеличение интенсивности «местных» шумов в процессе резкого изменения частоты при модуляции и возможное отражение сигнала от «отрывающейся плазмы». Для исключения этого явления в приборе был введен канал с большей крутизной модуляции, блокирующий срабатывание. При уходе от плазмы и одновременного уменьшения тепловых шумов местного сигнала в процессе снижения скорости изделия до значений менее 2000 м/с при подходе к рабочим высотам сигнал в блокирующем канале исчезал, и прибор срабатывал от сигнала, отраженного от земли. Одновременно, с целью снижения влияния вибрационных шумов, постепенно повышался рабочий диапазон частот биений от десятков до сотен кГц.
По существу, прибор был переработан заново как схемно, так и конструктивно. С целью окончательного подтверждения работоспособности радиодатчика в 1960 году были проведены испытания на трех баллистических ракетах средней дальности Р-12 (свыше 2000 км, той самой, которая в дальнейшем была установлена на Кубе и стала причиной Карибского кризиса в 1963 году), специально выделенных для этих целей. Председателем комиссии по этим испытаниям, несмотря на мои возражения, назначили меня. Вполне понятны мои волнения в то памятное время, так как проверялась работа не только РД, но и многие доработки самой ракеты, после только что прошедших успешных испытаний.
Запомнилось многое. Например, при утверждении задания на пуск я не видел ни одного формуляра на великое множество (десятки) агрегатов, приборов и систем без отклонений от норм ТУ. Параметры не соответствовали нормам, а заключение положительное. Вся ракета техническим условиям не соответствует, а к пуску готова. Только тогда я понял, как непросто воспринимается любое отклонение, которое мы — разработчики — с легкостью необыкновенной пишем в формуляре. Работоспособность приборов определялась анализом телеметрической информации, принятой с изделия, высота срабатывания — по времени, от момента срабатывания прибора до удара о землю. Момент встречи с землей фиксировался по вспышке световой ампулы (миллион свечей), срабатывавшей от головного контактного узла (ГКУ). После первого успешного пуска телеметрией было зафиксировано срабатывание ГКУ за 3 — 4 сек. до встречи с преградой. Анализ конструкции ГКУ показал невозможность такого явления на траектории. Появление сигнала срабатывания ГКУ, предположительно, было вызвано горением телеметрических кабелей, расположенных в «юбке» головной части.
Тем не менее при подготовке каждого следующего пуска меня «соответствующие» службы полигона предупреждали о возможности срабатывания ГКУ на траектории, а следовательно, взрыва световой ампулы, разрушения головной части и, в конечном счете, «потери» ракеты. Для «юмора» (так сказал начальник штаба полигона Ильин) мне при втором пуске сказали, что зарегистрированное полетное время меньше расчетного на 4 секунды. Можно представить мое состояние до того момента, пока я не получил официальные данные утром следующего дня. Пуски проводились поздним вечером, и я, воспользовавшись правом председателя, покидая последним ракету на стартовом столе, не спускался в бункер, а уходил в поле на 100 — 200 метров от пускового стола и наблюдал фантастическую картину пуска. Вспышка, пламя, рев двигателей и грациозный, все убыстряющийся полет красавицы-ракеты с огненным шлейфом ослепительной белизны.
Первый пуск я наблюдал из бункера по перископу (насмотрелся на кадры с Королевым и захотелось увидеть то же самому), увидел вспышку, дым и ничего особенного, когда выскочил наверх ракета была уже высоко в небе. Испытания полностью подтвердили правильность принятых технических решений по обеспечению надежности работы радиодатчика в боевых частях ракет средней дальности типа Р-12. Разработка РД для трансконтинентальных ракет типа Р-14, Р-16 опять выявила проблему снижения чувствительности приборов тепловыми процессами в радиопрозрачной обмазке антенны. В ГЧ ракеты Р-12 было осуществлено носовое размещение антенны под радиопрозрачным наконечником (в виде штыря, на отражательном диске-основании). Конструкция получилась удачной и даже изящной, красивой.
Размещение ГКУ под антенным отражателем сравнительно далеко от «носка» головной части вызвало возражение начальника отдела ударных датчиков А.П. Павлова, утверждавшего, что такое решение исключает контактный подрыв изделия. Главный конструктор Самвел Григорьевич Кочарянц устроил хороший «разнос» мне, подписавшему за него компоновку в ОКБ главного конструктора М.К.Янгеля.
Разработка РД для БЧ трансконтинентальных ракет Р-14, Р-16 опять высветила проблему снижения энергетического потенциала еще более сложными и интенсивными тепловыми процессами в радиопрозрачной обмазке антенн. Для Р-14 были разработаны торцевые антенны, размещенные на днище и выдвигаемые навстречу потоку после прохождения максимума перегрузок по команде автоматики изделия. Выдвижение происходило за счет энергии пружин (в то время в стране вдруг исчезли патефонные пружины) после пережога капроновых нитей, удерживающих антенны в исходном положении. Недостатки такого решения очевидны, и следующая конструкция представляла собой по существу антенну типа «волновой канал», состоящую из нескольких стержней, запрессованных в радиопрозрачный обтекатель, изготовленный из специального материала КПЖ-9, устанавливаемый вдоль оси изделия у заднего среза. Позднее КПЖ-9 был заменен на более перспективный радиопрозрачный материал.
Одновременно с разработкой стратегических ракет велись активные работы по созданию тактических ракет с атомным зарядом. В конце 50-х годов для разработки радиовзрывателя атомной боевой части тактической ракеты «Луна» наряду с СКБ-326 был привлечен (скорее всего, по настоянию ГРАУ) НИИ-504 МСХМ, тот самый, который в свое время отказался от работы над радиодатчиком для первой атомной. Этот институт специализировался на разработках радиовзрывателй для артснарядов с невысокими характеристиками по надежности и помехоустойчивости (откажет один — пошлем второй снаряд, и нет проблем).
Разрабатывались по сути не приборы, а целые отсеки головной части с РД, контактными датчиками и источниками питания — аккумуляторами, смонтированными в корпусе первого отсека боевой части. Горьков- чане под руководством В.П. Курячьева работали над дециметровым частотно-модулированным прибором «Ласточка», а главный конструктор из НИИ-504 Марк Монасьевич Кушнир предложил довольно смелое решение — импульсный прибор «Треугольник» 3-сантиметрового диапазона волн. Выбранный диапазон предопределил сложную схему и конструкцию с магнетронным генератором, высоковольтным источником питания и сопутствующими проблемами. Но прибор с узкой диаграммой направленности был, безусловно, интересным. Нас, как заказчиков, очень смущал 3 см диапазон, подверженный сильному влиянию гидрометеоров, возможному блокированию осадками или даже срабатыванию от дождевого фронта.
Нами (В.А.Сидоров, В.Ф. Ершов) были проведены испытания прибора в условиях сильного дождя (на крыше сектора 6, антенна смотрит в небо), получены осцилограммы, подтверждающие это влияние. Мой объективный доклад на НТС — ГРАУ с негативными выводами не произвел, однако, на членов совета того впечатления, на которое я рассчитывал. Молодость, молодость — она всегда категорична. Теперь-то я и сам бы отнесся к этому иначе. Пусть пройдут полигонные испытания, а там посмотрим, а пока пусть «цветут все цветы».
Непрерывно проводимая работа по совершенствованию схемно-конструктивных параметров приборов (увеличение частот биений в область сотен Кгц, повышение энергетического потенциала с 125 дБ для ВР-12 до 130 дБ для последующих приборов ракеты Р-16, затем до 135 дБ радиодатчика БЧ ракеты Р-9А не устраняла главного: снижения чувствительности прибора в реальных условиях, особенно в преддверии постоянного увеличения дальности полета БЧ и, как следствие, возрастания тепловых нагрузок, негативно влияющих на чувствительность прибора и предопределяющих для ЧМ-приборов неуверенную работу во всех условиях боевого применения, а также теоретическая возможность ложного срабатывания от специальной ретранслированной помехи (практическая реализация такой помехи была подтверждена в 1961 году работами СКБ-326, группой радистов под руководством Валерия Артемьевича Сидорова была разработана сложная аппаратура — станция ретранслированной помехи «Иволга»).
Становилось очевидным, что частотно-модулированный принцип исчерпал себя и надо было искать другие технические решения. Развитие полупроводниковой промышленности подталкивало ведущих разработчиков радиодатчиков (НИИ-137, г. Ленинград, главный конструктор Петров) и меня, в частности, к попытке создать все-таки импульсный прибор, свободный от влияния вибрационных и тепловых шумов, поскольку он работал дискретно. Мое в 1959 году предложение о разработке такого прибора в отделе 57 сразу и горячо было поддержано начальником отдела и зам. главного конструктора Ю.В. Мирохиным, а также В.И. Карякиным. На нашу сторону встал и энергично принялся нам помогать и главный конструктор С.Г. Кочарянц.
Первые макетные образцы будущего прибора АРД имели энергетический потенциал 140 дБ, вес 5,6 кг (почти в два раза меньше прибора разработки СКБ-885) и конструкцию, очень удобную для компоновки в изделии. Самолетные испытания показали отличную работу АРД с большим запасом над наихудшей отражающей поверхностью—заснеженным лесом (запас энергетического потенциала 25-30 дБ). Интересно отметить нашу бьющую через край инициативность и, прямо скажем, «неразумную» храбрость при этих испытаниях.
В отличие от Горького и Москвы, где испытания велись на профессиональном уровне (двухмоторные самолеты типа Ли-2), мы решили испытывать АРД на четырехместном «Як-12», который имелся на нашем аэродроме. Кабина тесная для двоих пассажиров-экспериментаторов да еще с аппаратурой. Один полет едва не кончился трагически. Андрей Рыбальченко, неловко повернувшись, случайно задел рукавом ручку дверцы, она открылась, и он начал вываливаться из кабины, даже не осознав, что случилось, и только мгновенная реакция Вадима Кочаряна, вцепившегося в Андрея, предотвратила беду. Конечно же, оба были без парашютов (их и не было вообще, да с ними они бы и не поместились в кабине).
Кстати, уже тогда мы впервые работали над городом (Костенко, Н.М.Невзоров), исследовали характер флюктуаций сигналов, отраженных от городской застройки. Испытания радиодатчиков над городами были категорически запрещены по режимным соображениям — частота РД была сверхсекретной. Но над Саровом мы полетали. Закрытая зона. Вроде бы, можно (особого разрешения мы и не спрашивали).
И тем не менее, не знаю, как бы дальше сложилась судьба нашей разработки, если бы в это время нашими трудами не заинтересовался В.И. Алферов — тогдашний или зам. министра или начальник 6 ГУ. Он частенько приезжал к нам, интересовался, что мы готовим для серийного производства. В очередной его приезд был продемонстрирован наш экспериментальный прибор (всего их с огромным трудом было сделано 2 экземпляра в виде макетных образцов). Ознакомившись с прибором, В.И. Алферов прислал с Пензенского приборостроительного завода бригаду, возглавляемую главным конструктором СКВ Ю.Е. Седаковым, включавшую нескольких конструкторов СКБ. Задачей бригады было проведение, как мы догадывались, тщательного анализа наших предложений с целью определения возможности серийного изготовления приборов.
Бригада приехала довольно большая: Ю.Е. Седаков, Б.Е. Гейман, В.Р. Пономаренко, Б.Ю. Любовин, С.С. Гузанов и др. Они внимательно изучили документацию, в том числе и технологическую, и убедились, что наш прибор должен быть значительно проще в изготовлении, регулировке и эксплуатации, чем прибор разработки главного конструктора Е.Н. Геништы, который они тогда выпускали. Регулировщикам приходилось много возиться с настройкой приборов в шумах местной связи. Конечно, серийщики сразу оценили достоинства нашего прибора, где такой кропотливой настройки не требовалось.
Окончательное решение мог дать летный эксперимент. Его удалось провести на одном из изделий Р-16, где параллельно с прибором Е.Н. Геништы был поставлен и наш импульсный АРД. Состоялся пуск изделия. Изделие шло с небольшим отклонением, долетело до Камчатки, и телеметрия, записывающая работу прибора, буквально на последнем кадре зафиксировала срабатывание АРД, а дальше сигнал пропал, поскольку изделие упало не в расчетную точку.
Если бы этого счастливого последнего кадра не было (например, по условиям радиосвязи), то неизвестно, как бы сложилась судьба импульсного радиодатчика в то время, а здесь стало ясно, что импульсный радиодатчик сработал более четко, чем параллельно работавший частотно-модулированный. Последний кадр решил все. Он всем нам дал уверенность, что идея импульсного радиодатчика может стать базой для оснащения ракетного вооружения. Опытная партия прибора изготовлялась опытным цехом СКБ Пензенского приборостроительного завода (ППЗ).
Ситуация с разработкой радиодатчиков для спецавиабомб, которые создавал интенсивно развивавшийся в то время новый объект (так называли мы НИИ-1011), обострилась и в Минрадиопроме. Разгорелась борьба между двумя СКБ, московским и горьковским. Дело дошло до ЦК КПСС. На одном из принципиальных совещаний, на которое были приглашены от заказчика И.В. Блатов и два главных инженера Ю.К. Колокшанский (СКБ-885), Н.В. Серебров (СКБ-326). Последний убедительно показал достоинства их последней разработки — радиодатчика «Колибри», опытные образцы которого уже успешно прошли лабораторные и самолетные испытания. На его сторону решительно встал и Блатов. Это совещание и предопределило ту организацию, которую потом передали в МСМ.
Разговор был острый. Николай Васильевич обратил внимание на весьма различное отношение руководства к москвичам и горьковчанам. Несмотря на более совершенные технические достижения горьковчан, материальные ресурсы идут в основном в СКБ-885. В результате СКБ-326 не выдерживает сроков поставок приборов и... проигрывает. Так дальше продолжаться не может: «Или дайте нам равные условия, или освободите нас от этой тематики — дайте другую». Все это и предопределило решение о передаче нам СКБ-326. Дополнительным (а может быть, и одним из основных) аргументом, ускорившим принятие решения о передаче СКБ, была необходимость скорейшего завершения разработки прибора «Колибри» и организации его серийного изготовления. Итак, СКБ-326 в г. Горьком стало филиалом КБ-11 по разработке РД, а в дальнейшем и телеметрической аппаратуры СК. Таким образом, был организован новый научно-исследовательский центр радиотехнических систем Министерства среднего машиностроения.
Мысль простая: если уж мы ставим в изделие такой, самый сложный в автоматике прибор (я исключаю блок автоматики подрыва заряда), то почему бы ему не выполнить максимум задач и с существенно большей эффективностью? Например, РД молчит до рабочих высот, почему бы ему не передавать телеметрическую информацию, текущую высоту изделия и, наконец, осуществить предконтактный подрыв. Кстати, часть таких функций в разное время была осуществлена. Так, снималась кривая «высота — время», передача зондирующего и отраженного импульса через систему СК и получение зависимости высоты от времени, что очень обогатило информацию по баллистике пассивного участка.
Передача части телеметрической информации была осуществлена при испытании артиллерийской спецмины для миномета 240 «Тюльпан», а также была осуществлена и организация приемных пунктов (наземных и самолетных) сигнала РД в процессе исследования параметров плазмы вокруг изделия. А в середине 50-х годов возникла идея создать предконтактный датчик, срабатывающий у земли без касания и, следовательно, без механических перегрузок, что в то время было заветной мечтой конструкторов заряда. Идея емкостного датчика, реагирующего на изменение конструктивной емкости при приближении к земле, потребовала много экспериментальных работ, подчас достаточно остроумных (к датчику нельзя было подойти, он реагировал на изменение емкости, вносимое экспериментатором). Необходимо было имитировать элементы изделия в пространстве, подвес на неметаллической оснастке, развязанной с землей, с автономным питанием и наблюдением за показанием стрелочного прибора с помощью полевого бинокля.
Простой принцип изменения частоты контура с изменением емкости в результате лабораторных исследований был заменен на гетеродинную схему изменения частоты биений с большой начальной расстройкой. С приближением к земле частота биений уменьшалась, а потом даже переходила через нулевое состояние. Схема обладала большой чувствительностью и устойчивостью к дестабилизирующим факторам. Датчики (два, были смонтированы в корпусах авиабомб ФАБ 250) были сброшены одна с самолета «Як-12», другая с вертолета «Ми-4».
Датчик касания был установлен на одном из изделий — тактическая ракета «Филин» — и подтвердил работоспособность схемы в реальных условиях боевого пуска, сработав на 3 — 5 см от преграды. Однако дальше этих экспериментов дело не пошло, т.к. на тактических ракетах без теплозащитной обмазки при малых скоростях сближения надежно работали более простые контактные датчики. Работа закончилась передачей всех материалов в НИИ-137, где эти работы одно время велись в плане НИР для стратегических головок.
В это же время возникла идея моноимпульсного прибора, который получал бы полезную информацию не только в зоне уставки, а на всей траектории и вычислял бы точку подрыва. В этой идее, которую успешно разрабатывал молодой тогда Толя Силенко, было заложено будущее комбинированных систем. Учитывая возможность в этом режиме редкого «капания» радиосигнала, родилась вторая идея — применения вместо лампового передатчика ударного контура со съемом в антенну большой мощности.
Другой интересной работой была разработка пьезокерамического взрывного генератора высокого напряжения для системы инициирования заряда. В отделе Зотикова (главный разработчик С.М. Борисов) была отработана идея одновременного обжатия ряда пьезокерамических цилиндров, расположенных по окружности, взрывной волной. Выбрано количество элементов, расстояние от центрального капсюля детонатора, были определены параметры заливки для плавной передачи ударной волны от центра и более полного обжатия. Конечно, в дальнейшем была долгая и тщательная отработка взрывного генератора, но начало было положено при моем участии. Тогда же были намечены идеи взрывомагнитного генератора тока для мостиковых капсюлей-детонаторов.
Обеспечение надежного контактного срабатывания изделия при крайне неопределенных условиях его соударения с преградой является очень сложной задачей. В систему датчиков ударных (СДУ) в разное время и в разных изделиях входили такие экзотические, как «подкожные» гребенчатые кабельные, монтируемые под теплозащитной обмазкой. При соударении зубцы гребенки перемыкали кабель и замыкали пусковую цепь блока автоматики (БА), аналогичную задачу выполняли и так называемые трубчатые датчики. В эксплуатации и при летных испытаниях они доставляли нам много хлопот. То вызовут разрушение или ложное срабатывание изделия на траектории, то в алюминиевых трубках в процессе хранения вырастут дендриты перемыкающие исполнительные цепи. Разбор этих событий носил крайне нервозный характер.
Во время совместной нашей работы, наряду с теорией и практикой бародатчиков, предложил идею интегрированных датчиков перегрузок, т.е. в пороговые инерционные датчики (срабатывают при достижении определенного ускорения) ступеней предохранения ввел магнитный тормоз, и датчик стал срабатывать при наборе интеграла ускорения, что резко повысило надежность срабатывания только после траекторного воздействия, т.е. подняло безопасность снятия ступеней, и теперь все датчики построены именно так — схема стала классической.
Подрыв первого атомного заряда в 1949 году был осуществлен схемой, разработанной под руководством B.C. Комелькова, в которой на каждый капсюль был свой высоковольтный конденсатор. Двухканальная схема содержала многие десятки конденсаторов. Громоздкая схема конструктивно выглядела действительно «бочкой» весом 140 кг — отсюда и укоренившееся название «бочка». Надежность всецело зависела от электропрочности всех конденсаторов подрыва. Комельков в буквальном смысле слова «затерроризировал» испытателей непрерывными проверками на электропрочность, что в свою очередь вело к появлению в конденсаторах развивающихся микродефектов и в конечном счете увеличивало вероятность отказа работы схемы в реальных условиях.
К.А. Желтовым, тогда молодым инженером, была предложена схема подрыва всех КД от одного конденсатора, с подключением их через развязывающие индуктивности. И двухканальная схема и конструкция принципиально упростились со всеми вытекающими отсюда положительными характеристиками. При разработке системы инициирования с внешним нейтронным источником (схема И НИ) опять же Желтовым была предложена очень удачная схема временной задержки на базе полупериода контура. Все это позволило довести конструкцию БА до приемлемых габаритов обычных приборов.
Позже при появлении так называемых безопасных мостиковых КД изменилась схема генератора тока подрыва КД, а схема задержки осталась той же. В 1954 году все эти работы были переданы в КБ-25, куда был переведен и Бриш с частью сотрудников лаборатории Цукермана, работавших над созданием нейтронной трубки. Ни К.А. Желтов, ни его начальник С. А. Хромов, в лаборатории, которого создавались БА, туда переведены не были.
Наибольший интерес у меня тогда вызвал отдел 49 по разработке капсюлей-детонаторов (начальник — И.П. Сухов, Зотиков, Стеньгач, Борисов и др.). Главным изделием их был искровой капсюль — детонатор (КД) на азиде свинца, срабатывавший от подачи высокого напряжения порядка 5 кВ. Система инициирования должна была подорвать одновременно десятки КД, этим гарантировалось качество сферической волны, обжимающей плутониевый шарик, находящийся в центре заряда. Применение очень чувствительного капсюля обеспечивало синхронность подрыва, но сверхчувствительная малая энергия ставила очень серьезные требования к безопасности. Капсюль мог сработать от статического заряда электричества на теле человека, поэтому при снаряжении принимались специальные меры особой предосторожности (вплоть до того, что при первых снаряжениях работали в одних трусах). Понимая всю серьезность этой проблемы, Сухов начал работать над заменой азида свинца на менее чувствительный капсюль с использованием другого взрывчатого вещества (ВВ) типа ТЭН.
Сверхчувствительность азидосвинцового капсюля к механическим воздействиям (срабатывание при ударе, падении и т.д.) послужила основой драматической ситуации при испытании первой водородной бомбы в ноябре 1955 года, когда Курчатову и Харитону пришлось принимать решение о посадке самолета с бомбой на борту (никто до этого случая не задумывался о возможности посадки, считалось, если самолет взлетел, то бомба будет однозначно сброшена). Именно сверхчувствительность капсюля к удару могла при неудачной (а, может быть, даже аварийной) посадке вызвать срабатывание заряда с непредвиденными последствиями, особенно в районе такого города, как Семипалатинск.
... в конце концов привели к созданию БЭД — безопасного электродетонатора мостикового типа, снаряженного ТЭНом и требующего для своего срабатывания значительный ток для теплового «взрыва» мостика. Это привело к переработке всей системы инициирования, но обеспечило большую безопасность зарядов в эксплуатации.
Барометрический датчик отступал перед радиодатчиками медленно, упорно сопротивляясь под идейным руководством Сергея Сергеевича Чугунова — чудаковатого и очень несобранного человека. Была предпринята попытка создать радиобарозонд, т.е. специальную измерительную бомбу, которую сбрасывали в районе цели, чтобы передать на борт самолета- носителя через телеметрию величину наземного давления, чтобы ввести правильную уставку бародатчикам изделия. Идея интересная в техническом плане (мы даже с Ю.В. Мирохиным ездили в НИИ МАП, где делалась эта работа, непродуктивно взаимодействовали с Чугуновым), но, конечно, в практическом плане абсолютно бесперспективная. Эта тема как-то незаметно сошла на нет.
Но основной и главной тогда работой нашего сектора наряду со стандартной разработкой очередных боевых частей была инициативная работа по созданию унифицированного моноблока автоматики. Идея была проста: соединить все отдельные приборы автоматики в единую электрическую схему, выполненную в одном конструктивном блоке. Сразу был виден габаритно-весовой выигрыш — исчезали корпуса индивидуальных приборов, объединялись вторичные источники питания, более разумно строилась двухканальная схема изделия, дублировались менее надежные участки схемы, а не простое удвоение всей автоматики. Конечно, налицо был виден выигрыш, но руководитель нашей работы В.И. Карякин (инициатор и душа всей этой затеи) и мы вместе с ним не учли потенциальных противников и недоброжелателей. Наше предложение наносило большой урон серийным заводам, которые приспособились к изготовлению отдельных приборов и неплохо жили, и отнимало хлеб у разработчиков других КБ нашего главка.
На Уралмаше увидели завод-гигант, обрабатывающий ошеломляющих габаритов детали. Мощнейший пресс с 3 — 4-этажный дом давит полуметрового диаметра раскаленные до красна кругляши — дрожит земля в округе. Познакомили нас с твердотопливными тактическими ракетами типа «Онега» небольшой дальности до 100 км. «Интересным» решением был неконтактный подрыв на высоте 75 метров. Я, конечно, заинтересовался таким прибором, который сделать чрезвычайно трудно. Они меня поразили простотой: в носу боевой части монтировался двухметровый шест с контактным датчиком, выполнялось условие 7 — 5 = 2 м.
По специальному артиллерийскому цеху самостоятельно бегали 45 и 75 мм пушки с мотором от мотоцикла. В общем, мы там увидели разнообразную послевоенную экзотику в оружии для заманивания заказчиков от МО. Хорошее впечатление на меня произвел конструктор пушек для танков Ф.Ф. Петров, который со странной манерой разговора (пыхтя и отдуваясь) рассказывал про военные годы и совместную работу с Н.Л. Духовым.
Познакомились с директором Лебедевым (кажется, так — по памяти) и с главным конструктором М.Ю. Цирульниковым. Лебедев обратил внимание, что на заводе работают потомственные династии токарей, слесарей, металлургов и т.д., которые чувствуют себя здесь хозяевами — это их завод. Директор при встрече им уступает дорогу, не то что на Уралмаше или в Сталинграде, где народ с бору да с сосенки собран со всей России.
На заводе уже тогда была «конверсия»: делали фрезы для турбобуров (о которых шумела наша пресса—лучшие в мире — их покупали зарубежные нефтяники). Для упрочнения зубьев наплавляли победит. Ужасно монотонная работа: вдвигается в поле СВЧ нагрева зуб, он краснеет, меркой (чайная ложка) берется порошок, высыпается на зуб, идет оплавление, выдвигается из поля, поворачивается следующий зуб и все повторяется. Смотрю, аж тошно от монотонности. Неужели нельзя автоматизировать? Можно, но женщины дешевле и работа для них есть. Вот так. Но приехали мы смотреть вовсе не это.
Нам показали чудо — 152 мм зенитная установка весом около 30 тонн, спаренная с радиолокационной станцией, стреляла автоматом 4 сек выстрел, с общим количеством выстрелов порядка 15-20, дальше отдых (остывание) стволу. Процесс стрельбы — захватывающее зрелище. Представьте: два транспортера — слева и справа. Движется снаряд весом 50 кг и подается в ствол, за ним справа идет заряд и летит туда же в казенную часть. Сжимаюсь — выстрел? Нет — надо запереть канал ствола. На миг от этой мысли расслабляешься и в это время — мощное содрогание земли и пламя вокруг, раздается оглушающий звук выстрела и так каждые 4 секунды. Клац — снаряд, клац — заряд, клац — затвор. Выстрел.
Причем механика потрясающая, т.к. перед выстрелом ствол жестко заклинивается (для точности и надежности выстрела), затем сразу после выстрела расклинивается по данным радиолокатора, плавно движется, перенацеливание, опять заклинивается, выстрел и так до 15 раз. На транспортеры укладываются 12 выстрелов. Отходим от пушки. Грохот, вылетают и отводятся по специальным желобам гильзы зарядов (величиной с цилиндрическое ведро, попадет по ногам—обязательно переломит).
«Самая сложная и неприятная проблема, — говорит Михаил Юрьевич, — заключается в этом». Стрельба идет под разными углами: практически от горизонта до зенита (80 градусов). По программе надо 15 выстрелов (зачетные испытания), а на транспортерах только 12. Я спрашиваю: «А дальше как?». «А ребята принесут», — ответ. Ребята — это здоровые парни, каждый несет на плече пятидесятикилограммовый либо снаряд, либо заряд. Уникальная зенитка выдержала испытания. Ребята действительно принесли к грохочущему дракону еще три комплекта—мне за них было страшно.
Интересно, что после этого содрогания земли и нашего тела, на другое утро у меня было ощущение как после 8-часового полета на самолете с 20-25 нырками с высоты 1500 до 100 метров. Видимо, и там и тут сказывалось некое перемещение (сдвиг) внутренних органов от сотрясения. Орудие стреляло на высоту 20 км. Практически — по словам Михаила Юрьевича — можно было создать 190 мм автомат с высотой поражения до 40 км, но, естественно, даже высокая точность давала большой разброс и для такого оружия нужен был атомный снаряд, и он нас, можно сказать, упрашивал создать такой. Атомные снаряды были созданы в калибрах 240 мм для миномета «Тюльпан», радиовзрыватель — нашим институтом, заряд и автоматика — НИИ-1011. Заряд 203 мм — для гаубицы тем же институтом и Московской организацией — радиовзрыватель. Но это было через несколько лет, я уже работал в Горьком. Судьба чудо-автомата не сбылась — на вооружение, насколько я знаю, эта зенитка не поступила.
О знаменитой «двойке» даже в КБ-11 говорили шепотом. Я лично ничего о ней не знал, да и особо не интересовался, т.к. отношения к полигону по работе не имел. И вот в 1954 году при разработке водородной бомбы впервые увидел корпус этой бомбы, который поразил мое воображение размером. В качестве датчика подрыва было решено использовать разработку РД-2 (условное наименование «Север») В.П. Курячьева и для измерения величины местной связи между антеннами («Лапти» из керамической массы) на одной из лесных площадок была установлена на «хвост» — голова смотрела в небо — знаменитая «шестерка» (РДС-6). Я свободно входил (через люк) в нее, и голова моя далеко не доставала до носка. Установка РД-2 в изделие и перипетии, связанные с ней, при подготовке в КБ, испытаниях в Багерово и на «двойке» уже описаны, повторять не буду.
Итак, мы едем спецэшелоном в Семипалатинск. В купе мы двое с Н.И. Щаниковым, в ящике под постелью коньяк (конечно, не ящик, но несколько бутылок армянского). Встаем, завтракаем с изрядной долей живительного напитка, опять впадаем в дремоту. Обед — опять коньяк, на ужин — само собой, и так в каком-то хорошем «кайфе» все шесть суток. Иногда обедаем в ресторане очередного вокзала. На перроне пусто, в вокзале тоже (работает КГБ, перед приходом нашего эшелона все вокруг очищается). Снуют только железнодорожники, что им известно, мы не знаем, но любопытство большое, особенно: кто же у нас главный. Главным мы по секрету указываем на Сергея Прокофьева —техника по аккумуляторам, но с важной осанкой в пижаме прохаживающегося вдоль вагонов. Они гуськом за ним. Кстати, мы оказались провидцами, он за осанку (других особых качеств за ним не знали) стал-таки со временем зам. министра, правда, по хозяйственным и общим вопросам.
Мы с Вами прекрасно знаем, испытывается «Татьяна», там не мой прибор. Хорош я буду, если вдруг придется искать неисправность, восстанавливать работоспособность: приехал вызванный специалист, а разобраться не может. Давайте пошлем К., он ведет «Вибратор-Т» в серийном производстве, ему легче будет разобраться в случае чего.
Владимировка — рядом с Капустиным Яром — центральный испытательный полигон Военно-Воздушных Сил. Сюда были переведены испытатели специальных авиабомб и крылатых ракет из Багерово.
Вторая половина 50-х годов — начало наших работ над ядерными боевыми частями баллистических ракет. Относительно благоустроенный военный городок — основная площадка. Штаб, Дом офицеров, городской парк. Деревья, за которыми тщательно ухаживают, нормальные благоустроенные дома сначала 2-этажные потом — 4-х (что там сейчас, не знаю). Вторая площадка (в 20 км от основной), на которой собирались ракеты и головные части (в монтажном корпусе и в так называемом ДАФе соответственно ) перед вывозом на стартовые комплексы, расположенные еще на несколько десятков километров на восток от Кап. Яра (сам поселок Кап. Яр—захудалый районный центр Волгоградской обл.) Аэродром, носивший странное название «Конституция».
Жили мы в основном в гостинице на второй площадке, готовили к пускам радиодатчики и телеметрию СК. Как я уже писал, первые пуски на ракетах Р-5, Р-5М, Р-11, (разработки КБ С.П.Королева), радиодатчиков ВР-5, ВР-11 главного конструктора Геништы Е.Н. озадачили нас с Евгением Николаевичем большим сюрпризом — срабатыванием на высотах 10-12 км. Пришлось, анализируя результаты, поломать головы. Были высказаны две возможные причины: срабатывание от отрывающегося плазменного следа (как раз происходившего примерно на этих высотах) или от преимущественного прохождения паразитных шумов во время рабочих стробов при резком изменении частоты передатчика по сравнению с блокирующими стробами, где частота практически не менялась—модуляция отсутствовала (этот факт был установлен при лабораторных испытаниях). Решение было найдено введением большей крутизны модуляции в блокирующем канале. Поскольку эта доработка влияла на обе причины, истинное предположение так и осталось не выясненным, так как факт срабатывания исчез.
В то время горючим ракеты был чистый спирт, а окислителем — жидкий кислород. И если для заправки одной ракеты нужны были десятки тонн спирта, то можно себе представить сколько его было выпито военными и гражданскими ракетчиками. «Спирт идет.., а течи нет», грустно докладывал солдат, подстыковывавший шланг от спиртовоза к топливному баку ракеты. Командование вынуждено было хотя бы формально кого-нибудь наказать и... наказало одного... лейтенанта, понизив в звании до младшего лейтенанта. Но это было так явно несправедливо, что довольно быстро ему вернули прежние две звездочки. В те времена по техническим условиям ракета выдерживала только одну заправку, то есть после заправки она должна быть пущена, так как слив горючего и окислителя не допускался — вернее, конечно, это можно было сделать, но для пуска она уже не годилась. В связи этими обстоятельствами у нас однажды сложилась напряженная ситуация. Замерз основной шланг подачи жидкого кислорода (оказалась влажной предохранительная сетка) и дозаправка происходила через подпиточный шланг — подпитка на старте, непрерывная компенсация испарения кислорода — ракета покрыта инеем (это в 40-градусную жару) и над ней все время облачко испаряющегося кислорода. Заправка шла медленно, белое испарение продолжалось, кислород в цистернах кончался — все это грозило сливом и провалом, в конечном счете, испытания. Все-таки на последних каплях кислорода заправились и пуск состоялся! Ракеты уходили в черное небо (пуски всегда происходили поздним вечером, практически ночью) красиво с мощным рокотом и ослепительно белым с голубоватым отливом огненным шлейфом.
Что же касается испытаний, то все прошло хорошо, за исключением последнего пуска, который здорово нас напугал. Дело в том, что при предпоследнем выстреле на пусковой установке потекла одна из гидравлических опор. Изготовитель установки — Волгоградский завод «Баррикады» — заявил, что ремонт возможен только на заводе и займет это месяца полтора. Мы стали уговаривать пустить последнее изделие и тогда у нас будет все закончено — изделие принято, а пусковую установку доработают после. Всем это выгодно, и мы уговорили. И вот все готово к пуску.
Ракета наведена, а пусковая установка расчалена несколькими толстыми тросами, закрученными для прочности ломами. Пуск! Ракета не двигается — пуска нет. Мертвая тишина. Подождали еще — пуска нет, отказ! Мы понимаем, что причина, по всей вероятности, наша — в пусковую цепь был включен наш ампульный аккумулятор, питающий радиодатчик. Если аккумулятор не задействовался или неисправен (нет напряжения), цепь поджига двигателя ракеты разомкнута, старта нет. И хотя мы все понимаем вероятную причину отказа, подходить к ракете, которой была дана команда — нажата кнопка «Пуск» — страшно, а вдруг сработает — сгоришь в факеле движка!
Однажды был такой случай. Что-то проверял, стоя у ракеты на пусковой установке, молодой офицер (говорили чуть ли не сын начальника полигона), и вдруг случайно соединились (перемкнулись, кто-то задел, видимо, ногами) пусковые провода, идущие от ракеты к КП, и ракета пошла. Спасло парня от смерти то, что был он в шубе и его отбросили с установки на землю сравнительно маломощные движки закрутки, иначе бы основной факел его спалил.
Ну, да ладно, идем, храбримся. Неисправность устранили. Опять «Пуск!». Столб огня и пыли, и какой-то резкий визг! Когда пыль осела, смотрим — установка пустая (ракета ушла), вокруг нее болтаются обрывки тросов, а недалеко от нас, метрах в пяти, валяется один из ломов! Такая силища — тросы порвались как гнилые нитки! Хороши мы были, инженеры называется, все продумали и оценили! Визжал пролетающий мимо нас, крутящийся лом. Так и скосил бы нас, стоящих рядом, человек пять, в том числе и полковника, который дал добро на этот выстрел с неисправной пусковой установки.
Задачи, решаемые в институте, вытекали из проблем непрестанного военно-стратегического противоборства с непрерывно совершенствующейся военной машиной США. Если стратегические изделия комплектовались прибором АРД, а затем мой родной отдел 57 КБ-11 усовершенствовал его и под названием «Янтарь» продолжал комплектовать головные части ракет, то главной нашей задачей стало завершение в чрезвычайно сжатые сроки разработки приборов для атомных бомб, интенсивную разработку которых вел вновь организованный дублер КБ-11 на Урале — НИИ-1011. Разработка приборов велась на базе прибора «Колибри», созданного в СКБ-326 под руководством Н.В. Сереброва, А.Н. Бояркина, С.В. Катина.
Совершенствование радиолокационных систем обнаружения самолетов вызвало к жизни идею преодоления ПВО противника на предельно малой высоте, где наземные РЛС «не видят» атакующего самолета, то есть бомба должна быть сброшена с предельно малой высоты, а взорваться на высоте нескольких десятков метров ( самолет осуществляет сброс методом «кобрирования»: самолет бросает бомбу вперед, а сам с разворотом уходит назад для обеспечения собственной безопасности). Такой режим потребовал от нас решения целой серии технических задач. Главное и самое трудное: обеспечение работы практически в «мертвой зоне» сразу после воздействия на приемник мощного импульса передатчика, «омертвляющего» на определенное время схему прибора. Предельные значения высот в то время были на уровне нескольких сот метров. Нам удалось добиться рекордно малой высоты порядка десятков метров. До сих пор эта величина в такого рода приборах, работающих на одну антенну, остается непревзойденной.
Проблема мгновенной готовности прибора к работе после отрыва от самолета, несмотря на кажущуюся простоту, представляла в то время довольно сложную задачу. Во-первых, генераторная лампа требовала 30 секунд для разогрева, во-вторых, для нормальной работы прибора с точки зрения безопасности (исключения срабатывания от неисправности) по типовой схеме требовался запас по высоте порядка сотни метров над уставкой, которого не было. Пришлось разрабатывать оригинальную схему контроля ложного срабатывания. Я не касаюсь здесь схемно-конструкторских вопросов. Они давно описаны или будут изложены в других специальных трудах и представляют интерес только для узкого круга специалистов. Простая, казалось бы, задача с разогревом лампы—включить накал на необходимое время заранее до отрыва. Вопрос элементарный, но требовалось согласовать параметры бортовой сети самолета с несколько отличающимся напряжением источника питания в изделии (простейшим способом через гасящее сопротивление не согласовывалось — разные допуска).
Доходило до курьезов. Например, при разговоре со мной командующего ВВС. Я пытался объяснить ему, что закон Ома требует сузить разброс бортовой сети, он кричал на меня, что из-за этого Ома авиация не может применять наше оружие, и таким образом мы обречены на поражение от американских империалистов. А что до включения накала прибора в нужное время до сброса, генерал Виктор Иванович Чернорез на полигоне мне сказал: «Знаешь, где ваши инструкции — у штурмана под задницей. Ему или летчику, не до того при атаке. Вот у меня был штурман, он перед взлетом левым рукавом все тумблеры левого борта вверх — включено, правого — тоже. Приземлился, опять рукавами разом все вниз. Вот и инструкции». Пришлось делать спецсхему для длительного накала, почти подстраиваться под того штурмана!
Если в КБ-11 шел нормальный процесс разработки изделий с использованием радиодатчика, то в Горьком последовательно решались труднейшие задачи совершенствования самого радиодатчика. Если для авиабомб главными задачами были мгновенная готовность и минимальные высоты срабатывания, то для радиодатчиков баллистических ракет непрерывно возникали сложнейшие задачи, связанные с обеспечением работоспособности в чрезвычайно тяжелых условиях полета боевой головки в плотных слоях атмосферы и преодоление факторов противоракетной обороны противника. Все эти проблемы касались только аппаратуры, размещаемой в головных частях, и решались только разработчиками автоматики боевых частей. Движение боевых головок в атмосфере со скоростями несколько тысяч метров в секунду требовало создания конструкции миниатюрной радиолокационной станции, выдерживающей перегрузку сотни единиц (каждый килограмм веса прибора «превращался» в несколько сот, прибор должен выдерживать эту нагрузку, интересно, что летчик или космонавт выдерживает только семь-девять), и антенных систем, работающих при температурах в тысячи градусов, с устойчивостью к факторам ядерной противоракетной обороны вероятного противника (США): воздействию нейтронов, сверхжесткого рентгеновского излучения (СЖР), мощной ударной воздушной волны.
Известно, что нейтроны, воздействуя на полупроводниковые приборы — транзисторы, микросхемы, резко ухудшают их параметры и они оказываются неработоспособными в схеме, а СЖР-излучение, поглощаясь в тяжелых элементах таблицы Менделеева, по существу, взрывает все пайки монтажа приборов, причем олово, золотые и медные выводы и полоски на подложках микросхем просто разбрызгиваются (любопытно, что когда генеральному конструктору ракет В.И. Челомею сказали, что физики предупреждают конструкторов о таком явлении, он, считавший своим большим достижением пластмассовый корпус головной части, который был наименее устойчив к этим факторам, велел послать каких-то ненормальных физиков куда-нибудь подальше. А пришлось подальше двигаться ему. Физика есть физика и не признает авторитетов, какие бы они должности не занимали).
Концепция разделяющихся головных частей (вместо одной боевой головки на ракете стало десять) потребовала резкого, практически предельного уменьшения массо-габаритных характеристик. Весь этот комплекс проблем решался только нашими институтами, что вызвало дополнительные организационно-технические трудности. Например, наши естественные союзники — разработчики электронных систем управления ракетами работали практически в нормальных условиях. Перегрузки на активном участке полета ракеты не превышали десяти единиц, температуры антенн — в разумных пределах самолетной техники, объемы и веса одного комплекта не делились в несколько раз и на них не распространялись тогда требования устойчивости к нейтронным и СЖР воздействиям.
Стойкость к СЖР-излучению удалось обеспечить специальными кожухами с резиноподобной защитой на основе редкоземельных наполнителей, которые поглощали основную дозу энергии, внутри прибора тепловое воздействие снижалось до приемлемого уровня, который пайки уже выдерживают. Массо-габаритные характеристики конструкторами и технологами доведены до рекордных показателей — в единицы килограммов (первые приборы для бомб 20-35 килограмм) при энергетическом потенциале, обеспечивающем надежную работу в реальных условиях. Конструкция приборов выдерживает линейные перегрузки в сотни, а ударные до тысяч единиц.
Если схемно-конструкторские решения самого прибора в какой-то мере могли быть унифицированными для ряда типовых изделий, то антенная система была всегда оригинальной, связанной как с конструкцией корпуса, так и с параметрами движения изделия на траектории.
Главная проблема—нарушение целостности корпуса: окна, щели. Это крайне не нравилось ракетчикам.
Вторая проблема — тепловая защита с помощью радиопрозрачных материалов в виде наконечников, колец или окон над щелями.
Все это требовало тщательной отработки совместно с корпусом головной части, которая покрывалась теплозащитной обмазкой с нерадиопрозрачной углеродной составляющей, имеющей другую теплостойкость, что, следовательно, еще более усложняло конструкцию головной части. Тем не менее нам удавалось находить оптимальные решения, обеспечивающие надежную радиопрозрачную защиту антенн, раскаленная головка пропускала радиоволны и обеспечивалась работоспособность радиоканала до скоростей порядка 5 км/с.
Большая неприятность ожидала нас при испытаниях корпуса на воздействие СЖР, вызывающее резкие ударные импульсы до тысяч единиц. При сравнительно небольших нагрузках появились откольные явления на внутренней поверхности радиопрозрачного наконечника (к этому времени антенны РД «переместились» с боковой поверхности изделий в носовую часть, так называемую «тундру», свободное место перед зарядом, потом в дальнейшем по мере уменьшения габаритов там стал размещаться и сам прибор), что дало основание А.Д. Захаренкову, занимавшему в то время пост Главного конструктора КБ-2 НИИ-1011, поставить вопрос об исключении РД из состава автоматики боевой части.
Нами было найдено интересное конструктивное решение антенны, которое по существу исключило внутреннюю полость наконечника. Антенна входила в наконечник практически без зазора—подпирала внутреннюю поверхность радиопрозрачной конструкции. Откольные процессы исчезли и прочность наконечника с подпором даже превысила прочность остального корпуса. Большие сложности были с организацией необходимых диаграмм направленности, с исследованием тепловых процессов в обмазке и определением зависимости потерь сигнала от интенсивности разогрева и времени «остывания». Щели в «носовой» области изделия должны были выдерживать интенсивные аэродинамические нагрузки, обеспечивать герметичность конструкции, выдерживающей давление в десятки атмосфер. И здесь, в антенной области, наши решения были уникальны, поскольку условия движения головных частей были наиболее тяжелыми из всех летательных аппаратов, несущих ядерный заряд, включая бомбы и крылатые ракеты. Большая заслуга в этих достижениях принадлежит коллективу антенщиков во главе с Владимиром Севастьяновичем Тенсиным. Таким образом, в результате длительных исследований и оптимальных схемно-конструкторских решений, институтом была создана целая серия радиодатчиков с предельно малыми массо-габаритным характеристиками, способных надежно работать в тяжелых условиях реального применения, устойчивых к факторам ядерного противоракетного оружия.
Параллельно с радиодатчиком во ВНИИЭФ велись интенсивные работы по созданию критических датчиков инерционного типа АИДК в Арзамасе и РИДК в Челябинске, которые были включены в систему автоматики параллельно с РД. Однако значительно больший разброс по высоте срабатывания инерционного прибора не позволил реализовать высокую точность работы РД при подрыве изделия. Нами совместно с Арзамасом была предложена и осуществлена схема включения этих приборов через УЛС (устройство логической связи), которая отключала инерционный прибор и обеспечивала высокую точность подрыва при нормальной работе радиоканала и срабатывала с меньшей точностью при отказе РД. К этому времени нам поручили создать инерционный датчик в микроэлектронном исполнении, в отличие от электромеханической схемы АИДК разработки КБ-11. За базу был взят прибор НИИ-1011 РИД К (с переводом нескольких специалистов к нам — С.В. Филиппова, И.Г. Вышиваного, В.Н. Русанова). Трехканальный прибор, разработанный нами по алгоритму «два из трех» для ракетных комплексов атомных подводных лодок, показал удивительную надежность в эксплуатации и окончательно утвердил электронику и радио в автоматике перспективных специзделий стратегических ракет.
Надо отметить наше с Ю.Е. Седаковым естественное стремление к расширению тематики института. Мы не боялись рисковать и, как правило, выигрывали! Логическим завершением проблемы воздушного подрыва ракетных комплексов было создание в единой конструкции комбинированной системы высотного подрыва (КСВП) — последовательное совершенствование нашего с А.А. Силенко «Туннеля», начатого еще в КБ-11. Объединение инерционного и радиоканала в единый прибор позволило достигнуть практически предельной оптимизации схемы высотного подрыва. Оба канала компенсировали взаимные недостатки и обеспечивали высокую точность и надежность срабатывания изделия. Таким образом, была создана оптимальная схема высотного подрыва.
По существу, как после выяснилось из информационных источников, так же построены системы подрыва и на последних изделиях США. Если для стратегических головных частей вопросы помехозащищенности были решены системой КСНП, то в тактическом оружии (тактические ракеты, авиабомбы, крылатые ракеты) слабо выраженные перегрузки и отсутствие возможности предстартовой подготовки исключили возможность создания КСНП, и надо было искать чисто радиотехнические приемы повышения помехоустойчивости. Это— в начале режим «капания», резко сокративший время пребывания в эфире сигнала РД с десятков до долей секунды (что существенно усложнило разведку для постановки эффективной помехи), а затем — введение запасной частоты с переходом в случае помехи на нее. Эти технические идеи позволили разработать прибор (главная нагрузка легла на В. А.Сидорова), которому суждена долгая жизнь.
Интенсивно развивается ЧМ — направление в основном для бомб, высотомеров малых высот крылатых ракет. И здесь опять с целью повышения помехоустойчивости используется шумовая модуляция сигнала, изменяемого в широком диапазоне несущей частоты. Крупным достижением в свое время было создание для крылатой ракеты полностью полупроводникового прибора. Исключение радиолампы в генераторе и замена ее оригинальной многотранзисторной схемой, по существу на экспериментальных транзисторах, было довольно рискованным делом, но риск оказался оправданным, благодаря самоотверженным работам высокочастотников во главе с Алексеем Николаевичем Бояркиным, который активно поддержал мое решение и тем самым заложил хорошую основу для исключения последней радиолампы во всех наших дальнейших разработках.
Успехи развития малогабаритных и ударопрочных зарядов позволили перейти в 1969 году к созданию атомных артснарядов. Пионерской разработкой этого класса было создание артиллерийского атомного боеприпаса для тяжелого 240-мм миномета «Тюльпан». Известные технические решения по радиовзрывателям для артснарядов, выполненные по простейшей схеме автодина, были неприемлемы, обладали низкими надежностью (0,6-0,7) и помехозащищенностью, что допустимо для обычных артснарядов массового применения и исключено для уникального атомного одиночного выстрела и к тому же не имеющего (или не допускающего) контактного срабатывания (заражение местности для наступающих собственных войск). Необходимо было выполнить конструкцию «обычного» РД по электрической схеме, с высокой помехоустойчивостью и надежностью срабатывания, ударостойкого, с перегрузкой при выстреле несколько тысяч единиц.
В основу был положен частотно-модулированный принцип, как наиболее простой, конструктивно вписывающийся в габариты артснаряда. С целью максимального уменьшения габаритов схема была выполнена с применением только что появившихся ниточных сопротивлений и безкорпусных конденсаторов, залитых твердым компаундом. Были отработаны методики испытаний на удар (ударопрочность и ударостойкость), решены вопросы применения элементной базы с мучительными согласованиями новых, тяжелых требований с МЭП. После проверки на ударных установках была подготовлена партия приборов для Государственных испытаний на артиллерийском полигоне станции Донгуз под Оренбургом. Испытания шли по традиционным и очень строгим правилам артиллерии. Из партии (около десятка) приборов при первых испытаниях на прочность — приборы отстреливались со спасением с помощью парашютов (на высоте порядка 8 километров) и проверялись на работоспособность после выстрела. А.А.Рыбальченко после стрельбы на вертолете летел в район цели, находил прибор, как дорогого ребенка вместе с парашютом держал на коленях весь обратный полет, и затем скорее к тестеру. Три не сработали. Испытания остановили. Отказало выходное искровое реле. Предложили изготовить новую партию и начать заново.
Меня вызвали в Кремль (первый раз как главного конструктора) и весьма строго предупредили о личной ответственности за создание радиовзрывателя в соответствии с Постановлением СМ и ЦК КПСС. Новую партию приборов изготовить в те сроки мы были не в состоянии. Заменили реле. Перепроверили прежние и выдали их за новые.
Испытывали по три мины в один вечер после предварительной выдержки в течение 48 часов сначала при нормальной температуре, затем при +50 С, затем при минус 50 С. Отстреляем партию и двое суток ждем, опять три выстрела — опять двое суток ждем, ничего не делаем и только думаем: выдержат ли следующие. Когда я впервые ощутил сотрясение после выстрела, невольно подумал: как же могут выдержать такой страшный удар все эти радиоэлементы и пайки, в общем вся конструкция, ведь, вся конструкция из килограммов превращается в несколько тонн! Невероятно, но факт: через 47 (кажется) секунд (офицер громким голосом ведет счет секундам) на горизонте (расстояние 18 км) появляется яркая вспышка—взрыв!
Еще пару слов о Донгузе. В это время мы наблюдали массовое бегство молодежи (энтузиастов комсомола, приехавших по призыву партии поднимать целину пару лет назад) с целины, вагоны забиты как в войну, билетов нет, мы добирались в тамбурах, чуть ли не на подножках вагонов. В военном городке жизнь похожа на другие полигоны, чахлый садик, с трудом поддерживаемый солдатами, вокруг голая степь, какие-то танцы на открытой веранде.
Беседа-просьба начальника политотдела не крутить головы местным красавицам: «Вы столичные, образованные, интересные — кончите дело и уедете, а мы потом расхлебываем кашу, которую вы заварили». Запомнился зам. начальника полигона, кажется, Чекалов (точно не помню). Идеал офицера — всегда безупречно выбрит, одет, стройный, с четким, я бы сказал артистическим, приветствием «под козырек». И, главное, умный!
В 1968 г. Военно-промышленный комитет (ВПК) организовал, насколько мне известно, единственный раз большое совещание Главных конструкторов оружия с участием Министерства Обороны и большой выставкой военной техники.
Из серьезных вопросов, обсуждавшихся на совещании, запомнилось главное — отсутствие унификации, особенно радиолокационного и вспомогательного оборудования. Например, начальник Генерального штаба Захаров в своем докладе эмоционально обращался к нам, конструкторам и изготовителям: «Для обеспечения сельхозработ в МТС страны два раза в год надо завести всего три вида горюче-смазочного материала: керосин, автол, солидол и это считается большим подвигом. Что же делать нам с более чем сорока типами смазки, горючего и т.п., расположенных не в стабильных местах, как МТС, а непрерывно меняющих свою дислокацию воинских частях. Танки, пушки, самолеты и корабли, а какое разнообразие типов радиостанций, локаторов, тестерного оборудования и приспособлений! Чтобы подготовить истребитель МИГ к полету, надо проверить его оборудование более чем тремя десятками приборов, которые не поместились на выставке в одной большой комнате. Радист-танкист не может работать на пехотной станции и наоборот. Если МИГ сядет на аэродром, где базируются например Яки или Ту, то невозможно подготовить колеса — разные штуцера и т.д. и т.п.».
От промышленности выступил наш министр Е.П.Славский и, можно сказать, «разнес» Захарова. «Наведите порядок в своих управлениях. Промышленность наоборот предлагает унификацию, а ваши заказывающие управления требуют каждое свой вид панели, обозначения, расположения и вид кнопок, ключей, переключателей и т.д. Танкисты требуют одно, пехота другое, авиация третье. И примирить их невозможно. Каждый ссылается на свою уникальную специфику... Поэтому все и разное».
В общем дискуссия была полезной.
Впереди дальнейшее развитие ракетного оружия, новый этап, связанный с задачей преодоления интенсивно развивающихся возможностей противоракетной обороны США. Уже доказан факт перехвата, казалось бы немыслимое поражение головной части, движущейся со скоростью 7 км/с, и теперь перед нами стоит задача увеличения скорости прохождения атмосферного участка и встречи с землей со скоростью до 5 км/с. Для нас — это работа радиоканала в условиях плазмы, окружающей головную часть, и исследование возможности создания предконтактного датчика. Наиболее полно эти проблемы высветились при разработке НИИ-1011 самого малогабаритного изделия.
Завороженная магической цифрой 10 и исповедующая в это время идеологию глухого изделия (без радиоканала) команда главного конструктора Клопова упорно вела борьбу в межведомственной комиссии, в которую включили меня и Александра Ефимовича Даниленко от Кочарянца, за упрощенный вариант автоматики, за явно неперспективную схему только с инерционными датчиками воздушного подрыва, поддерживаемую высокой наукой в лице первого зама научного руководителя Л.П. Феоктистова, направившего историческое письмо в Министерство с обоснованием отказа от радиоканала в перспективных изделиях. Это в струе общей политики нового объекта по сравнению с породившим их Арзамасом.
Итак, несмотря на наше с Даниленко особое мнение, схема этого изделия осталась без РД. Дальнейшая работа доказала нашу правоту. Стремление к цифровому рекорду, кратному десяти (10,100,10000—количество головок, вес, дальность), привело к большим ошибкам по высоте срабатывания. И хотя изделие было принято, но жизнь его была скоротечной, недолгой. Сразу взамен была разработана новая головка, т.е. то, что предлагали мы с Даниленко. В основу автоматики была положена комбинированная система неконтактного подрыва, которая и обеспечила долгую жизнь изделию на ракетах подводных лодок. Кстати, в процессе жарких дискуссий о радиоканале я встретился с Евгением Ивановичем Забабахиным — научным руководителем института. В хорошей доброжелательной беседе я узнал его точку зрения на эту проблему.
Она оказалась очень разумной, полностью совпадавшей с моей. Суть ее состояла в следующем: если радиоканал по массо-габаритным характеристикам составляет единицы процентов, то дальнейшее уменьшение их практически не нужно, ибо он выгоден, т.к. увеличение веса активного вещества и соответственно эквивалентной мощности изделия (главный тезис противников РД) уже не дает выигрыша в эффективности.
Конструкторским решениям по созданию оптимальных систем неконтактного подрыва автоматики предшествовала интенсивная исследовательская работа по теме « Бархан» — пуски экспериментальных головок на внутреннем полигоне (трасса Капустин Яр — Приозерск на Балхаше).
Пуски по теме «Бархан» были еще более сложными, по сути они были исследовательскими лабораториями, размещенными в корпусе головной части. Исследовались величины затухания в плазме при расположении антенн, по существу по всей длине корпуса — носовая под радиопрозрачным наконечником, щелевые антенны в виде нескольких колец или нескольких щелей — по образующей сразу за графитовым наконечником, щелевые — на корпусе в районе размещения автоматики за зарядом, на «юбке» у торца и даже на днище головки. Все это зачастую в одном пуске и с одним генератором, работающим на несколько антенн, и, конечно, аппаратурой СК (диапазон один — дециметровый). Сеть приемных пунктов, развернутых как на земле, так и на самолетах, давала возможность количественно в децибелах оценить потери сигнала во время снижения головной части в атмосфере. Для определения физических параметров плазмы был разработан в 8-мм диапазоне двухчастотный рефлектометр, дававший физическую картину динамики характеристик плазмы, а также параметры сублимации теплозащитной обмазки корпуса.
В результате этих исследований впервые было установлено, что можно получать устойчивый сигнал с головок, движущихся в атмосфере со скоростью порядка S км/сек в интервале времени за 0,5- 1 сек. до удара о землю. Разработанный нами первый в стране микропроцессорный бортовой блок обработки информации позволил запоминать параметры автоматики на траектории и затем в циклическом режиме выводить эту информацию после ослабления плазмы перед ударом о землю. Была таким образом решена важнейшая задача получения телеметрическаой информации со скоростных головок и прекращена разработка сложнейшей и чрезвычайно дорогостоящей нейтронной системы — получение редких нейтронных импульсов сложной сетью приемных пунктов (нейронные детекторы) с шагом порядка 100 метров. На боевом поле с учетом точности попадания боеголовки надо было бы разместить несколько сот детекторов, связанных сложной сетью кабелей.
Создание микропроцессорного блока на базе единственного, разрабатываемого в то время отечественного микропроцессора было сложнейшей задачей, с которой успешно справился коллектив разработчиков СК (Б.Е.Гейман, Л.М.Захаров, Б.Л.Четвериков). И тем обиднее, что этот успех не был перенесен нами в приборы автоматики изделий. В результате впервые в истории института проигрыш конкурсной работы по разработке системы высотного подрыва для нового изделия. Горький, но вполне заслуженный урок и большая наука на будущее!!!
Исключительно интересной была работа по исследованию прохождения сигналов через пристеночную плазму в лазерном и мм диапазоне волн. Получены уникальные данные прохождения лазерного луча через оплавленные в полете кварцевые вставки окна; измерены характеристики излучения плазмы вокруг головки, влияющие на лазерные приемники; разработаны специальные фильтры для исключения мешающих сигналов; заложены теоретическая и практическая базы для различных приборов, работающих через высокотемпературную плазму как для научных, так и для прикладных целей (например, датчиков приземления космических аппаратов).
Получено отражение от Земли в мм диапазоне, причем в качестве антенны был впервые разработан сапфировый стержень. При этом пришлось усиленно доказывать как конструкторам НИИ-1011, так и, особенно, ракетчикам возможность такого решения с точки зрения безопасности (целостности) головной части, т.к. в «носке» развивается температура, максимально возможная (до нескольких ты сяч градусов). Они утверждали, что голова развалится. Ан нет, оказались правы мы! Указанные работы были бы невозможны без организации в институте работ в широком частотном диапазоне, включая миллиметровый. Я прекрасно понимал необходимость освоения миллиметрового диапазона как перспективы будущего развития института, как основу создания высокоэффективных систем высокой точности наведения оружия, систем с высокой разрешающей способностью.
В середине 80-х годов успехи в освоении S-мм диапазона позволили нам решить уникальную проблему. Однажды В.И. Карякин предложил заняться задачей измерения объема полостей, созданных с помощью ядерных взрывов под землей (на глубине порядка 1000 метров). В то время была разработана программа создания с помощью мирных ядерных взрывов большого количества подземных хранилищ в разных регионах страны для захоронения опасных жидких и сыпучих химических и радиационно-активных отходов. Я сначала отказывался. Убедил меня в необходимости этой работы наш министр Е.П.Славский. Работа оказалась чрезвычайно трудной, но очень интересной и мы увлеклись этой проблемой. Прецедентов в мире не было, во всяком случае, мы не нашли.
Был создан импульсный 5-мм радар («Сфера»). Его конструкция в виде трубы диаметром 160 мм (диаметр обычной геологической скважины) с двумя «чашками»-антеннами на концах опускалась в центр исследуемой камеры и локатор, вращающийся в двух плоскостях (азимутальной и вертикальной), измерял расстояние до стены камеры (диапазон измерений от 5 до 50 метров). Данные измерения поступали на поверхность, где компьютер графически вычерчивал конфигурацию шаровой полости и вычислял ее объем.
В 1987 году были проведены измерения на реальной полости в Азгире, Харабали (Казахстан, сейчас там все разрушено), на границе с Астраханской областью на глубине свыше 900 метров, впервые дали геофизикам геометрию и объем. Геологи, измерявшие косвенными методами (заполнением водой или газом), сначала с большим недоверием отнеслись к нашей аппаратуре. Но когда мы им сказали, что опустили нас не в центр, а в точку отстоящую от него на 9 метров — были неприятно поражены (они, зная это, не хотели признаваться в своей ошибке) и сразу признали достоверность наших измерений. Полость имела форму шара диаметром порядка 80 метров. Надо сказать, сами испытания были очень сложными и радиационно опасными.
Работали над этой задачей замечательные ребята — особенно хочется сказать доброе слово Владимиру Савельевичу Сидоренко, Хохрину Леониду Петровичу, Юрию Ивановичу Орехову, Олегу Леонидовичу Гусеву. В дальнейшем эта работа положила начало геофизическим исследованиям совместно с американскими специалистами геологических структур с помощью измерения ослабления амплитуды и изменения фазы низкочастотных сигналов под землей в интересах газо- и нефтеразведки очень интересным человеком и специалистом Львом Алексеевичем Егоровым под руководством Валерия Алексеевича Рязанцева. Аппаратура позволяет обнаруживать пустоты в карстово-опасных зонах под любыми сооружениями и тем самым предотвращать опасные проседания и провалы грунта.
Много лиха пришлось хлебнуть при разработке системы дистанционного контроля наличия ядерного оружия на кораблях предполагаемого противника. Инициатором этой работы явился институт им. И.В. Курчатова (В.И. Лебедев), который выдвинул идею измерения нейтронов, испускаемых зарядом, на общем нейтронном фоне у поверхности Земли.
... в результате труднейшей работы мы сумели лабораторный физический эксперимент перевести в аппаратуру, эксплуатируемую в обычных флотских условиях. Фиксировать небольшое увеличение нейтронов над уровнем фона можно было с помощью 4-метровых детекторов, работающих на базе использования гелиевых трубок в количестве до 50-в каждом из 4 детекторов, с помощью разработки чувствительной системы усиления киловольтного потенциала в условиях воздействия морской влаги и организации и выделения (счет и сравнение) при помощи микропроцессора, для разработчиков которого на базе отечественных микросхем была создана спецлабора- тория, работники которой впервые в нашем институте стали разговаривать с микропроцессором на «ты».
Была разработана сложная аппаратура, размещаемая на вертолете КБ Камова, в тесном содружестве с интересным человеком Игорем Александровичем Эрлихом, замом главного конструктора вертолета ...
... вертолетного комплекса аппаратуры обнаружения источников нейтронов, испускаемых ядерными боеприпасами. Технические детали представляют интерес только для узкого круга специалистов, и здесь могу сказать лишь только несколько слов. Аппаратура фиксирует единицы нейтронов на естественном фоне десятков в секунду, это хорошо фиксировать специалистам экспериментаторам-физикам в лабораторных условиях сверхчувствительной аппаратурой. Нам же надо было перевести это в надежную аппаратуру штатного оборудования вертолета с автоматической записью в условиях боевого вертолета без вмешательства экипажа. Пришлось разместить в вертолете «огромные» детекторные блоки в виде четырех панелей, в каждом из которых набраны по 48 счетчиков Гейгера в виде стеклянных трубок, заполненных гелием. Все это должно было быть размещено внутри вертолета так, чтобы он не отличался по внешнему виду от штатного, корабельного ...
Яковлева в авиации не любили за его личные качества (в отличие, скажем, от Ильюшина, который импонировал многим и как личность). Я помню случай в институте, когда Яковлев, принимая экзамены (он номинально был зав. кафедрой конструкции самолетов) у студента отличника, сказал ему: «Молодой человек, из вас конструктор никогда не получится» и поставил отметку. Студент, убитый его словами вышел в коридор, открыл зачетку и увидел «отлично». Унизил студента как человека до предела. Специалистом не будешь, но если хочешь «отлично», получи!
Меня на полигон привела задача создания там специальной лаборатории по измерению мощности принимаемого с боеголовок сигнала. Создавалась целая сеть наземных приемных пунктов, оснащенных прецезионной измерительной аппаратурой, которая определяла с высокой точностью величину сигнала, излученного различными антеннами, размещаемыми в различных зонах головной части боеголовки. Совокупность этих измерений давала редкую возможность оценить образование и зависимость параметров плазмы (приводившей, в основном, к ослаблению радиоволн) от времени, высоты (плотности атмосферы) и скорости движения головной части к земле.
В процессе снижения с высоты около 100 километров сигнал идет нормально, затем на высоте 60-40 км происходит образование плазмы и снижения мощности принимаемого на земле сигнала, вплоть до его исчезновения, и появление его в зависимости от скорости движения снова на высотах 10 — 15 км для тихоходных блоков и 3 — 5 км для быстроходных. Для организации связи на всем участке пропадания сигнала монтировалась мощная управляемая (сопровождающая цель) антенна с большим коэффициентом усиления, то есть узким лучом, направленным точно на летящую головку. Для организации точного сопровождения разрабатывался специальный активный приемоотвегчик, который должен был устанавливаться на головку и своим сигналом осуществлять ее ведение (управление) с земли.
Часть работы удалось осуществить и, как я уже писал, получить уникальные результаты, позволившие гарантировать с помощью радиоканала получение информации с головок при любых скоростях их движения и исключить огромные затраты на создание сложнейшей нейтронной телеметрии. Но полностью решить задачу определения величины затухания радиоволн в плазме на всей траектории завершить не удалось из-за начавшейся перестройки и перехода к рыночной экономике.
Эту запись решил посвятить встрече в Азамасе-16 в апреле 1992 года по случаю 40-летия со дня испытаний первой атомной бомбы.
Многое для меня стало новым и многое объяснило. Почему после изделия РДС-1 практически сразу стали делать РДС-3 (уменьшили зазоры между зарядом и корпусом, ввели высоковольтную разводку — блок фидеров (БФ), в общем, сделали более конструктивную для Ту-4. А затем, я помню, как радовались созданию РДС-4 («четверка», «Татьяна»). Оказывается, ее делали минимальным калибром для единственного в то время реактивного бомбардировщика Ил-28 (35 Кт). А потом РДС-6 (27, 40), это уже 270 Кт, 1 МГт для Ту-16. Единая задача носитель — бомба. Затем носитель — ракета и наша Б.Ч. Обещают издать труды конференции.
В заключительном слове Ю.Б. выложил...: «Хорошо, что физики не читают химических журналов, а химики — физических, ибо, если бы они были более терпимы к другим знаниям, могла бы современная история пойти совсем не так. Дело в том, что на 5 лет !!! (важно на 5 лет) раньше, в 1934 году, одна женщина-химик Ида Ноддак из Германии напечатала в журнале «Прикладная химия» статью, из которой следовала возможность цепной реакции, а следовательно, бомбы. В этой статье есть один абзац, который, если бы на него обратили внимание, мог полностью изменить историю человечества. В этом абзаце было написано, что исследователи делают эксперименты и пытаются их объяснить какими-то сложными способами. На самом деле можно все объяснить гораздо проще: под действием нейтронов ядро урана распадается на две или несколько частей, и таким образом получаются, всех удивляющие, неизвестно откуда берущиеся в эксперименте элементы из середины менделеевской таблицы. Из всего этого следовало, в конце концов, возможность создания атомной бомбы. Но немецкий физик Отто Ганн высмеял эту идею. Она хотела поехать с этой идеей в Рим к Ферми, Ганн еле уговорил ее не ехать, не позориться, и она не поехала...
Итак, 1950 год. Харитону 46 лет, он научный руководитель КБ-11. Первую встречу не помню. Помню, что мы — молодые специалисты — довольно быстро вошли в дело, и я (как и мой коллега И.В. Блатов) стал часто бывать у Ю.Б. с документами по разработке РД. Это были техзадания и отчеты по результатам различных испытаний. Поражала тщательная и, я бы сказал, придирчивая скрупулезность в обсуждении буквально всех вопросов как важных с моей точки зрения, так и второстепенных, которые с успехом могли вести его подчиненные, а мои высокие начальники. Особенно тщательно обсуждались такие характеристики РД, как энергетический потенциал, надежность работы, помехоустойчивость и помехозащищенность — гарантия невозможности срабатывания от помех, отсутствие срабатывания от неисправностей, точность, эффективность.
Однажды по какому-то параметру я ответил, что это определяется генераторной лампой, которая в ту пору в этом диапазоне была одна. «Давайте закажем нужную нам лампу», — предложил он. Я удивился «наивности» Ю.Б.: промышленность эту-то одну ГИ-11, выпустило с грехом пополам (аналог немецкой) и ответил, что это практически исключено, да и выгода будет не качественная, а количественная. Он согласился, а теперь я думаю, что в те времена он мог позволить себе этот заказ и, может быть, была бы разработана лампа с хорошими характеристиками. Требование об исключении ложного срабатывания от одиночной неисправности доставило нам с Игорем хороший отдых. А дело было так. Сначала Ю.Б. предложил разбивать радиолампы в приборах молоточком и следить за исполнительными цепями. Когда мы его от этого отговорили, ссылаясь на наш тщательный анализ принципиальной схемы и конструкции приборов, заявив, что такая гипотетическая возможность может возникнуть при пробое одного из двух стабилитронов, он предложил поставить под нагрузку десятка два (точно не помню) стабилитронов и в течение недели-двух фиксировать вероятность их пробоя.
Приказ Ю.Б. закон. Смонтировали установку, днем в лаборатории люди пробой заметят, а ночью? Мы с Блатовым добровольцами взялись дежурить ночами. Конечно, быстро смонтировав схему, фиксирующую пробой, спокойно спали, а утром, с приходом людей на работу, отправлялись домой законно отдыхать от ночных бдений. Уходили в лес, на реку, купались, загорали, а вечером опять «на работу». Интересно, что моя уверенность в невозможности срабатывания от неисправности была поколеблена именно этой схемой в приборе, когда при подготовке прибора перед установкой в изделие РДС - для натурных испытаний в Семипалатинске я случайно перепутал полярность питающего напряжения и сразу получил после включения анода предварительное и исполнительное срабатывание. Не веря своим глазам, повторил включение — и тот же результат.
Потрясение мое было огромным. Правильное включение все поставило на свои места. Поскольку лучше меня тогда приборы в КБ-11 никто не знал, по существу, советоваться в техническом плане было не с кем, а также учитывая тот факт, что в изделии перепутать полярность питания было физически (так конструктивно были выполнены жгуты) невозможно, я решил не докладывать начальству (реакция была бы однозначна — прибор отключить, нас разогнать, если не хуже, и самое главное — у руководства восстановилась бы опять надолго, а может быть, и навсегда «аллергия» к радиодатчикам в изделии, которая к этому времени, благодаря успехам в испытаниях и нашими стараниями в том числе, стала исчезать). Вся история стоила мне огромного стресса на полигоне, когда мы не увидели ни вспышки, ни грохота от взрыва.
Ладно, вернемся к Борису Глебовичу, а, вернее, к войне. Итак, Берия Лаврентий Павлович во главе танковой промышленности во время войны. На вопрос: какое мнение у Бориса Глебовича об этом человеке (если его можно назвать человеком), он сказал: «Что можно сказать о человеке, который много выше тебя и с которым у тебя отношения — четкое и суровое подчинение. Личных впечатлений нет, что касается дела, то в той степени, которая требовалась для курирования, «компетентность» была. Он жестко «разносил», но и помогал. Не знаю времени, когда бы он спал или отсутствовал, в любое время дня и ночи звони, и всегда он на месте». (Наверное, не так уж часто Борис Глебович звонил ему, но такие слова он сказал).
Однажды Берия позвонил ему и спросил: «Есть ли на Уралмаше пресс?». «Есть», — ответил Борис Глебович. Я, будучи в конце 50-х или начале 60-х годов по указанию Юлия Борисовича на Урале в очень интересной командировке в составе хорошей компании: Родигин, я (Арзамас), Терлецкий от Духова (Москва), Безумов, еще кто-то, уже не помню, видел этот пресс, построенный до войны немцами. Махина с 3-этажный дом, когда пресс давит и плющит болванку диаметром более полуметра, все вокруг дрожит. Сила страшная.
Так вот Берия и говорит: Завтра к тебе приедут авиационные инженеры с чертежами и будешь прессовать коки для винтов самолетов. У меня пресс мощный тихоходный, абсолютно не приспособлен для таких легких деталей, которым по существу нужна быстроходная высадка, — взмолился Борис Глебович. Не рассуждать! — рявкнул Берия, — на заводах стоят самолеты без этих самых коков, т.к. единственные два станка для этого дела в неразберихе эвакуации потерялись. Все! На утро, действительно, явились эти инженеры с чертежами ... и пошло. Начали прессовать эти коки — колпаки на винты.
«Я спал, — говорит Борис Глебович, — как правило, в кабинете. Пресс ухает и как будто бьет прямо по моему сердцу. Ночью вдруг неожиданно просыпаюсь. От чего бы это? Понимаю: замолчал пресс ... и тут же звонок: «Борис Глебович, лопнул главный цилиндр!!! Встал пресс, а это катастрофа для всего завода. Набираю по ВЧ Берию (полночь), берет трубку. Докладываю, что лопнул главный цилиндр, слышу — молчит, сопит в трубку и вдруг спрашивает: «А где второй пресс? (до войны немцы поставили и смонтировали два пресса: один — на Уралмаше, а второй — на Новокраматорском заводе на Украине). Отвечаю, что не имею понятия, где второй.
«Какой ты, к чертовой матери, директор, — кричит Берия, — если не знаешь где отгруженный в твой адрес (при эвакуации Новокраматорского завода) второй пресс!». И бросил трубку. Каково же было мое удивление, когда утром приходят ко мне свердловские КГБэшники и докладывают, в каких эшелонах находятся части и детали краматорского пресса. Непостижимо, удивительно! Как всего за несколько часов, ночью, можно было в великом хаосе и столпотворении эвакуации, среди сотен эшелонов найти, что надо. Нужным эшелонам дали зеленую улицу, через неделю они прибыли, а еще через, кажется, две заменили главный цилиндр».
А коки? Забрали сразу после аварии.
Был у них начальник Зальцман (директор Кировского завода в Ленинграде в начале войны, описан в «Блокаде» Чаковского). На Урале был назначен начальником над тремя заводами: Уралмаш, Челябинский тракторный и Нижнетагильский. Нижний Тагил катал броню, а Челябинск и Уралмаш гнал танки и самоходки. Зальцман любил, видимо, позу. Ходил в полувоенной форме с маузером в деревянной кобуре (это на Урале!). Однажды, приехав на завод, велел собрать начальников цехов, вынул из кобуры маузер и произнес, примерно, следующее: кто не будет выполнять план (а кто его четко выполнял в то время?), расстреляю своей рукой из этого маузера. Начальники побледнели и молча разошлись. За формальное невыполнение практически все имели 100 % возможность схватить пулю.
После отъезда Зальцмана Борис Глебович успокоил их: «Человек хочет покрасоваться, произвести впечатление». Бил Зальцман на эффект, например, идет по цеху, видит—стоит оборванный рабочий, подойдет, спросит, как работает, а как работает—как все: из последних сил. Подзовет адъютанта, прикажет одеть — полушубок, валенки. Одного, для эффекта, а их на заводе десятки тысяч.
«Я, — говорит Б.Г., — одеть всех не мог, да и не старался этого делать, а вот главное, чем горжусь и думаю, что спас многим здоровье, а может быть, кому-то и жизнь, тем что организовал бригаду рыбаков на озеро, в котором до войны ученые разводили рыб и решали какие-то проблемы. Обязал их работать так же, как работали на заводе, и каждому заводчанину ежедневно добавлял к пайку по одной рыбке, но каждый день и всю войну».
Интересен и очень показателен рассказ одного из работников «Маяка». Однажды в кабинете Б.Г. собрался странный народ — мужики из разных служб и подразделений, в основном простые рабочие. Вошел Б.Г. и сказал: «В городе появляются новорожденные, нужно молоко, в ближайшей округе его нет, привезти неоткуда. Я знаю, что вы в прошлом крестьяне. Даю каждому наличные деньги, завтра уходите, куда хотите, но вернуться каждый должен с коровой. Моя задача — построить вам жилье с подворьем и заготовить сено. Кто приведет две коровы, буду очень рад». Мужики выполнили свою задачу, Музруков — свою. И вот таким образом организовался поселок, появилось в городе молоко.
Запомнился еще один инцидент. Готовили изделие РДС-3 для отправки в Китай. В то время у нас с ним была большая дружба. Как доложили на второй исторической конференции, по существу, наши ученые обучали с 1957 года в течение двух лет китайцев реакторостроению, поставили начинку для первого китайского реактора. В Китай ездили А.Е. Негин, Н.Г. Маслов, а потом больше года там находился Б.Н. Леденев, и в довершение мы готовили к отправке собранную бомбу РДС-3, а также комплект документации с исключением подписей и фамилий на чертежах.
Помню, подходит к Б.Г. начальник ОТК завода Завьялов, вертит в руках измятые пакеты с крепежом, которые были в комплектации этого изделия, и спрашивает Б.Г. надо ли заменять измятые пакеты или положить эти. Музруков испытывающе с лукавинкой в глазах: «А ты сам-то как думаешь?». Завьялов смущенно говорит: «Я думаю надо заменить». «Зачем же тогда спрашиваешь?». Вагоны с изделием, документацией и оснасткой простояли в тупике с полгода. Хрущев уже поссорился с Мао, изделие не отправили, документацию сожгли.
Виктор Васильевич Тихомиров работал в НИИ-17 МАП, разрабатывавшем всю авиационную радиолокацию. Знал я его мало и видел пару раз, с ним работали мои друзья И.В. Блатов и В.Н. Якутик. В основу своего прибора В.В. положил импульсный метод и, несмотря на сложность схемы и конструкции, создал замечательный прибор, предвосхитив последующие решения. Он применил хаотическую вобуляцию зондирующих импульсов, зарядный — разрядный каналы в исполнительной части и перестройку по частоте в пределах > 30 МГц при полосе пропускания менее 10 МГц. Все это при относительно плотной компоновке позволило создать при приблизительно 20-ти ламповой схеме самый компактный прибор «В-4», который был вкомпонован в самую малогабаритную и относительно массовую бомбу РДС-4. За эту разработку Виктор Васильевич был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР. К сожалению, сложная система сопряжения частот генератора и гетеродина (в диапазоне 10 см) с помощью механических шестерен, изменяющих с помощью конденсаторов взаимные частоты, сложность регулировки и контроля сопряжения в процессе эксплуатации привели к снятию этого хорошего в идейном отношении прибора и замене его в конце 50-х годов на прибор «ВГУ-4» Е.Н. Геништы.
В июне 42-го Тихомировым была создана первая самолетная РЛС «Гнейс-2», успешно воевавшая в войну. После войны он создал многие станции для самолетов в том числе и для истребителей-перехватчиков. Принял успешное участие и в создании РД для атомной бомбы. Создал первые системы наведения «воздух-воздух», основал практически новый институт в Жуковском. В 1956 году постановлением ЦК и СМ было учреждено звание «Генеральный конструктор авиационной техники». Его присвоили 12 выдающимся — Туполеву и др. самолетчикам и двигателистам. Единственным из разработчиков составных частей самолетов стал генеральным Тихомиров. Он создал первый зенитный ракетный комплекс, а 1962 году «за срыв сроков» (задержка на 6 — 8 месяцев) освобожден от занимаемой должности! Тихомиров В.В. после отстранения от должности генерального конструктора до конца жизни работал на скромной должности, кажется, в академическом институте биофизики. Умер в январе 1985 года.
Вениамину Ароновичу Цукерману принадлежат знаменитые слова «чем короче волна, тем толще слой масла на бутерброде, и поэтому я занимаюсь рентгеновскими лучами» (короче нет). Почти на всех защитах он говорил, что по этому вопросу у нас с имярек выпущен отчет еще в ... году. Это была одна из характерных черт его жизненного кредо: сразу отметиться по тому или иному факту — неважно, что сейчас это никому не нужно и не имеет практической ценности — придет время — и тогда его вспомнят.