Навигация:
Сложные отношения флота и промышленности
Особенности ремонта подводных лодок
Осмысливание особенностей ремонта атомных подводных лодок
Первая перезарядка реакторов силами флота: К-14 пр. 627 в губе Западная Лица, лето 1961 года
Вредное рацпредложение: во время перезарядок заменять только центральную часть активной зоны реактора
Первый боевой поход К-19 пр. 658 и авария реактора 4 июля 1961 года
Авария при перезагрузке реактора АПЛ К-11 пр. 627А на предприятии «Звёздочка» в Северодвинске, декабрь 1964 года
Перезарядка реакторов с жидкометаллическим теплоносителем на опытной подводной лодке К-27 пр. 645
Трещины в футеровках реакторов
Металл корпуса реактора и шпилек крепления крышки реактора стал диффундировать
Течи в постаментах реакторов
Выход из строя крышек реакторов на подводных лодках 2-го поколения
Перезагрузка реакторов К-137 «Ленинец» (головная АПЛ проекта 667А «Навага», 19-я дивизия рпкСН Северного флота)
Эффект памяти формы сплава титана в прутьях из которых набрана центральная компенсирующая решетка атомного реактора
Модернизация АПЛ и материаловедение
Коррозия легких корпусов изготовленных из маломагнитной стали
Трещины на корпусах захлопок циркуляционных трасс
Нарушение режима термообработка деталей с похмелья как причина образования трещин
Борьба за снижение шумности подводных лодок
Имитация воздействие ударной волны от атомного взрыва на ПЛ в подводном положении/a>
Опыт доработки парогенераторов на К-3 и выбор АПЛ для ответственного задания (К-11 Ю.Н.Калашникова и К-14 О.Б.Комарова)
Восстановление К-3 «Ленинский Комсомол» после гибели 39 членов экипажа в ходе крупной аварии 8 сентября 1967 году
Возгорание масла в трюме девятого отсека АПЛ К-19 24 февраля 1972 года в Северной Атлантике
Ремонт К-19 после выгорания 8 и 9 отсеков с гибелью 28 человек
Столкновение К-370 пр.671 с неустановленным объектом, 12.03.1970
Восстановление ГАК (скорее всего К-462 пр.671 после навигационной аварии 17.02.1977 в полигоне боевой подготовки)
Проблемы ремонта подводных лодок на Северном флоте
Аврал на ТОФ в связи с китайско-вьетнамской войной
На корабле боевые части и службы объединяет командир, но уже в звене соединения кораблей появляется разобщенность специальностей, а чем выше по структурной лестнице, тем больше рассогласованности и антагонизма. Ремонт организационно строился так: за корпус и электрическую часть отвечало техническое управление флота, а все вооружение довольствующие органы ремонтировали либо на своих заводах, либо выдавали отдельные заказы судоремонтному заводу. И часто получалось, что нужно запустить гирокомпас, а электросети еще не готовы, или нужно выходить в море на ходовые испытания, а перископ еще в артиллерийских мастерских.
Создавались такие ситуации, что один участник работ прикрывался другим или внезапно ставил партнера в трудное положение. То один начальник довольствующего управления, то другой бежали к командующему флотом с просьбой перенести срок ремонта корабля, а заводу только этого и надо было. Все это было очень вредно для корабля, и я с самого начала взялся за комплексный ремонт: выдавал заказ на ремонт корабля «со всеми потрохами». Если завод что-то не умел делать, он нанимал себе контрагента.
Объемы работ и ассигнования я закладывал в план, так что недостатка в деньгах никогда не испытывал. Для кораблей это было благоприятно, а для меня нет. К моим проблемам добавились проблемы вооруженцев, в которые надо было вникнуть, а иногда и понудить соответствующую инстанцию решить вопрос. В конце своей службы я уже 60% времени занимался вопросами вооружения, настолько они были животрепещущими и настолько меня в эти дела втянули. Приходилось самому искать выходы из чужих тупиков и подсказывать возможные решения. Проблемы воорженцев, не вдаваясь в подробности, можно охарактеризовать так:
– малый ресурс;
– быстрое моральное устаревание вооружения, необходимость во время ремонта устанавливать более совершенное оборудование, не вписывающееся в габариты снимаемого;
– плохие ремонтопригодность и взаимозаменяемость;
– структурная сложность, порой неодолимая для судоремонтного завода;
– специфические требования. Например. Для регулировки навигационного комплекса необходимо твердое основание под кораблем и солнце, значит, эту работу нельзя выполнять в эллинге, зимой на севере и на плаву;
– странный стиль работы ряда офицеров-вооруженцев, которые приспособились работать с промышленными министерствами и не понимали флота, не чувствовали его пульса. Слова о боеготовности и циклическом использовании были для них пустым звуком.
Приборные заводы разительно отличались от судостроительных тем, что, грубо говоря, плевать хотели на конкретный корабль, и на флот в целом. Мы, мол, отправили свою продукцию за ворота, и делайте с ней, что хотите, а нам безразлично, на корабле она будет стоять, на танке или лежать на складе. Были такие представители заводов из Ленинграда и Киева, которые нарочно создавали трудности, особенно во время испытаний. Такие фирмы монополизировали какой-то вид техники, замораживали прогресс лет на 20, работали только ради званий и ученых степеней. Приструнить их можно было только с уровня первого заместителя министра и выше.
Подводные лодки резко отличаются от надводных кораблей затесненностью внутренних помещений. Для атомных подводных лодок это отличие выглядит еще разительнее. Стремление приблизить форму корпуса к кораблеобразной (для улучшения гидродинамических качеств) приводит к увеличению диаметра прочного корпуса и уменьшению длины лодки. Поэтому оборудование размещается не традиционно – эшелонами по длине лодки, а в два-четыре яруса по высоте. Кроме того, энерговооруженность атомных лодок (мощность в киловаттах на кубометр объема) в несколько раз больше, чем у обычных, и это приводит к разрастанию электросетей и различных систем.
Удобство обслуживания проектантами еще кое-как обеспечивается, а вот доступа к механизмам для ремонта практически нет. Любая несложная работа сопряжена с сопутствующим демонтажем. Например, трудоемкость замены смазки в подшипниках электродвигателей турбинного отсека составляет 150 нормочасов, а сопутствующий демонтаж, обратный монтаж, наладка и испытания потревоженных систем – 7500 нормочасов. И так во всем.
Технология быстрого ремонта требует широкого фронта работ и вскрытия для этого одновременно шести-семи съемных листов, а по наставлению по живучести (НБЖ) разрешается иметь только одно отверстие в прочном корпусе. Поскольку с одним отверстием ремонт будет длиться в шесть раз дольше, пришлось пересмотреть НБЖ и обеспечивать живучесть другими, не дешевыми способами. При определении объема работ фактор затесненности играл большую роль. Если механизм не требовал ремонта, но демонтировался в ходе сопутствующих работ, мы производили все-таки для него профилактический ремонт.
Искали способы ремонта особо труднодоступных механизмов без выгрузки их с корабля. Например, баллоны воздуха высокого давления. Они взрывоопасны и обязательно должны быть освидетельствованы через определенный срок. А поскольку они в сечении круглые, их можно разместить в таких закоулках, куда прямоугольный предмет никогда не встанет. Нам известны были такие баллоны, до которых не добраться было для их демонтажа; для них была разработана специальная технология.
Исторически так сложилось, что директорами и главными инженерами судоремонтных заводов назначались выдвиженцы с судостроительных заводов. У них уже был устоявшийся опыт и мировоззрение судостроителя. А в это мировоззрение входило такое правило: корпус, системы и устройства корабля я делаю сам, а механизмы и вооружение только ставлю на фундаменты. Пломбу с ящика пусть снимают представители завода-изготовителя, наладку и испытания проводят они же. Поначалу эти руководители повели себя так же и при ремонте. «Этот механизм мы будем заменять новым, мы его уже получили». – «А что будет со снятым?» – «Это не мое дело. Могу выбросить на свалку, могу отправить по реквизитам заказчика». Все это произносится с апломбом и сознанием своей правоты. Если бы мы пошли на поводу у таких «руководителей нового типа», далеко бы мы с ремонтом не ушли. Вместо того, чтобы механизму после замены изношенных деталей вернуться на свое место, он пополнил бы собой гору металлолома, в который вложен труд лучших рабочих и инженеров страны и затрачены дефицитные материалы. Не убеждала их и арифметика: насосный завод с трудом обеспечивает программу кораблестроения, а лодок в ремонте в три раза больше, чем в постройке. Так где же взять насосы?
Приходилось конфликты выносить на более высокий уровень, действовать не только убеждениями, но и принуждением. Бывшие судостроители сдавались лишь тогда, когда оказывались без поставок; после этого срочно начинали создаваться ремонтные участки. Кстати, в первую очередь был освоен ремонт арматуры, что дало судоремонтным заводам возможность действовать более гибко. А вот когда судоремонтников назначали директорами судостроительных заводов, дела шли значительно лучше. Тут можно вспомнить Г.Л.Просянкина, А.Т.Деева и Ю.З.Кучмина. Но освоить ремонт всей номенклатуры изделий для атомных лодок судоремонтному заводу, конечно, невозможно. Не хватило бы берега моря, чтобы разместить все испытательные стенды, имеющиеся на тысячах, участвующих в постройке атомной лодки.
Истина была где-то посередине. Мы приближались к ней шаг за шагом, не щадя при этом своих нервов. В конце концов, пришли к идее агрегатного ремонта, расписав взаимные обязательства в специальном положении. Многие наладочные работы и испытания стали выполняться непосредственно на лодке из-за отсутствия стендов. Осмысливание особенностей ремонта атомных подводных лодок помогло отбросить те традиции, которые мешали организации цикличного использования лодок на боевой службе. Окончательно новый подход сформировался в 1963 году, когда мы подготовили положение о ремонте атомных лодок и обсудили его на совещании в Северодвинске.
Не успели мы освоить ремонт атомных лодок 1-го поколения и заменить у них парогенераторы на более надежные с высоким ресурсом, как пришлось эту работу проводить уже по атомным лодкам 2-го поколения. А у нас к этому времени уже произошла специализация заводов на ремонте лодок определенного проекта. Поэтому приходилось согласовывать с каждым заводом объем ремонта головного корабля каждого нового проекта. Пока решались вопросы ремонта лодок 2-го поколения, сильно пострадали лодки 1-го поколения. Они уже становились в ремонт второй и третий раз, и объем работ на них стал уже не тем, что при первом ремонте. А когда разобрались с этим делом, подоспели вторые ремонты лодок 2-го поколения и первые ремонты лодок 3-го поколения. Жизнь все время ставила нам новые вопросы. Мы от них не уклонялись, поэтому застоя у нас не было, организация и технология непрерывно совершенствовались.
Летом 1961 года я руководил перезарядкой реакторов на Севере. Это была первая перезарядка силами флота. Так сложились обстоятельства, что эту перезарядку пришлось делать экспромтом, когда еще не все силы и средства были развернуты, и срочно, в более чем напряженном темпе.
Перезарядка начиналась в сложной обстановке. Уподобясь чеховскому дьячку, разделю обстоятельства на две рубрики: «во здравие» и «за упокой». К первой рубрике можно было отнести получение Северным флотом первой плавучей технической базы (ПТБ) с комплектом перегрузочного оборудования. Эту базу построил северодвинский завод. Она была довольно крупным кораблем 2-го ранга, но несамоходным.
На базе имелись два подъемных крана, хранилища для отработавших зон, для свежих зон, для твердых радиоактивных отходов, отсек дезактивации, емкости для бидистиллята и «грязных» вод. База располагала отличным санпропускником, прачечной для стирки загрязненной радиоактивными веществами одежды и могла снабжать лодку электроэнергией, паром, гелием, бидистиллятом, перезаряжать фильтры активности и вентилировать лодку. Вторым фактором «во здравие» было то, что личный состав береговой технической базы (БТБ) был укомплектован, сколочен в дееспособный коллектив и в возможной степени обучен.
Ко второй рубрике следовало отнести нездоровую обстановку вокруг ремонта лодки. Его срок срывался. Главком уже наказал двух начальников управлений и предупредил, что этим не ограничится. Чтобы как-то выйти из положения, график оставшихся работ «обжали» до предела и дали нам на перезарядку всего 20 суток, с 26 июня по 15 июля. Вторым неприятным обстоятельством было запутывающее всех совместное решение промышленности и ВМФ, обязывающее выполнить на лодке частичную перезарядку силами судостроительного завода, а не флота.
В части сроков получалось, что ремонт понемногу входит в график. Вновь назначенный строитель повел дело твердо и умело, рабочие были загружены так, что даже некогда стало пить водку. Что же касалось нашей готовности к перезарядке, пробелы были значительные: – у нас не было ни физиков, ни приборов для проведения физического пуска свежих активных зон; – имеющиеся на ПТБ гидравлические гайковерты могли работать только при наличии системы с подпиточным водяным насосом на давление свыше 100 ат, которой у нас не было, отсутствовали также трубопроводы из «нержавейки», дюритовые шланги и некоторое другое оборудование; – не было специалистов, способных привести в порядок уплотнительные поверхности реакторов, повреждающиеся при подрыве крышки и других операциях.
Прибыли мы за восемь дней до планового срока начала перезарядки и сразу же пошли представляться возглавлявшему ремонт лодки строителю Казимиру Евсеевичу Лернеру. Это был подполковник запаса. Он был среднего роста, чуть старше 50-и, один глаз у него был стеклянный. У него за плечами был опыт судоремонта во время войны, и сейчас он его в полной мере использовал. Все у него работали, сколько требуется, невзирая на допустимые дозы облучения. Пьянки прекратились. Выходные тоже.
Во время проработки технологии перезарядки была обнаружена первая серьезная неувязка. По документации требовалось проверить свежие технологические каналы на герметичность гелиевым течеискателем. До этого и, как оказалось, после этого подобные проверки выполнялись на заводе-изготовителе активных зон, и эта работа не была знакома ни судостроителям, ни, тем более, флоту. Я попросил течеискатель и моряка, знакомого с его использованием, у начальника ПМ-6 Яна Петровича Вукса.
Течеискатель быстро доставили на палубу ПТБ вместе с будкой, в которой он был смонтирован. Но еще нужен был пенал, в котором вакуумируются испытываемые технологические каналы. Пенал нашелся в подготовленном к сдаче хранилище свежих каналов на берегу. Строители его ни в какую не хотели отдавать, пока я не позвонил в Североморск своим друзьям из отдела капитального строительства. Первые сутки дело не шло, пока не догадались продуть пенал азотом. Оказывается влажные емкости невозможно вакуумировать. Проверяли каналы более 10 суток и еле-еле успели закончить во время. В эти же дни я пытался установить контакт с личным составом лодки.
Проблемой оставался гайковерт. Приспособить имеющиеся гидравлические ключи мы не могли, так как лодочный подпиточный насос был в разобранном состоянии в ремонте. Гайковерт из Северодвинска вместе с другим имуществом ожидался 1 июля, а отворачивание гаек крепления крышки реактора – одна из первых операций, и перенести ее на более поздний срок мы никак не могли. Начали изобретать, но как-то все не получалось. Потом меня осенило, и я предложил вынуть из гидравлического ключа головку, которая надевается на гайку, приварить эту головку к баллону из-под кислорода, а сверху приварить кусок рельса. Изготовленный таким образом ключ приводить в движение подъемным краном через систему блоков и тросов. Начальник монтажной команды Виктор Борисович Костылев подхватил эту мысль, тут же все вычертил, сбегал на ПМ-6, и через день мы были во всеоружии. В это же время мы наладили контакт со службой радиационной безопасности (РБ) бригады. Эта служба только что получила от строителей санпропускник, расположенный на корне нашего причала. Нам разрешили им пользоваться, и мы могли обеспечить полный порядок в деле радиационной безопасности, включая принудительный обмыв каждого, кто выходит из зоны строгого режима.
Руководить всеми работами должен был главный инженер БТБ Александр Александрович Киселев. Внешность его можно не описывать – точная копия императора Павла I. Голос скрипучий, глаза прячет. Он хорошо научился смотреть в рот Наделяеву, а остальное его не волновало. Поэтому мы с Львом Максимовичем решили, что один из нас всегда должен находиться на посту управления перезарядкой (ПУП), а ночь делить пополам. У нас с ним даже был один на двоих диванчик в каюте командира ПТБ, да и тому частенько приходилось пустовать. Монтажные группы работали в четыре смены по шесть часов без выходных. Каждую заступающую смену один из нас инструктировал, а после смены ее начальник, отмывшись в санпропускнике, приходил на ПУП и по свежим впечатлениям докладывал, что он сделал, что видел, как вели себя матросы, сколько получено доз. Все действия, доклады, распоряжения немедленно заносились в журнал перезарядок, чтобы в случае аварии легче было установить истину.
Промывка длилась всего трое суток. Этому способствовало то, что мы многократно сменили воду в 1-м контуре. С этим был связан один инцидент. Однажды во время обеда вдруг раздались странные звуки, как будто слон лупил хоботом по бочке и при этом громко всхлипывал. Оказалось, что сорвался с патрубка шланг, по которому из лодки перекачивалась «грязная» вода. Помпа продолжала работать, и под напором шланг начал извиваться, вертеться и шлепать то по борту ПТБ, то по воде, то по палубе лодки. При этом из него била мощная струя «грязной» воды. Пока докричались «Стоп помпа!», все было облито этой водичкой, и пришлось объявлять пожарную тревогу, чтобы скатить ее из брандспойтов. Вообще команда ПТБ не чувствовала себя уверенно, так как ПТБ находилась в строю всего около месяца. В самом начале работ на ней вышли из строя сразу два дизельгенератора, и оба из-за поломки охлаждающих насосов. Оказавшись самым авторитетным дизелистом, я спустился в машинное отделение и велел разобрать насосы. К счастью, дефекты у них оказались разными, поэтому из двух насосов мы собрали один и запустили один дизельгенератор.
На следующий день из Мурманска на машине привезли новенький насос для второго дизельгенератора. На этой же машине приехали контр-адмиралы В.П.Разумов и И.В.Субботин присматривать за нами. К этому моменту перезарядка шла у нас полным ходом.
Наступил момент подрыва крышки, которого я ждал с тревогой, вспоминая печальный опыт «К-3». Пригласил Балабанова, и он уже подготовил лодочную систему для подрыва крышки, когда начальник смены доложил, что не может установить упор привода компенсирующей решетки. Это приспособление напоминало виселицу: два столба с перекладиной. Один столб на корпусе реактора хорошо закрепился, а второй не помещался. Раздались предложения поднимать крышку без упора, я возмутился – ведь это самая опасная с точки зрения физики операция, а мы даже рекомендованных инструкцией мероприятий не делать. Полез разбираться на месте. Кое-как двумя шпильками вместо четырех закрепили этот злосчастный столб, поставили упор и приступили к подрыву. Подрывал Костылев. Медленно доведя давление в реакторе до 80 ат и дав выйти пузырькам воздуха, он энергично открыл клапан высокого давления, и крышка вылетела как пробка из бутылки шампанского. Одновременно вверх ударил фонтан, и всех нас окатило с ног до головы. Мы были рады, что крышка не застряла. Крышку приподняли краном, хотели подвести поддон из «нержавейки», чтобы не капало, но он почему-то не встал на место. Тогда снизу подвязали полиэтиленовый чехол и убрали крышку в бак дезактивации.
К этому времени к нам стало прибывать пополнение. Из Северодвинска приехал строитель ПТБ П.Катарин, с ним 13 рабочих-слесарей и один физик. Они привезли приборы для физического пуска реактора, гайковерт и еще что-то, чего я не помню, но чему мы радовались. Из второй нашей БТБ приехали монтажники, и народу стало хватать для работы сразу на двух реакторах. Из Ленинграда приехал В.М.Голмдин, единственный в ВМФ обученный физик, в помощь ему из Москвы приехали четверо офицеров, обучавшихся в ИАЭ им.Курчатова. Работа спорилась. Из одного реактора таскали каналы, на другом готовили крышку к подрыву. Для физиков заказали по их эскизу будку для размещения и защиты от дождя многочисленной аппаратуры.
Кстати, о погоде. Был разгар полярного лета, погода стояла теплая, порой даже жаркая. Чем было жарче, там больше появлялось комаров, и тем активнее они были. Особенно много их собиралось в реакторном отсеке, вблизи реакторов рой заметно густел. Что-то комаров привлекало к радиоактивности. И позже от старых перезарядчиков я слышал, что комары чувствуют радиоактивность. Нам, впрочем, было не до изучения повадок комаров. Отбивались мы от них обеими руками, они не давали работать, и я обратил на это внимание медиков (на БТБ была сильная медицинская служба). Медики восприняли это очень серьезно. Дело в том, что кожный покров защищает нас от альфа- и бета-лучей, испускаемых аэрозолями, а комары его нарушают, и неизвестно было, к каким это приведет последствиям. Занялись дезинсекцией. Стали выдавать морякам мазь «Тайга», и они мазались ею на вахте. Бывало, намажешь лицо «Тайгой», комары подлетают сантиметра на три, а ближе не могут и жужжат от злости.
Погода на Севере переменчива, внезапно налетали тучи, начинался дождь, и это для нас было очень плохо. Дождевая вода могла разнести радиоактивную грязь на лодке и ПТБ за пределы зоны строгого режима. Реакторный отсек накрывали брезентом, хранилища на ПТБ закрывали лючинами, краны не работали, в лодке выполнялись лишь те работы, которые не требовали помощи крана. От недостатка вентиляции концентрация аэрозолей быстро возрастала. Все эти неприятности мы наматывали себе на ус.
После выгрузки активной зоны начались работы чисто ремонтного характера: выявление царапин на уплотняющих поверхностях, проверка калибром проходимости ячеек, в которые должны вставляться каналы. Многие ячейки оказывались непроходимыми., их приходилось обрабатывать шарошками. Рабочие из Северодвинска приводили в порядок уплотнение под крышку реактора.
Наконец, настало время отмывать реактор перед загрузкой в него свежей зоны. И тут нас подстерегла вторая серьезная неприятность. Спустить воду из реактора невозможно, и это сделано специально, чтобы во время работы на мощности ненароком реактор не был осушен. Воду надо откачивать. Для этой цели на ПТБ имелась специальная система, но она не сработала. Сколько мы ни бились, а уровень воды в реакторе понизился только на несколько сантиметров. Слишком большая оказалась высота всасывания. Что же делать? Работа остановилась, а мы ничего не могли придумать. Вдруг Лев Максимович куда-то побежал, прихватив на ходу матросов. Минут через 30 приезжает на машине и командует на кран, чтобы подали концы и храпцы. Смотрю, на кране уже висит ручная пожарная помпа. Оказывается Лев вспомнил, что видел у строителей эту помпу, украл ее с помощью матросов и, раздобыв грузовик, привез, чтобы откачать воду из реактора. Приспособили к помпе шланги, настелили над реактором доски, поставили на них помпу, и по два матроса с каждой стороны начали качать. Получился странный симбиоз техники XVII и XX веков. Разумову мы ничего не докладывали, и он или не знал о происходящем, или сделал вид, что не знает. Хотя помпа и была примитивной, а работала здорово.
Где-то минут за 15 реактор осушился, и вахтенный офицер старший лейтенант Плющ был вынужден объявить радиационную тревогу. Из реактора так поперли аэрозоли и гамма-лучи, что допустимый уровень был превышен в 200-300 раз. Оказывается, самая благоприятная обстановка имеет место, когда реактор собран, по мере демонтажа она ухудшается и становится самой неблагоприятной при осушении реактора. Залили бидистиллят, подвели сжатый азот, устроили барботаж, чтобы сбить с поверхностей реактора черную пленку накипи. По мере отмывки металл светлел, пока снова не превратился в сверкающую «нержавейку».
В это время шла подготовка свежих каналов к загрузке. Они уже все были проверены течеискателем и оказались герметичными, но вот с соблюдением линейных размеров было неблагополучно. И это была третья неприятность. Штук двадцать каналов оказались гнутыми, около десятка имели вмятины недопустимой величины. Я срочно подписал у Разумова и отправил на завод-изготовитель шифровку с вызовом мастера, но надежды на него не было. Раньше, чем через пять дней он не приедет, а нам завтра надо загружать реактор. Мы с Левой посовещались и решили, никому не доверяя этого дела, самим исправить каналы. Выпрямить нам удалось все, вывести вмятины не удалось у четырех каналов. Пригласил физиков и попросил их подобрать из имеющейся на борту ПТБ еще одной зоны четыре равноценных канала. Они отказались, мотивируя это неумением.
Тогда я взял формуляры двух зон и стал сравнивать каналы друг с другом. Это было несложно, так как каналов одинаковой конструкции не так много. Они делятся на центральные и периферийные, с гильзами стержней и термометров и без гильз, различаются они и по зонам размещения шайб. Нужно было сравнивать по десять каналов и выбирать из них подходящие по весу бора и урана. Я за пару часов провел это исследование, показал результат физикам, они подтвердили правильность моих рассуждений, и составили соответствующий акт.
На следующий день мы начали загрузку. Во время загрузки один канал уронили матросы, он сильно погнулся, и его пришлось заменить, прибегнув к той же методике. Мастер с завода-изготовителя приехал через неделю, наши действия признал совершенно правильными, починил четыре канала (он припаивал проволочку и за нее вытягивал вмятину) и разрешил положить их в запасную зону вместо изъятых. Гнутый канал он попросил направить в ремонт к ним на завод. Через пару месяцев его привез молоденький лейтенант Александр Александрович Жданов в сопровождении усатого старшины с автоматом. Состоявшееся знакомство через некоторое время обернулось тем, что Жданов стал работать в нашем отделе. Разумов был восхищен и по приезде в Москву рассказывал как о самом значительном событии, что Сидоров своими руками правил технологические каналы.
Но наши неприятности еще не кончились. Однажды мы что-то обсуждали с Разумовым, Субботиным и Беляевым на посту управления, как вдруг ворвался уже упоминавшийся Плющ с воплем: «У кормового реактора перекошена компенсирующая решетка!» Мы остолбенели. Это была уже четвертая серьезная неприятность. Ведь если Плющ прав, то нужно менять корпус реактора, а это было немыслимо в наших условиях. Надо сказать, мы не полностью доверяли Плющу. За ним водился такой грех, как подверженность панике. Разумов посмотрел на меня, я встал и пошел проверять ситуацию. Для замеров мне сделали медную кочергу, и я спустился в реактор. Внутри корпуса реактора перезарядчики установили свинцовый поворотный круг. Через его центр проходил шток привода компенсирующей решетки, а в плите были пробки с ручками, похожие на утюги. Эти пробки вынимались над тем местом внутри реактора, которое обрабатывали.
Дозиметрист меня предупредил – одна минута. Я велел матросу, оставшемуся наверху, по моей команде поднимать талями решетку и сделал первый замер в ее нижнем положении. Провел кочергой расстояние от решетки до поворотного круга по всей окружности. Оказалось, что решетка прямая. Мне подняли решетку до середины, кочерга показала, что и здесь все в порядке. А вот когда подняли решетку в верхнее положение, обнаружилось, что поворотный круг стало очень трудно вращать. Шток привода решетки, проходящий через центр круга, в нижней части имел солидный изгиб.
Я взглянул на дозиметриста и, увидев ужас на его лице, вспомнил, что мне давно пора покинуть реактор. Пока я мылся и переодевался, все думал: что же случилось? Вспомнилось, что под крышку почему-то не садился поддон. Появившись на посту управления, я сразу же дал команду вытащить крышку из бака дезактивации и осмотреть ее дно. Из крышки торчал какой-то предмет. Оказалось, это большая пружина, и в ней между витками застряла буртиком втулка. У втулки ниже шпоночного паза начисто срезало юбку. Показал втулку Разумову, а тот шарахнулся от нее, как от холеры. Очень он боялся радиации.
Разобрались в чертежах и определили, что все это – результат неправильной сборки при изготовлении. Если бы мы не поставили на место упор привода компенсирующей решетки, крышка с помощью этой самой пружины потянула бы за собой решетку. А подъем решетки с такой скоростью повлек бы события, равносильные взрыву ядерной бомбы. Вот как близко от нас ходила старуха с косой. Стали размышлять, как поправить шток, из чего делать новую втулку, куда девались шпонка и кусок юбки. В это время входит шустрый Костылев и говорит, что шток он уже исправил с помощью обыкновенной струбцины. Ну, раз ты такой ловкий, иди ищи шпонку и кусок юбки. Через час приходит и приносит эти предметы. Успел сделать подсветку и сразу увидел их на дне реактора. Молодец Костылев! Скоро он заменил Киселева на посту главного инженера, долго и успешно руководил перезарядкой, всегда был смел и находчив, был награжден орденом Красной Звезды. Когда врачи запретили ему работу с радиоактивными материалами, он обратился ко мне за помощью, и мне удалось перевести его служить на родину, в город Зеленодольск военпредом-руководителем в конструкторское бюро. И там он меня не подвел, был на хорошем счету.
Наши физики вели измерения в строгом соответствии с инструкцией ИАЭ, и здесь нас ожидала пятая серьезная неприятность. По инструкции полагалось высчитать чистый физический вес компенсирующей решетки, для чего из зоны должны были быть извлечены все стержни поглотители. Как только вынули последний стержень, у нас совсем не по инструкции началась цепная реакция. Критическая масса набралась выше решетки. У физиков это называется «реактор пошел кверху задом». Физики пригласили меня к себе на пульт и продемонстрировали это явление. До подъема последнего стержня в счетчиках Гейгера раздавались редкие писки, фиксирующие одиночные нейтроны. По мере подъема стержня писк превращался в барабанную дробь. Счет шел уже на десятки, сотни, тысячи нейтронов, и дробь учащалась, переходя в сплошной гул. Физики были спокойны. Они считали, что «веса» одних только гильз, в которые вставлены стержни, достаточно, чтобы подавить реакцию. При эксплуатации такое состояние зоны невозможно создать. Но как быть с инструкцией ИАЭ?
Тогда мы попросили академика Александрова прийти к нам на лодку и дать совет. Анатолия Петровича сопровождали адмирал Исаченков и теоретик из ИАЭ И.С.Гладков. О нашем случае доложил Голдин и попросил разрешения нештатные стержни-поглотители извлекать не все сразу, а по одному перед установкой очередной гильзы. Александров посмотрел на Гладкова, тот незаметно кивнул, и Александров дал разрешение. Потом он спросил, какие у нас еще есть вопросы, и я доложил, что имеются еще два.
Вот уже два дня, как вернулись из отпусков рабочие, и они всячески пытались проникнуть в отсек для продолжения ремонтных работ, а я их не пускал. Еще уронят мне что-нибудь в реактор, или у меня случится авария – зачем мне лишние жертвы? Александров сказал: «Не пускать!» А потом я показал Анатолию Петровичу стоящую на пирсе мощную вакуумную машину РМК, принадлежащую Лернеру, и сказал, что с ее помощью можно за 15 минут сделать в отсеке приборку. У нас каждая смена полтора часа тратит на уборку, вытирая тампонами и тряпочками там, где эта машина всосала бы грязь мгновенно. Наглядный пример ведомственных барьеров.
После этого мы пошли на ПМ-6, где Исаченков уже заканчивал совещание о ходе ремонта лодки. Исаченков спросил, нет ли у академика каких-либо замечаний и пожеланий. «Есть»,– сказал Александров и изложил мои два вопроса в такой форме, что Исаченков тут же отменил свое только что принятое решение о допуске рабочих в отсек, сказав: «Лучше пребдеть, чем недобдеть», а по поводу РМК обрушил на Лернера такой шквал, что тот, до этого победно сверкавший своим глазом, уронил связку ключей и полез под стол их поднимать. Когда начальство ушло, Лернер сказал мне: «Ну, ты, Евгений Михайлович, даешь! Еще никто меня так не объезжал на козе».
Лернер со своими рабочими с нетерпением ждали завершения нашей работы. Во время опрессовки крышки реактора текли многочисленные временные заглушки, установленные рабочими на 1-м контуре до подачи отсека нам. Хотя каждый раз их довольно быстро заваривали, я каждую очередную течь воспринимал очень болезненно и истрепал себе нервы так, что поклялся себе впредь не начинать перезарядку, пока не будет полной уверенности в исправности 1-го контура.
Пока шли гидравлические испытания, мы со Львом Максимовичем писали отчет, физики упаковывали свои приборы. Я поблагодарил северодвинского физика за работу и сказал, что приборы мы ему вернем после горячего пуска реактора. Физик так расстроился, что заплакал. Он сказал, что, если он вернется без приборов, то его уволят. Пришлось составить на завод отношение и подписать его у заместителя министра Ю.Г. Деревянко, который находился в это время на базе по поводу «Хиросимы». Я его отловил на улице, подставил спину, и он на ней подписал бумагу.
С другим представителем завода, Катариным, мы обсудили недостатки ПТБ и перегрузочного оборудования. Появилась мысль, что нужно сделать дополнительно к ПТБ размером со съемный лист лодки, у которого на случай дождя могла бы закрываться крыша, а внутри размещался бы подпиточный насос, помпа для осушения реактора, вентилятор с фильтром и стенд с приборами для физического пуска. С Левой мы решили, что при БТБ необходимо создать лабораторию физического пуска. Подытожили, кто и как проявил себя на деле, как улучшить организацию службы БТБ. Как крупный собственный промах мы оценили случай с пружиной в крышке. Такие вещи должен обнаруживать не председатель комиссии из Москвы, а лейтенант-начальник смены на месте события и во время события. Впредь осмотрам стали придавать большое значение и оформлять их актами.
Поясню насчет частичной перезарядки. Физикам давно было известно, что в начале ядерной реакции энергичнее работает центральная часть активной зоны, и лишь затем к делу подключается периферийная часть. Сотрудник Института атомной энергии (ИАЭ), некто Ефим Бать оформил отчет, в котором эта мысль была подкреплена соответствующими выкладками, и внес предложение: во время перезарядок заменять только центральную часть активной зоны, а периферийную оставлять в реакторе на второй срок. Затем он оформил совместное решение, по которому северодвинский завод должен был при первой же перезарядке отработать технологию частичной замены активной зоны. С выходом этого решения предложение считалось внедренным, и Бать положил в карман не одну тысячу рублей.
Когда же решение прочли практики, они заявили, что оно абсурдно, ведь к моменту исчерпания энергозапаса зоны наступает разгерметизация тепловыделяющих элементов (ТВЭЛ), и оставлять на второй срок худые ТВЭЛ нельзя. Кроме того, оставшиеся периферийные каналы давали бы такой радиоактивный фон, что никакие работы на реакторе невозможно было бы продолжать. Завод по этим причинам отказывался выполнять решение, тем не менее, оно силу не утратило, и необходимо было добиться полной ясности.
Вскоре до нас, далеких от всяких штабов, дошел слух, что лодка, на которой служил Балабанов, потерпела в море аварию, и ее на буксире ведут в базу. Сюда стали съезжаться различные крупные деятели: Бутома, Исаченков, Деревянко, академик Александров и много специалистов для выяснения причин аварии, определения виновников, выработки мер на будущее, а также решения судьба лодки. Что же там произошло?
В одной из маленьких трубок 1-го корпуса (к перепадометру главного циркуляционного насоса) появилась трещина, из-за которой в 1-м контуре началась утечка воды и падение давления. Отчего появилась трещина? В этом месте на трубке была капля от сварки, а такой небрежности атомная техника не прощает. Необходимо было соединить временным трубопроводом систему питательной воды с реактором, обеспечив надежный теплосъем. Для выполнения этой работы в аварийный отсек была направлена группа из пяти человек под руководством капитан-лейтенанта Повстьева. Они пытались врезаться в 1-ый контур, да не в том месте. Из отверстия хлынули газы, все пятеро получили летальные дозы облучения и дожили лишь до доставки в госпиталь.
Им на смену пошла вторая пятерка во главе с механиком Анатолием Козыревым. Эти упали , не дойдя до места повреждения, их вытащили назад и, хотя они получили по три смертельные дозы, спасли и вылечили (Козырев лечился три года). Радиоактивность распространилась на соседние отсеки лодки, и поражены были, хотя и в меньшей степени, все находившиеся на ней люди, в их числе стажировавшийся В.Ф.Першин. Но все это известно сейчас, а тогда знали только то, что на реакторе произошла авария, и есть жертвы. Разумов и Субботин подключились к работе созданной комиссии, вскоре привели и лодку, но войти в нее пока было нельзя.
Весь личный состав аварийной лодки был отправлен в госпиталь в Полярный на обследование, и Балабанову, который лучше всех знал эту лодку, досталось. Ему пришлось входить в 1-ый отсек, который потихоньку затапливался из-за какого-то незакрытого клапана, устанавливать вентиляторы с фильтрами. Потом из лодки стали вытаскивать постели, документацию и прочие вещи. Все это стали сжигать, так как пользоваться ими уже было нельзя из-за радиоактивности.
На нашей БТБ начальноком одной из смен был лейтенант Кот. Это был крупного сложения украинец, делавший все медленно, основательно, с размышлениями. Лев Максимович его любил и за глаза называл «кот ученый». Этот Кот спустился в реакторный отсек аварийной лодки, нашел место течи и показал рабочим, где надо отрезать дефектную трубку для дальнейших исследований. Анализ результатов исследований привел к изменению взглядов на пути достижения надежности 1-го контура. Если раньше стремились установить побольше приборов и всяческой сигнализации, то теперь увидели истину в простоте. Было решено для повышения надежности вырезать на 1-м контуре с десяток мелких трубок к приборам. Через несколько месяцев, после вентилирования, эту лодку перевели в Северодвинск для ремонта, и я там участвовал в постановке ее в док. Зимой она стояла в бассейне, где у нее вырезали реакторный отсек и вварили новый. Попутно была отработана технология сращивания кабелей, ведь при вырезке отсека перерезалось множество кабелей и трубопроводов.
У этой лодки была нехорошая слава, недаром Борис Акулов был так суеверен относительно ее. Еще при постройке на ней была авария активной зоны реактора, потом матрос упал в ракетную шахту и разбился, потом зарезался бритвой доктор на почве ревности… Теперь же за лодкой прочно зацепилось прозвище «Хиросима», я и после описываемых событий не однажды восстанавливал «Хиросиму» после аварий. Когда она уходила в море, женщины в гарнизоне вели себя тревожно, как чайки перед бурей.
Перезарядкой руководил Иван Григорьевич Грешняков – молодой, но совершенно лысый, с лицом как у Квазимодо, громогласный капитан-лейтенант. Происшедшее его потрясло, он был возбужден и дерзок. Понять (но не оправдать) его можно было: после столкновения с ядерной стихией все другие неприятности выглядят как мелочи жизни. Допытаться у него, что же произошло, было невозможно. Механик лодки, Семен Вовша, мог только пожимать плечами. Пришлось скрупулезно изучать журнал перезарядки, опрашивать начальников смен, крановщиков, дозиметристов, физиков.
Выяснилось, что в начале перезарядки произошел большой всплеск активности. Грешняков сразу же все привел в исходное положение и стал ждать нашего приезда. Мы зафиксировали активность в реакторном отсеке 40 рентгенов в час. Это очень много. Обсудив ситуацию, мы предположили, что шток привода компенсирующей решетки каким-то образом заклинило в крышке реактора, и при подрыве крышки она приподняла решетку, отчего и произошел выброс нейтронов. Записи об установке упора для штока привода в журнале перезарядки не было, хотя все утверждали, что упор устанавливался. Учитывая, что радиоактивность в отсеке повышенная, и долго сидеть на пороховой бочке нельзя, мы рассудили, что затягивать разбирательство не следует, а надо поспешать. Решили забросать отсек свинцовыми листами для снижения гамма-фона, установить упор к штоку компенсирующей решетки и снять крышку реактора, после чего выгрузить аварийную зону. Командующий флотом отстранил Грешнякова от руководства перезарядкой и назначил Льва Максимовича. Радиоактивность в отсеке лодки удалось снизить, где до 4-х, где до 29 рентгенов в час. Упор штока компенсирующей решетки установили, и мы с Беляевым и Потаниным пошли в этом убедиться.
Вошли в отсек и видим, что вместо штатной «виселицы», закрепленной на корпусе реактора. Сооружена металлическая тренога конусом вниз, приваренная к корпусу лодки. Вызвали лейтенанта Шварца, который руководил установкой упора, для выяснения, почему использовано нештатное устройство. Тот объяснил, что к корпусу реактора не подступиться, там все завалено свинцом, и все равно, доза облучения очень высока. Кроме того, штатное устройство закрепляется на корпусе реактора с большим трудом. Мы посчитали его объяснения удовлетворительными.
Дождались вечера, когда рабочие уже ушли с завода, и приступили у подъему крышки краном. Надо сказать, что в этот день было очень морозно, около -40 С, в шинели продувало насквозь, и мы все забрались в пост управления перезарядкой на ПТБ и находились в пяти-шести метрах от реактора. Была дана команда на кран поднимать крышку; я уточнил: использовать микроход (у крана были две скорости перемещения груза). Раньше, чем я ожидал, из отсека доложили, что крышка прошла длину упора, и дальнейшему подъему мешает тренога. Спросили разрешение срезать ее. Мне интуитивно захотелось крикнуть: «Отставить!», но я заколебался, а кто-то уже сказал: «Добро!» Срезав треногу, крышку стали поднимать дальше. Я опять потребовал, чтобы подъем продолжался на микроходе крана. Вдруг из реактора вылетело облачко с негромким хлопком. Кто-то при этом увидел «свечение Черенкова», я не видел.
Сейчас же опустили крышку на место. Величкин выбежал с дозиметром к борту лодки и доложил: «120 рентгенов в час». Мы остались на посту управления и стали копаться в чертежах, чтобы понять, что же произошло. А случилось следующее: когда упор перестал действовать, крышка потащила за собой решетку. При подъеме решетки высвободилась ядерная энергия, произошел сильный разогрев урана, и вся вода в реакторе мгновенно превратилась в пар, облачко которого мы увидели. Улетучившись, вода прекратила ядерную реакцию: ведь замедлителя не стало. Опустив крышку, а с ней и решетку, мы, казалось бы, полностью усмирили реактор.
Последующий, более длительный анализ показал, что решение поднимать крышку на микроходе спасло нам жизнь. При более быстром подъеме решетки произошел бы теплой взрыв, как на Чернобыльской АЭС, и содержимое реактора разбросало бы по округе. А пока нас терзала мысль – почему же решетка не осталась на месте, ведь мы же ставили упор. Через некоторое время к нам на пост пришел командир Беломорской военно-морской базы Борис Ефремович Ямковой. Он спросил нас, можем ли мы самостоятельно разобраться в обстановке, или нам нужна на помощь наука. Мы самонадеянно сказали, что разберемся сами, хотя в тот момент не могли понять даже того, почему решетка потянулась за крышкой. Примерно через час Потанин отправился замерять уровень радиации в отсеке лодки. У люка было 70 рентгенов в час, дальше он не пошел, но обратил внимание на то, что из отсека дует горячий воздух. На это последнее замечание мы не отреагировали, так как в отсек действительно подавался очень теплый воздух заводским калорифером. При сорокаградусном морозе и теплый воздух может показаться горячим. Но дело было не в калорифере. Раскаленная зона испарила воду, но не остыла; она накалила реактор, и тот стал горячее утюга.
Через два часа после всплеска активности мы обнаружили причину аварии. Оказывается лейтенант Шварц нашел на складе два упора: длинный и короткий (для другого типа реакторов). Он выбрал короткий, и вот чем это закончилось. Никто из нас даже не подозревал о существовании короткого упора, поэтому трудно было себя винить в «прохлопе». Но ответственность за перезарядку несли мы с Ильей, и прятаться за спины лейтенантов мы не были приучены. Было обидно и стыдно, а о дозах, которые наши организмы поглощали со скоростью счетчика в такси, мы и не думали. Один только физик Соболевский при всплеске нейтронного потока сиганул с ПТБ на берег, как горный архар, забрался в лежавшую на причале ракетную шахту и отсиделся в ней, щелкая зубами на морозе.
И тут наступила кульминация – начался пожар в реакторном отсеке. Огонь вспыхнул внезапно и сразу занялся очень сильно. Из отверстия в прочном корпусе пламя вырывалось с такой силой, словно в отсеке работала огромная паяльная лампа. Пожар начали тушить экипаж ПТБ, подводники, заводские и городские пожарники, а огонь разгорался пуще прежнего. Четырехчасовая борьба с пожаром носила оборонительный характер. Появилась угроза распространения пожара на другие отсеки лодки. Тогда Семен Вовша затопил реакторный отсек забортной водой. Пожар прекратился, стало рассветать, и перед нами открылась чрезвычайно неприглядная картина пожарища. Впрочем, я в это время себя уже почти не помнил.
Я поклялся себе восстановить эту лодку, чего бы мне это ни стоило. Задача была не из легких. То, что реакторный отсек пропал, было ясно без слов. Радиация, пожар и забортная вода сделали его невосстановимым. Но и остальные отсеки, как оказалось, тоже сильно пострадали. Между реакторным и турбинным отсеками выгорела сальниковая коробка для кабелей, а через нее был затоплен турбинный отсек. Надо было все отчищать от радиоактивности и соли, занесенных из реакторного отсека. Магистральные кабели, проходящие через реакторный отсек, выгорели, а поскольку они не обладали продольной герметичностью, между жилами и оплеткой вода проникла во все отсеки и залила электрическую арматуру и автоматику.
Другими деталями не хочу загромождать рассказ. Лодку перевели на судостроительный завод. Строителем на нее был назначен Геннадий Михайлович Грязнухин. Мы с ним были знакомы и раньше. Он уже ремонтировал мне две лодки. Но в полной мере его талант незаурядного инженера проявился при этом аварийном ремонте, где все переплеталось в сложные узлы, и нужно было обладать природной мудростью, чтобы научные проблемы превратить в дневное задание рабочему.
Реакторный отсек Грязнухин вырезал и начал изготавливать новый. А вот остальные отсеки были пока за мной. По договору дезактивацию лодки должен был обеспечить флот. Я договорился с командиром базы, что дополнительно к дезактиваторам бригады лодок он выделит несколько раз по паре тысяч матросов из учебных отрядов и школ. Но прежде нужно было определить, каким методом работать, чтобы эти массы людей принесли ощутимую пользу, а не превратили все в обычный непродуктивный субботник. На обоих северодвинских заводах были опытные службы радиационной безопасности, и они мне, не сговариваясь, сказали, что дезактивация невозможна. В лодке много таких закоулков, куда дезактиватор не пролезет, из щелей между кабелями и трубами будут пробиваться лучи радиации, и лодку невозможно будет сдать из ремонта. Кроме того, дезактивационные растворы испортят электрооборудование, приборы и все, что сделано из цветных металлов.
Вызванный в Северодвинск начальник отдела НИИ ВМФ капитан 1-го ранга Поляков крутил, юлил, но пришел к такому же выводу. Я не сдался, поехал в Ленинград консультироваться у минсредмашевских химиков. Они мне подсказали, что у Полякова в отделе есть толковый парень, у которого они сами консультируются, но начальство его «в люди» не выпускает. Этим человеком оказался Евгений Константинов, капитан 3-го ранга, младший научный сотрудник. Он мне объяснил, что все можно сделать, но не одним раствором и не одной шваброй. Для разных материалов он назвал мне восемь разных растворов, сказал, где надо шуровать шваброй, где скребком, а где кисточкой и тампончиком. Я выхлопотал, чтобы его командировали в Северодвинск и назначили руководителем работ по дезактивации. Вместе с ним и Грязнухиным мы обследовали всю лодку и составили план, что и как дезактивировать, чтобы и духу радиации в лодке не осталось. Дезактивацию спланировали в два приема: до демонтажа механизмов и после.
Распланировав все до минуты, поставив задачу командирам и расставив инструкторов, пустили моряков из учебных отрядов с таким расчетом, чтобы каждый получил не более одной дозы и успел за это время выполнить конкретное задание. Операция прошла блестяще. Наибольшие трудности встретились при дезактивации турбин. Демонтировал их с лодки Грязнухин, разбирал и собирал Ленинградский Кировский завод по отдельному договору, а дезактивировал северодвинский судоремонтный завод, которому я выдал заказ на эту работу и оплатил строительство участка деактивации. Участок оборудовали так, что там можно было дезактивировать даже такие огромные конструкции, как главные конденсаторы турбин. Заводские химики перепробовали разные растворы и пришли к выводу, что самый эффективный и дешевый – это этиловый спирт. К нему примешивали мыльную эмульсию, чтобы выпивохи не могли им воспользоваться, но говорят, что это не помогало ...
Попутно мы с главным инженером судостроительного завода Иваном Михайловичем Савченко договорились смонтировать на этой лодке опытное противогидолокационное покрытие. Инициатором был Иван Михайлович. Его тревожило существовавшее до того времени положение, при котором покрытие на корпус наносилось на стапеле при помощи летучих клеев. Ему хотелось все взрывоопасные работы и работы с вредными веществами перенести в специальные блоки, а на стапеле осуществлять только монтаж без применения какой-либо химии. Из нескольких разработок ЦНИИ он выбрал ту конструкцию, которая удобнее всех монтировалась. Меня же эта конструкция привлекла своей эксплуатационной выносливостью: скорее придет в дряхлость стальной корпус, чем она. Как ни странно, не хотел внедрять свое детище только ЦНИИ, мотивируя это тем, что у этого покрытия не лучшие акустические свойства. Иван Михайлович приехал в Москву, и мы созвали у Разумова совещание, на котором выяснилось, что дело не в свойствах покрытия, а в симпатиях к его разработчику у руководства ЦНИИ. Иван Михайлович предложил провести испытания не на «пятачках», как это делал ЦНИИ, а на натурных отсеках, которые он взялся за неделю изготовить. Оказалось, что наш вариант лучше и по акустическим свойствам, и мы его применили на нашей лодке.
В 1968 году лодка вступила в строй с новой энергетикой, новыми электросетями, с обновленным легким корпусом. Заодно были разработаны прогрессивные технологии дезактивации лодки и нанесения противогидролокационных покрытий. Из жесткого урока мы сделали нужные выводы, переработали «Положение о перезарядке», где требования по ядерной безопасности были сформулированы четко и строго. За последние 15 лет моей службы ничего подобного у нас в ВМФ больше не случалось. Правда был сходный случай у судостроителей на заводе «Красное Сормово», и вот сейчас это случилось в Чернобыле ...
1966 год прошел под знаком перезарядки реакторов с жидкометаллическим теплоносителем на опытной подводной лодке главного конструктора Александра Карповича Назарова. Американцы тоже построили одну подводную лодку с реактором, использующим жидкометаллический теплоноситель «Си Вульф». Из этого опыта у них ничего не вышло, и лодку сдали в металлолом. У нас же лодка плавала, показала высокую скорость, хорошо погоняла американцев по Средиземному морю, и вот встала в ремонт. Научный руководитель Александр Ильич Лейпунский старался вытянуть это направление развития реакторостроения на магистральный путь. Большинство, в том числе и я, относились к установке с жидкометаллическим теплоносителем скептически.
Ремонт был хотя и сложным, но работали мы дружно, и все шло, в основном, по плану. А вот с перезарядкой дело обстояло плохо. Для ее осуществления нам нужно было выполнить проект и переоборудовать лихтер-4 под хранилище отработавших атомных зон. Подольскому заводу нужно было изготовить перегрузочный скафандр, очень сложное, я бы даже сказал, заумное сооружение, и пульт управления им. Нам должны были еще изготовить свежие активные зоны, кантователь их для сборки и механическую часть системы управления и защиты. От северодвинского завода, где лодка ремонтировалась, требовались плавучий док, помещение для сборки активных зон, оборудование для регенерации сплава, надежное обеспечение паром для разогрева сплава и многое другое. Из всех этих мероприятий только переоборудование лихтера не вызывало сомнений, так как оно выполнялось нашим мурманским заводом, а состояние всех остальных дел удручало. Подольский завод обещал через год сделать скафандр, а еще через год сдать его на межведомственных испытаниях. Механическая часть системы управления и защиты не изготавливалась, так как фрезеровщик экстра-класса был в отпуске, а другие не способны были эту работу выполнить ввиду вычурности конструкции. Северодвинский директор Е.П.Егоров вдруг «закусил удила» и заявил, что не допустит на своей территории перезарядки этой лодки, требовал забрать ее, делать с ней, что угодно, а на него не рассчитывать.
Когда на северодвинский завод пришли переоборудованный лихтер и ПТБ, прибыли свежие зоны и перегрузочный скафандр, Егоров прекратил свою забастовку и принялся энергично помогать нам. На перезарядке мы были все трое, туда же приехал Лев Максимович Беляев. Руководителем перезарядки был Валентин Иванович Кашин, который основательно изучил всю технологию и провел операцию образцово показательно. Научными руководителями были Геннадий Николаевич Степанов и Могильнер из Обнинска. «Конь Лейпунского» оказался очень хлопотным в эксплуатации, и в ремонте, и когда его сдали из ремонта, мы еще некоторое время не могли отдышаться.
Новые же проблемы заключались в том, что после десяти лет эксплуатации в реакторах стали обнаруживаться слабые узлы. Для устранения этих слабостей во время перезарядок требовался ремонт реакторов и некоторая их модернизация. Все это надо было освоить: разработать технологию, изготовить оснастку, обучить людей. Первой ласточкой в серии дефектов были трещины в футеровках реакторов. Корпуса реакторов изготавливались из углеродистой стали, а поскольку эта сталь ржавеет, для защиты бидистиллята от возможного попадания в него ржавчины внутрь корпуса вставлялась рубашка (футеровка) из нержавеющей стали. Футеровка при возникновении в реакторе высоких температур и давлений расширялась, выбирала зазор и передавала усилия на корпус реактора, в то же время не давая воде соприкасаться с этим корпусом. В футеровках имелись пазы для шпонок, предохраняющих экранную сборку от поворота вокруг вертикальной оси. Пазы были выполнены с прямыми углами.
Первые трещины были обнаружены в этих пазах на реакторе в Обнинске. Атомщики нам ничего не сказали, только послали своего специалиста посмотреть на одной из наших перезаряжающихся лодок, нет ли и там трещин. Специалист, Володя Борисов, обнаружил трещину, и в Минсредмаше срочно было собрано совещание. Критичность положения заключалась в том, что как только трещина станет сквозной, вода из реактора будет вытекать в его поддон и может причинить большие неприятности, вплоть до парового взрыва. На совещании сидели главные конструкторы энергетических установок из трех министерств. Они уже предварительно согласовали свои позиции и ждали военных, которые были приглашены прибыть попозже. Сообщение Борисова меня просто оглушило, сразу представился масштаб беды – могли выйти из строя на неопределенный срок десятки атомных лодок.
Тем временем начали выступать главные конструкторы и излагать свои предложения о том, что флоту следует делать для исправления создавшегося положения. Все они выглядели очень важными. Наглаженные костюмы прекрасно на них сидели. Они были преисполнены чувства собственного величия, говорили негромко, лениво, с назидательными интонациями. Или они принимали меня за дурачка, или настолько привыкли у себя в организациях изрекать истины, что по-другому уже не могли изъясняться. Я был очень зол. Ну, думаю, сейчас я покажу вам кузькину мать, собью с вас спесь. Я сказал, что любой мало-мальски грамотный инженер, изучавший в институте строительную механику и упражнявшийся в построении эпюр, сразу бы, без расчетов сказал, что паз в таком исполнении является концентратом напряжений в конструкции, испытывающей знакопеременную нагрузку. Это вопиющая безграмотность, конструкторский брак в чистом виде. Учитывая особую тяжесть последствий, мы требуем, чтобы промышленность своими силами и средствами, бесплатно, в кратчайшие сроки устранила дефекты на всех кораблях. Мы беремся составить расписание – когда и на какой лодке выполнять работы, а заказа выдавать не будем. Из главных конструкторов как будто выпустили воздух, они сникли и голоса не подавали. Проводивший совещание Борис Петрович Папковский сказал, что наша позиция ему предельно ясна, и закрыл совещание.
Решение было толковым. Команда академика Доллежаля разрабатывала технологию поиска трещин, их разделки и заварки пазов, а также чертежи устройства, заменяющего шпонки. Константинопольский разрабатывал и изготавливал оборудование для этой работы. Волгоградский завод «Красные бригады» создавал бригаду по заделке пазов, и по договору с нами эта бригада переезжала с лодки на лодку. Руководил бригадой бывший подполковник-танкист огромного роста, с обгоревшим лицом. Вскоре и наши судоремонтные заводы научились делать эту работу, которая, хотя и выполнялась внутри реактора, была почти безопасна благодаря отличному оборудованию Константинопольского.
Теперь при каждой перезарядке мы дополнительно к ранее выполнявшимся работам стали извлекать экранную сборку, выводить трещины и заваривать пазы в футеровках. Сначала на это уходило две недели, потом дошло до четырех-семи дней, в зависимости от толщины трещин. Трещины были на всех реакторах, но ни одна из них не успела стать сквозной. Мы с этой неприятностью справились без лишнего шума. По-моему об этом на флоте никто выше Новикова даже и не знал.
Затем начались неприятности с гайками и шпильками крепления крышки реактора. Здесь уже трудно было кого-то обвинять. Металл корпуса реактора и шпилек стал диффундировать, то есть проникать в сочленяемую конструкцию. Несмотря на то, что завинчивались шпильки и гайки по всем правилам: с графитом, с замером вытяжки по индикатору, через 10-12 лет шпильки сцеплялись с корпусом реактора и с гайками намертво. Чтобы подготовить крышку к подрыву, гайки стали срезать автогеном, а шпильки высверливали, заливали жидким азотом и всячески изощрялись, теряя время и облучая рабочих.
Желая понять физическую сущность явления, я попросился на прием к академику Н.А.Доллежалю. Николай Антонович, чех по национальности, был уже тогда пожилым человеком. До проектирования атомных реакторов он занимался химическими заводами. Рядом с Доллежалем сидел его заместитель Павел Антонович Деленс, тоже чех. Оба старца выспрашивали меня, качали головами, а своего мнения не высказывали. В конце концов, я их спросил: «А как же насчет консультации?» Антоновичи закачали головами укоризненно. Н.А.Доллежаль предположил, что в результате бомбардировки нейтронами изменяется неким неизвестным образом структура металла. Поставив под этим заявлением большой знак вопроса, он закончил аудиенцию.
Опять выручил Константинопольский. Он сделал такие мощные и малогабаритные станки для удаления шпилек и лечения резьбы в корпусе реактора, что проблемы не стало. В третий раз я принимал на межведомственных испытаниях продукцию Константинопольского, и каждый раз восхищался шедеврами станкостроения.
Затем появились течи в постаментах реакторов. На разных проектах лодок течи были в разных местах, и поиски их были очень трудной задачей, так как текло где-то за биологической защитой. Прежде чем удалять защиту (а это очень трудоемкая работа) надо было дедуктивным методом определить место течи. К этой работе привлекались самые опытные конструкторы и ремонтники. Так я познакомился с конструкторами О.Я.Марголиным и Я.С.Темкиным. Они были из одного конструкторского бюро, но вели разные проекты лодок. Оба были хорошими аналитиками и определили места течи на своих проектах абсолютно точно, хотя и в разных районах.
В середине 70-х годов начали выходить из строя крышки реакторов на подводных лодках 2-го поколения. Конкретной причины этого я уже не помню. Заводские инженеры считали, что дело в значительном снижении качества стали.
Несколько крышек мы заменили аварийно, а затем я решил менять их на модернизированные профилактически, при перезарядках. И тут я столкнулся с новым явлением. По-видимому, это было веянием времени. Если раньше нам нужно было заменять что-либо дефектное, я приходил к нашим снабженцам договориться, и они мне никогда не отказывали, относились с пониманием, болели за общее дело.
Когда снабженцы поняли, что им придется добывать по 30 крышек в год вместо обычных пяти штук, они спасовали и заявили, что я им не начальник, мало ли чего я захочу. Пусть им прикажет заместитель Главкома. Мне же крышки нужны были к определенному сроку и в определенном количестве. Поэтому я не стал связываться с заместителем Главкома, а съездил пару раз в Горький, поругался с главным инженером завода Гордеевым и настроил соответствующим образом военпредов. Затем пошел в Миноборонпром и прекрасно договорился о поставках. Помню там какого-то старичка, который хорошо разбирался в пушках и ничего не понимал в реакторах и которого просто потряс мой рассказ о гайках, срезаемых автогеном.
В апреле закончилась перезарядка реакторов на одной из подводных лодок в Полярном, и при вводе в действие энергетической установки была обнаружена высокая активность воды 1-го контура. В последнее время это стало частым явлением. Если на лодках 1-го поколения активные зоны работали до полного выгорания ядерного горючего, сверх ресурса, установленного техническими условиями на поставку, то зоны на лодках 2-го поколения приходилось заменять при выработке горючего только наполовину, ввиду разгерметизации оболочек тепловыделяющих элементов. После выгрузки аварийной активной зоны в 1-м контуре оставалась радиоактивная «грязь», которую при отмывке реактора не удавалось полностью удалить. В этом случае при вводе установки в действие следует внимательно следить за изменением состояния воды и, если активность не увеличивается, можно быть спокойным: свежая зона герметична, а высокий уровень активности обусловлен загрязнением установки при эксплуатации прежней, аварийной зоны. Так и плавали с повышенной активностью воды 1-го контура до нового всплеска активности, который служит сигналом аварии.
Если же при вводе установки в действие после перезарядки активность воды все время увеличивается, это нехороший признак, и нужно собирать консилиум и решать вопрос о том, не аварийна ли вновь загруженная активная зона. На лодке, прошедшей перезарядку в Полярном, активность воды увеличивалась. Мой заместитель на эту информацию не отреагировал, а на флоте поддались соблазну выделить эту подводную лодку на короткие учения, так как другой подходящей лодки в это время не оказалось. Все это я узнал уже пост фактум, а заместитель Главкома, как позже выяснилось, оставался в неведении. В августе даже самым неисправимым оптимистам стало ясно, что вновь установленная активная зона аварийна. Реакция начальства была крайне нервной. Мне пришлось выслушать все, что оно по этому поводу думает.
Я подготовил решение о новой постановке подводной лодки на завод сверх его плана и о выделении флотом необходимых сил и средств. Сроки были установлены жесткие, и я взял ход работ под свой личный контроль. Началось все из рук вон плохо. Готовясь к постановке на завод, экипаж подводной лодки выгружал из фильтров активности сорбенты. Это ионообменное вещество, которое отбирает у воды находящиеся в ней частицы и тем самым очищает воду от радиоактивности. По внешнему виду приготовленные сорбенты похожи на лягушачью икру. Вбирая в себя активность из воды, сорбенты сами становятся чрезвычайно радиоактивными. Когда они теряют способность поглощать частицы, их заменяют свежими.
Так вот, при выгрузке этой гадости лопнул шланг, и «икра» растеклась по все реакторной выгородке. На корабле состоялись партийное и комсомольское собрания, их участники обязались внести личный вклад в уборку выгородки, и все, от командира до кока, с пением «Варяга» скребли и пылесосили ее, реально рискуя своим здоровьем. В результате видимые частицы «икры» были удалены, но приборы показывали, что загрязненность все еще превышает норму в тысячи раз. В действие были введены дезактиваторы-профессионалы, которые имели в своем арсенале довольно сложные методики и химические средства. Дезактиваторы снизили общий радиоактивный фон и некоторые участки отдраили полностью, но оставались еще закоулочки, в которых «светило» по-старому.
Тем не менее, подводную лодку поставили на завод и довольно быстро выполнили сопутствующие перезарядке работы: вырезали и демонтировали над реакторами легкий и прочный корпуса, демонтировали находящиеся над реакторами оборудование, системы и кабели. Перезарядчики вскрыли реактор и выгрузили активную зону. Но не всю. Один технологический канал оказался разрушенным, его нижняя, самая радиактивная часть осталась в корпусе реактора и штатными средствами не извлекалась. Придумали и изготовили приспособление и буквально выдрали этот обломок из корпуса реактора. Осмотр показал, что в доступных для обзора перископом местах на дне реактора лежат мелкие кусочки оболочки канала, а также крошки композиции горючего. С этого момента доклады с завода о ходе работ стали совершенно невнятными.
Руководил перезарядкой Юрий Павлович Тертычный, мужчина высокого роста, с худощавой стройной фигурой, огненно-рыжей шевелюрой и каким-то девичьим лицом – такое впечатление оставалось от румянца и красивых карих глаз.
Работа на реакторе потеряла перспективу. К неопределенному количеству осколков канала добавились части светильника, который застрял в межканальном пространстве и был оттуда выцарапан специальным устройством. В начале смены людям давалось задание вытащить определенные предметы, отмеченные на картограмме. К концу смены из 14, например, предметов выуживалось три, а остальные уплывали в углы, новые приплывали, составлялась новая картограмма и т.д. Интерес к работе пропал. Радиоактивная обстановка в реакторной выгородке была тяжелой, и это привело к двум последствиям: переоблучению людей и большому расходу обмундирования. Офицеры и матросы уже три с половиной месяца работали без выходных и почти все получили годовые дозы облучения. Работать было некому. При работе с радиоактивными веществами используется бывшее в употреблении обмундирование. Ввиду загрязненности одежда быстро приходила в негодность, из-за морозов расходовалось ее много. К моменту моего приезда было израсходовано уже четыре комплекта одежды, и тыл флота больше ничего не давал. Все остальные проблемы также были загнаны в тупик.
Мне стало ясно, что необходимо менять технологию работ, так как то, что делалось на реакторе, не гарантировало ни соблюдения установленных сроков, ни уверенности в полной очистке реактора от посторонних предметов. К этому времени на завод пришла плановая подводная лодка, и перезарядку ее реакторов поручили той же перегрузочной партии. На каждой подводной лодке полагается работать в четыре смены. В распоряжении Тертычного было всего три смены, две из которых работали на аварийной лодке, а одна на плановой. Командование собиралось все три смены бросить на плановую лодку, из чего можно было сделать вывод, что на флоте уже махнули рукой на аварийную лодку и считали ее вышедшей из строя на длительное время. Такими были предпосылки, с которыми приходилось начинать работу по выполнению полученного мною приказа: ввести в строй подводный атомный ракетоносец стратегического назначения в 1 квартале 1979 года.
Кашин тоже считал, что порученное нам дело можно спасти только заменой экранной сборки, чтобы вместе с ней выгрузить и всю оставшуюся в корпусе реактора грязь. Он даже спроектировал и заказал заводу изготовление «скафандра» – устройства, в которое должна быть втянута грязная экранная сборка. Этот скафандр как раз заливали свинцом вне цеха, и я его уже видел. Больше ничего в заделе не было, хотя мы с Кашиным еще пару месяцев назад по телефону договорились исподволь, как резервный вариант, готовить все для замены экранной сборки. За ночь я составил план мероприятий по замене сборки, утром мне его отпечатал лодочный писарь, и я раздал план исполнителям. Работы по этому плану велись круглосуточно, и их выполнение контролировалось нами два раза в сутки. Предусматривались следующие мероприятия:
– привезти со склада в Мурманске новую экранную сборку ( вес восемь тонн, высота три метра, кантовать нельзя);
– разыскать в Западной Лице перегрузочное устройство и доставить его в Полярный;
– изучить технологию перегрузки и выявить в ней вопросы, требующие предварительной подготовки;
– решить многочисленные вопросы радиационной безопасности;
– решить задачу тщательной отмывки корпуса реактора и всего 1-го контура после выгрузки аварийной сборки;
– спроектировать и изготовить необходимую оснастку, не входящую в перегрузочное устройство или используемую взамен утерянной;
– увеличить число смен перегрузчиков;
– добиться выделения плавкрана с большой грузоподъемностью и большим вылетом стрелы;
– заменить личный состав, получивший предельные дозы облучения;
– достать одежду в необходимом количестве.
Посоветовавшись, мы решили вызвать себе на помощь специалистов промышленности и науки – представителей проектанта реактора, проектанта перегрузочного устройства, завода-изготовителя реактора, институтов атомной энергии и физической химии АН СССР. Через два дня все вызванные прибыли, и среди них оказались очень нужные люди., способные по ходу дела выпустить чертеж, дать рекомендации, связаться со своими фирмами и санкционировать рискованные затеи, на которые нам приходилось идти в безвыходных ситуациях. Далее мы решили на время выполнения подготовительных мероприятий всех людей с аварийной лодки перевести на плановую, чтобы хоть там добиться хоть какого-то продвижения работ. На аварийной же лодке паузу в работах заполнить дезактивацией реакторной выгородки. Поговорив с мичманом-химиком, который руководил дезактивацией, я понял, что нужно подключать более мощные силы. По нашему вызову прибыли капитаны 1-го ранга из химических служб флота и флотилии. После короткой, но решительной схватки мы с ними договорились о сроках выполнения работы и параметрах, по которым мы будем ее у них принимать. А то ведь они привыкли отчитываться сами перед собой.
Пришлось звонить начальнику штаба флота Поникаровскому, и тогда суда, наконец, пришли в движение, а перезарядчики получили отличное обмундирование. Чтобы уже больше не касаться обмундирования, на которое ушло столько энергии, скажу, что нам его хватило до конца работы. Этому способствовала достигнутая, наконец-то, чистота отсека и хорошая работа нашей прачечной на ПТБ. Неделя, ушедшая на ожидание погоды для доставки оборудования, не была полностью потеряна. Мы успели сделать много полезного. С перезарядчиками мы провели партийный актив с моим докладом. Собрание прошло в горячих спорах. В докладе каждому из присутствовавших было показано, в чем лично он недорабатывает, и ставились задачи на время операции.
Предположительной причиной аварии было наличие в 1-м контуре нерастворимых частиц, которые могли перекрыть сечение канала, затруднить протекание воды, уменьшить теплосъем и способствовать пережогу канала. Основные посторонние предметы мы удаляли вместе со сборкой, но нужно было гарантированно отмыть весь 1-й контур. Для этого требовалось спроектировать и изготовить специальный механический фильтр и выпустить инструкцию по промывке. На всякий случай, заказали заводу сразу два фильтра, представлявших собой довольно большие конструкции весом до трех тонн. Инструкция предусматривала отмывку путем пусков лодочных главных циркуляционных насосов с использованием пара с различными параметрами. Но до запуска насосов требовалось еще устранить пару неисправностей в лодочной системе.
Сделали эту работу вовремя, хотя дефекты находились в труднодоступных местах. При детализации технологии обнаружилась необходимость выполнения довольно сложной работы, ранее нам не известной. Оказалось, что сборка фиксируется от поворота вокруг своей оси четырьмя шпонками весом по 20 кг, которые с умопомрачительной точностью подгоняются к месту. Выяснилось, что эту работу умеет делать только один мастер на всю страну, его-то мы и вызвали с завода-изготовителя реактора. Мастер приехал, да не один, а с мастером ОТК завода. Они привезли с собой заготовки шпонок и инструменты.
Мы все делали для приближения момента выгрузки сборки, при этом владевшая мною тревога все возрастала. Поводов для этого было несколько. Остановлюсь на двух.
Не вполне ясна была ожидаемая радиоактивная обстановка при выгрузке. По инструкции радиоактивность сборки вместе с находящимися в ней аварийными каналами оценивалась в 10 тыс. рентгенов. При такой активности работу производить нельзя. Но у нас зона уже была выгружена, и обстановка ожидалась более благоприятной. Дозиметристы с базы перезарядки и с завода, независимо друг от друга замерили интегральный поток внутри сборки путем подвешивания гирлянды дозиметров. Результаты сошлись. 100-120 рентгенов. Это вполне приемлемая для работы величина. На расстоянии пяти метров она безопасна, а на более близком расстоянии следовало ограничить количество людей и время пребывания в опасной зоне. Вроде бы все в порядке, но я совершенно не верил замерам дозиметристов. Опыт мне подсказывал, что замеры врут, а вот насколько, какую брать поправку, я не знал. Как оказалось впоследствии, от уже выгруженной вместе со скафандром сборки в могильнике «светило» 900 рентгенов, на два порядка больше ожидаемой величины. Имея в виду эти сомнения, мы предусмотрели дополнительные меры безопасности: выгрузку производили в воскресенье, всех рабочих удалили от места выгрузки на 500 метров, на кораблях объявили радиационную тревогу и т.д. Думаю, что эти меры нас и выручили.
Другим источником тревоги было сомнение в том, удастся ли выгрузить сборку без заклинивания ее в корпусе реактора. Опасность такого заклинивания была вполне реальной. Длина сборки три метра, а зазор между нею и корпусом в некоторых местах был всего полмиллиметра. Изготовители реакторов рассказали мне, что у них в цехе одно время такие заклинки при загрузке сборки стали правилом. Как выяснилось. Их причиной явилась маленькая вмятина в рельсе тележки мостового крана, которая каждый раз останавливалась на одном и том же месте – над стендом сборки реактора. В наших условиях, при наличии зыбкой системы, состоящей из реактора в находящейся на плаву лодке и плавкрана, мы могли мечтать лишь о точности + 5 см, а не долях миллиметра. Я обратился ко всем специалистам, чтобы они продумали меры против заедания сборки в корпусе.
Прошли сутки – никаких предложений нет. Я всех запер в комнате на два часа – нет предложений. Сам я к этому времени написал инструкцию из 14 пунктов. Припоминаю, что в ней предусматривалось прекращение движения по Пала-губе, выравнивание лодки на ровный киль с точностью до секунды и ряд приемов, обычно выполняемых при монтаже турбины. И все-таки я очень волновался: застрянь сборка в корпусе – и никакими силами ее не вытащить. И была бы под моим руководством выведена из строя стратегическая подводная лодка.
Вечером в субботу все было готово к выгрузке. Около подводной лодки пришвартовался 50-тонный плавкран, который мы с неимоверным трудом достали. Люди были на местах, оборудование исправно – полный порядок. Вдруг оказывается, что на кране нет стропов, рассчитанных на такую грузоподъемность. Вот это номер! Мы забегали, зазвонили – все безрезультатно. У завода стропы есть, но плавучий склад от старости притоплен кормой, а стропы как раз в кормовом трюме. На складе в Мурманске выходной день. Все уладил Тертычный. Оказалось, на кране стропы были, но капитан… не хотел их пачкать. Тертычный послал на кран матросов и они обмотали стропы бинтами. Команде крана за успешное проведение операции был обещан приз – три литра «всеобщего эквивалента», то есть спирта.
Итак, в воскресенье, 20 января, в 12 часов дня, при морозе ровно 20 градусов (а при более низкой температуре кранам запрещается работать) началась выгрузка сборки). Она прошла удачно. Тертычный и еще один офицер, кажется, Ветренников руководили работой крановщиков, находясь непосредственно на верхней части сборки. Они вместе с ней въехали в скафандр, а потом появились над ним. В какой-то момент раздался металлический скрежет, но все обошлось. По мере подъема сборки по трансляции шли доклады о радиационной обстановке как с подводной лодки по данным стационарной системы, так и снаружи по показаниям переносных приборов. Данные превышали расчетные примерно в 10 раз. Для нас, находившихся в пяти метрах, это было не опасно, но для Тертычного с товарищем многовато.
Сборку зафиксировали в скафандре, затем вместе с ним перенесли в трюм ПТБ. Там к скафандру приварили днище, и операция была завершена. Тревоги остались позади, все заулыбались, а я не мог встать с банки, на которой сидел. Только минут через 20 появились какие-то силы, я поплелся в гостиницу, где и пролежал целый день. Кружилась голова, тошнило, сил не было ни каких. От лежания лучше не становилось. Мне показалось, что это результат нервной перегрузки. Позже, когда я узнал истинные значения излучений, я понял, что опять была лучевая болезнь в легкой форме.
За ночь промыли корпус. На дне лежало несколько частиц, их подобрали с помощью пластилина на длинной палке. Начали ставить фильтр, а он не подходит.
Подводная лодка, на которой мы работали, была головной в этой серии. На ней было установлено много образцов техники и вооружения в опытном исполнении. Реакторы тоже были опытными и, как только что выяснилось, экранные сборки здесь не имели в верхней части бурта. Из-за отсутствия этого выреза и не становился на место фильтр. Но из этого следовало, что доставленная из Мурманска новая экранная сборка к нашему корпусу не подходит. Все запасные сборки были сделаны по чертежам для серийных реакторов. Это был «удар ниже пояса». Мы повесили носы. Гражданская часть нашего коллектива пришла к мнению, что придется возвращать на место старую сборку, с таким волнением извлеченную.
Когда серьезно разобрались по чертежам, привезенным из Гаджиево и относящимся конкретно к нашей лодке, сошлись во мнении, что если у сборки снять буртик (1 см высотой и 6,5 см в длину), ее можно будет загрузить. Гражданским эта задача представлялась еще более сложной, чем загрузка старой сборки. Они просто не знали, какова действительная радиационная обстановка, не знали, что дозиметристы даже не смогли вытащить два дозиметра при последнем замере. Как загружать сборку, если ее нельзя трогать руками, чтобы отцентровать, и нельзя даже посмотреть, по центру ли она стоит, так как она находится в скафандре?
Кашин обежал все заводские цеха и с прискорбием сообщил, что подходящего для нашего случая станка на заводе нет. Позвонили в Мурманск, но и там нужного станка на заводах не оказалось. Я пошел к начальнику завода Кольнеру и говорю: « У тебя завод военный, и ты обязан находить выход из любого положения». Виктор Борисович вызвал начальников подразделений и приказал им через два часа доложить свои предложения.
Я был разъярен, как бык на корриде, а заводские работники на меня смотрели с недоумением и не могли понять, как можно всерьез воспринимать такие пустяки, как часы и минуты. В этих условиях доставка сборки на место заняла около суток. Распаковка тоже оказалась довольно продолжительной операцией. Сборка размещалась не просто в ящике, а в этакой «даче» из проолифенных дюймовых досок на салазках. Доски стянуты анкерными связями, и разбирать эту «дачу» надо с гаечными ключами. Внутри были подвешены мешочки с силикагелем для подсушки воздуха, а сама сборка находилась в миткалевом мешке.
И вот, наконец, она стоит на станке – огромная, сверкающая полированной нержавеющей сталью. В обстановке механического цеха судоремонтного завода, среди раскиданных здесь и там кингстонов, гребных валов и выдвижных устройств она выглядела аристократкой, случайно зашедшей в ночлежку. Мастер включил станок, и началась обточка. Фреза с этой сталью не справилась и моментально села. Приспособили резец, и он начал гнать стружку. Работа шла круглосуточно, и так же круглосуточно там находился один из военпредов, которым была поставлена задача, не только следить за соблюдением принятой технологии и принять законченную работу, но и обеспечить охрану сборки от случайных повреждений. Продолжалась обработка около четырех суток, и каждый раз, проходя мимо цеха, мы заходили посмотреть на работу. Это хорошо успокаивало нервы.
Когда обточка была закончена, я спросил мастера, какое он хотел бы получить вознаграждение. Ответом было: «Пусть снимут выговор за пьянку, а то премий не дают, и жена всю плешь переела». Просьба была удовлетворена. Кольнер же был вознагражден тем, что его деятельность была описана начальнику главка в крайне лестной форме. Пока сборка каталась на карусели, на реакторе дела тоже не стояли. На место извлеченной сборки поставили фильтр, закрыли реактор крышкой, с большим трудом уплотнили ее с помощью старой прокладки и начали промывку. Когда после промывки осмотрели фильтр, увидели, прежде всего, что блестевшая когда-то сетка из «нержавейки» стала черной, как бы лакированной. Все отверстия в сетке были залеплены какой-то черной тушью. При вскрытии фильтра было обнаружено около 1,5 кг неизвестного вещества. Особенно разглядывать его не пришлось, так как этого не позволяло сделать мощное гамма-излучение, однако все увидели, что в желеобразной массе присутствуют какие-то красноватые окатыши размером с рисовое зерно, а также несколько кусочков растрепанного паронита.
Из этих наблюдений следовали два вывода:
– грязи в первом контуре много;
– нельзя поручиться, что вымыта вся грязь, так как ячейки сетки забиты, и неизвестно, когда это произошло, в начале промывки или в конце.
Таким образом, в один день мы испытали радость от приведения в порядок новой сборки и огорчения от результатов промывки реактора. Мы сразу же решили, что повторим промывку, но для этого нужно было время. Монтаж фильтра, монтаж и уплотнение крышки реактора, промывка и последующий демонтаж требовали трое суток, а отпущенное нам время уже кончалось. Кроме того, нужно было решить два технических вопроса: как восстановить сетку на фильтре и как в третий раз уплотнить реактор старым кольцом. Пошел звонить заместителю Главкома, который отреагировал нужным мне образом: сколько потребуется, столько раз и отмывайте, но чистота должна быть полной. Теперь часы можно было остановить на время отмывки, и это несколько снимало напряжение. Сетку восстановили быстро: сунули ее в бак с какой-то кислотой и вынули ее оттуда уже не черной, а красной, с очищенными ячейками. Крышку уплотнили с грехом пополам, но ведь это было временное уплотнение. Промывку проводили в обратной очередности: первыми промыли те парогенераторы, которые в прошлый раз были последними. Когда осмотрели фильтр после промывки, обнаружили, что 60% ячеек сетки уже не залепились, а в фильтре собралось около 200 граммов грязи. Таким образом, отмывка была сделана надежная.
Владимир Михайлович Макурин из ИАЭ им. Курчатова захотел сделать экспресс-анализ тех самых красноватых окатышей. Ему достали из фильтра чайную ложечку массы, положили ее в свинцовый сейфик, и он пошел в заводскую лабораторию. Там при его появлении замигали красные лампы и взвыли сирены. Оказывается, от сейфика «светило» – 15 рентгенов. С Владимира Михайловича сняли ондатровую шапку и пальто и отправили на дезактивацию. Так и не удалось ему узнать состав красных окатышей. Пока домывали реактор, подвезли из цеха подготовленную к загрузке экранную сборку. Место расточки у нее отполировали, а всю ее протерли спиртом. Находясь поблизости от нее, хотелось закусить. Мы решили загрузить сборку, не мешкая. Плавкран нам был уже не нужен, так как грузоподъемность кранов ПТБ была достаточной для загрузки сборки без скафандра. Оставалось приварить пару трубок к днищу сборки, и мы с Кашиным и Рогачевым пошли погреться в комнату военпредов. Морозы не утихали, я отморозил ухо, идущих на работу матросов одевали, как дедов-морозов. Перед началом погрузки нам должны были позвонить, а пока мы сидели в тепле и травили.
Вдруг раньше времени раздается звонок, и почему-то в прошедшем времени нам докладывают о погрузке. Я приказал прекратить работу, и мы побежали на лодку. Сборка на кране висит над отсеком, и невооруженным глазом видно, как она скособочилась. Проверили. Оказалось, что сборка застроплена без штатного приспособления. Моя инструкция из 14-и пунктов забыта и не выполняется. После уже пережитых волнений заклинить сборку в корпусе реактора было бы совсем ни к чему. Перестропили, проверили на лодке крен и дифферент и начали с Богом.
Опять руководил работой Тертычный, и опять все у него прошло, как по маслу. Вот уж поистине у человека дар Божий! Ведь это даже не мастерство, а искусство: корабли кренятся и раскачиваются на воде, а он точно опускает длинномерную махину в отверстие с полумиллиметровым зазором. Оказалось, этого момента на флоте ждали и следили за ним внимательно. Первым пришел ко мне командир подводной лодки. Он сказал, что весь экипаж с тоской смотрел, как умирает их корабль, и вдруг лодка начала оживать и теперь будет здоровее, чем при рождении. Затем приехал командир дивизии контр-адмирал Лойканен.
На соседней, плановой лодке обнаружилась большая неприятность. После выгрузки активной зоны и перед загрузкой свежих тепловыделяющих сборок была проведена калибровка отверстий под эти сборки. В одном из отверстий обнаружили непроходимость. Два дня искали причину и выяснили, что один из титановых прутьев, из которых набрана центральная компенсирующая решетка, погнут в нижней части. На аварийной подводной лодке дел было еще порядочно, но только работа по установке упоминавшихся уже шпонок была сложной и еще не освоенной перезарядчиками. У нас было двое специалистов: мастер-исполнитель и мастер ОТК. Я заблаговременно поручил военпреду Сергею Сергеевичу Защеринскому досконально изучить технологию установки шпонок, руководить этой работой и принять ее. Предусмотрительность всегда себя оправдывает, а в данном случае просто выручила нас.
Мы уже заметили, что мастер ОТК очень боится идти в реакторный отсек, и ждали, какой он выкинет номер, чтобы отбояриться от своих обязанностей. Он поступил просто и мудро: напился до положения риз, попался на глаза начальнику охраны завода и лишился пропуска на завод. Мастер-исполнитель добросовестно подогнал две шпонки, после чего его буквально вытащили в санпропускник, так как от усталости он не мог стоять на ногах. Ведь подгонка происходила прямо в реакторе, где нельзя ни присесть, ни прислониться. Защеринский подогнал оставшиеся шпонки и сам у себя принял работу, оформив приемочное удостоверение. С этого момента подводная лодка перестала быть аварийной, и на ней выполнялись хорошо освоенные работы по обычной перезарядке реактора.
Мы полностью переключились на бывшую плановую лодку, ставшую теперь аварийной. Представители промышленности высказались за замену экранной сборки и на этой лодке. Во мне все восстало против этого, я не мог даже подумать о том, чтобы еще раз пережить эти волнения, когда все зависит от искусства даже не Тертычного, а менее опытного инженера. У всех кончились командировки, и я отпустил людей по домам, оставив только Виктора Ивановича Маслова для связи с бюро-проектантом. Валентин Иванович Кашин у себя в гостиничном номере забрался на кровать под одеяло (было по-прежнему холодно) и принялся изобретать приспособления.
Нам виделись два пути устранения дефекта: выпрямление погнутого прута или его отрезка. Сложность задачи обусловливалась труднодоступностью места дефекта и необходимостью жесткой фиксации компенсирующей решетки от возможных при рихтовке перемещений. Если не зафиксировать решетку, можно повредить хрупкие графитовые направляющие, по которым решетка совершала поступательное вертикальное перемещение. Несколько суток прошло в таком режиме: ночью завод изготавливает приспособление, днем ведутся безуспешные работы по рихтовке прута, вечером проектируется новое приспособление и т.д.
Ясность пришла неожиданно и с той стороны, откуда ее не ждали. Вечером я краем уха слушал какую-то околонаучную передачу по телевизору, и в ней упомянули о том, что для титана характерна так называемая «память формы». Стало ясно, что в решетке стоит отрихтованный ранее прут, который благодаря этой самой «памяти» титана, принял уже в реакторе прежнюю изогнутую форму. Поэтому вариант выпрямления прута отпал. Приспособление для отрезки к этому времени было уже готово. Резать мы побаивались, так как опилки могли посыпаться в реактор. Особенно неприятным было бы раскалывание осуществляющего резку камня, а это явление нередкое. Но другого выхода не было. Звоню в бюро-проектант реактора, прошу разрешение на отрезку «А вы сможете?» – «Сможем». – «Тогда режьте, а мы телеграфируем, какую запись нужно сделать в формуляре реактора».
Завод выделил нам двух мастеров, умельцев на все руки. Пошел с ними знакомиться. Они говорят: «Не волнуйтесь, все сделаем аккуратно». Взяли они наше приспособление, тут же его забраковали из-за высокой вибрации и изготовили свое. Вместо камня для резки прута они применили какую-то невиданную резину. В четыре ячейки промежуточной плиты поблизости от места резки вставили раструбы от вакуумной машины, чтобы отсасывать опилки. Потом рабочие «врезали» по стакану спирта и пошли в реакторный отсек. Через два часа все было закончено. Стержень вытащили из реактора и предъявили мне для осмотра. Просматривая журнал перезарядки, я обнаружил, что из этой ячейки канал извлекался не четыре-пять минут, как обычно, а шесть часов. Все время соскакивал или рвался тросик на перегрузочном контейнере. Перезарядчики пеняли на плохое качество тросиков, а дело-то было в изогнутом пруте.
Из этого случая можно было сделать далеко идущие выводы. Я уже рассказывал, что все перезарядки мы делали не из-за выгорания ядерного горючего, а из-за разгерметизации оболочек тепловыделяющих сборок (ТВС). ВМФ был крайне недоволен качеством активных зон, и это стало предметом разбирательств на высоком уровне. Минсредмаш признал тогда свою вину и принял меры к исключению промахов в будущем. Теперь у меня возникла мысль: а что, если в реакторе из сотен титановых прутьев попадется хотя бы один выпрямленный перед приваркой к компенсирующей решетке? Тогда он выгнется в реакторе и будет причиной разгерметизации ТВС. Но виноватым в аварийном состоянии активной зоны будет уже совсем другое министерство, а именно: Миноборонпром, которому подчиняется реакторостроительный завод. Вот почему я должен был сам осмотреть прут, и осмотр подтвердил мои соображения. Более того, через пару месяцев уже на другой лодке были обнаружены и отрезаны два титановых прута с прогибами.
После осмотра проклятого прута я опять долго не мог встать со стула, мучился всю ночь в гостинице какой-то смесью гипертонии с желудочным расстройством.
При освоении атомного флота конструкторские бюро создали у себя специальные подразделения, которые обобщали опыт эксплуатации лодок, устанавливали причины отказов техники и выпускали документацию, которая помогала устранить недостатки. В бюро эти подразделения называли по-разному и, в конце концов, они вылились в теперешние отделы надежности. Каждое бюро держало на обслуживании соединений подводных лодок по два-три конструктора, которые фиксировали неисправности и соответствующие предложения обслуживающего персонала, отправляли эти материалы в бюро, а там уж выпускались чертежи и готовились совместные решения ВМФ и Минсудпрома о модернизации того или иного узла или всей системы. По результатам государственных испытаний головных лодок каждого проекта тоже выпускались совместные решения, которые обязывали устранить выявленные при испытаниях конструктивные недостатки. Сначала, когда лодки были еще молоденькими, эти модернизационные работы были не особенно трудоемкими и выглядели невинно. Но механизм их возникновения работал непрерывно, их количество возрастало в геометрической прогрессии и, хотя каждая из них не была трудоемкой, в сумме они представляли уже солидный объем работ. Первым нашим желанием было, безусловно, выполнить все, что подметили подводники и конструкторы для повышения надежности лодок и удобства обслуживания техники в море.
Многие общекорабельные и энергетические системы претерпевали такие изменения, что нужно было их полностью заменять. Это влияло на сроки ремонта. Часто, разбираясь в объеме ремонта той или иной лодки, я стал обнаруживать, что много исправных и неизношенных систем заменяются из-за модернизационных работ, при этом появились трудности с чертежами и поставками. Заводы требовали увеличить продолжительность ремонта, а она для меня была важнее всего. Поэтому все вновь оформляемые решения я взял под контроль, и без моей визы ни одно решение не подписывалось. Вскоре проектанты. Которые приносили ко мне на согласование эти решения, знали на зубок мои требования: приурочивать выполнение работ к средним ремонтам, указывать поставщиков и сроки поставки документации и оборудования, указывать заказчика и исполнителя. Это по форме, а вот по существу с каждым решением приходилось разбираться, что будет от этой работы: польза или вред? К устранению дефектов было одно отношение, а к «улучшательству» – другое.
Ведь тут нужно представлять себе техническое состояние лодок и объем их ремонта, сообразить, как эта работа скажется на соседних и взаимодействующих системах, вызвана ли работа реальной нуждой или это излишество. По мере увеличения срока службы лодок стал меняться и характер модернизационных работ. Все больше стало появляться работ, связанных с заменой материалов.
Известно, как скомпрометировала себя нержавеющая сталь, когда ее применили для изготовления парогенераторов. Она оказалась непригодной в системах охлаждения энергетической установки лодок 1-го поколения. Свищи в трубах этой системы приводили у существенным повреждениям: морской водой заливало выгородки, в которых находилось оборудование реакторов. После устранения течи приходилось эти выгородки и расположенное в них оборудование отмывать от солевых отложений до требующейся стерильности. Это адская работа: там очень высокая радиоактивность, жара и теснота.
Появилось решение о замене всех нержавеющих труб в этих системах на электрополированные, но тоже из «нержавейки». Такое упорство объяснялось тем, что физики были проти применения цветных металлов вблизи реактора, так как при бомбардировке нейтронами их ядер эти металлы изменяют свои физические свойства. Не успели еще на всех лодках заменить трубы на электрополированные, как они тоже потекли.
Появилось решение о замене «нержавейки» сплавом МНЖ (это фактически мельхиор, который можно видеть в ювелирных магазинах).Следующим этапом оставалось поставить трубы из червонного золота, но сплав МНЖ себя оправдал.
На лодках 2-го поколения закапризничал материал в общекорабельных системах. В целях экономии цветных металлов какой-то головотяп предложил применить «короткую» бронзу вместо ранее применявшейся «длинной» (марка «длинной» бронзы обозначается восемью буквами, а «короткой» – четырьмя). Страшно было смотреть на фланцы, фитинги, вварыши, штуцеры и тройники из этой бронзы: все было изъедено, а ведь эти дефектные детали стояли в системах забортной воды, и лодке ничего не стоило утонуть. Мы стали решительно менять все эти детали на новые, изготовленные из «длинной» бронзы. Это было нужное решение, я сам его готовил и неожиданное сопротивление встретил только в ЦНИИ металлургии судостроения «Прометей», которое, между прочим, и было повинно во всей этой вакханалии с материалами.
Через некоторое время началась еще большая беда. Упомянутый «Прометей» разработал маломагнитную сталь для легких корпусов подводных лодок, и она стала применяться на всех проектах лодок постройки 1965-1970 годов. Известно, что каждый корабль обладает магнитным полем. Еще стоя на стапеле при постройке, он намагничивается за счет земного магнетизма. На это физическое поле корабля настраиваются электромагнитные взрыватели мин и торпед. По магнитному полю может быть обнаружена подводная лодка. Еще со времени войны был заведен порядок, по которому у кораблей перед выходом в море проверяется уровень магнитного поля. Если он выше нормы, корабль размагничивают на специальной станции.
На некоторых трофейных немецких лодках обшивка ограждения рубки была выполнена из маломагнитной стали, но немцы сами от нее отказались, так как эта сталь буквально таяла от электрохимического взаимодействия с обычной сталью остального корпуса лодки. Поэтому настоящей сенсацией стало сообщение о том, что наш «Прометей» первым в мире, обогнав немцев и американцев, разработал маломагнитную сталь, пригодную для судостроения. Прошло три года и в легких корпусах лодок стали появляться сквозные трещины. Доковать лодки стало мучением: пока заваривали одни трещины, раскрывались другие. Вскоре стало ясно, что легкие корпуса превращаются в решето, и «маломагнитка» не годится для применения в качестве конструкционного материала. Стали разбираться и выяснили, что маломагнитность у этой стали была достигнута за счет создания такого сложного сплава, что его кристаллы оказались нестойкими к внешним воздействиям. Трещины образовывались от всего: от тепловых напряжений при сварке, от вибрации корпуса, от ударной волны и даже от гибки перед установкой на корпус. «Маломагнитка» оказалась очень нестойкой к коррозии. Стоило появиться малюсенькой царапине, как в морской воде возникала электролитическая пара, и царапина быстро превращалась в сквозной свищ.
Пытаясь уменьшить коррозию, на корпусе устанавливали множество цинковых протекторов, и для их крепления приваривали стальные шпильки. Противогидролокационное покрытие крепилось на корпусе множеством приваренных к нему банок. Таким образом, нестойкую к сварке сталь испещряли густой сетью сварных швов. Я составил доклад о состоянии корпусов подводных лодок и о необходимости замены «маломагнитки» на обычную сталь. Наши органы кораблестроения и промышленность встретили это предложение в штыки, но вынуждены были ознакомиться с проблемой и дать свой совет. Они предложили нам «лечить» сталь путем упрочения поверхности дробеструйной обработкой. Такое предложение можно реализовать только при постройке лодки, когда корпусной лист, движущийся по конвейеру в заготовительном цехе, проходит дробеструйную обработку, будучи еще цельным и плоским. На корабле же, в составе легкого корпуса, где все листы изогнуты, скреплены корабельным набором, обклеены покрытием и сформированы в тесные объемы, предложение было неосуществимо. Кроме того, ясно было, что эта мера дает временный эффект и может оттянуть процесс разрушения стали на месяцы, а нам нужны были десятки лет. Мы потребовали собрать совещание. Оно состоялось в Ленинграде, в ЦНИИ «Прометей». Руководил совещанием заместитель министра судостроительной промышленности Артемий Александрович Хабахлашев.
Я нарисовал бедственную картину состояния легких корпусов лодок, на которых применена «маломагнитка». У нас уже появились такие лодки, которые в базе постоянно поддувались с берега воздухом низкого давления, иначе их осадка за сутки увеличивалась бы на метр. Попросту говоря, лодки тонут у пирсов. Затем я сказал, сколько нужно времени и денег, чтобы отремонтировать маломагнитный корпус одной лодки, как будут загружены заводы и доки, какова окажется боеготовность соединений лодок. Чтобы выйти из тупика, я предложил в течение пяти лет на всех лодках по очереди заменить «маломагнитку» на традиционную сталь, совмещая эту работу с ранее запланированной модернизацией ракетных комплексов на этих лодках.
Я подготовил разрешение продлить аренду на два года, и Б.П.Акулов поехал к Главкому его подписывать. Главком подписал, подмигнул Борису и сказал: «Через два года опять просить о продлении аренды». Так были спасены лодки с маломагнитными корпусами.
В середине 60-х годов погибла американская атомная подводная лодка «Трешер». По некоторым признакам считалось, что у нее лопнул сварной шов на циркуляционной трассе главного конденсатора турбины. Мы тогда считали, что американцы поплатились за свое легкомыслие: слишком малые запасы прочности закладывали они в свои расчеты. У нас же разница между предельно допустимой глубиной погружения и расчетной была очень большой, и мы считали, что подобного с нашей лодкой произойти не может. Но уже в 1968 году наши взгляды на этот счет коренным образом изменились.
Однажды, в начале мая 1968 года, меня вызвал В.Г.Новиков. У него сидел офицер из ГУК ВМФ капитан 1-го ранга Юрий Александрович Ходилов, он докладывал о своей поездке на Камчатку. Там произошла такая история. Одна из атомных подводных лодок после докования осуществляла контрольное погружение, и на стометровой глубине в турбинном отсеке появилась течь забортной воды. Течь была своевременно замечена, лодка всплыла и была возвращена в док. Текло из сварного шва на горловине корпуса захлопки циркуляционной трассы. На чертежах этот сварной шов не значился. Находившиеся на Камчатке военпреды из Комсомольска уговорили флотилию шума не поднимать, вызвали из Комсомольска необходимых рабочих и инженеров и доложили по команде в ГУК ВМФ. В ГУКе встревожились, послали на Камчатку Ходилова, а от нас тоже затаились.
Как выяснилось, при формировании прочного корпуса лодки корпус захлопки циркуляционной трассы приварили неправильно. Его ориентировали относительно линии вала, а нужно было относительно диаметральной плоскости. Это обнаружилось при монтаже циркуляционной трассы, и вырезать корпус захлопки для его правильной установки было уже нельзя, так как прочный корпус уже прошел гидравлические испытания и был насыщен оборудованием. Тогда и появился этот «незаконный» сварной шов: верхнюю часть корпуса захлопки отрезали, развернули, как надо и приварили. Этот шов и потек. Сварщики из Комсомольска довольно быстро разделали и заварили шов, а во время его гидравлических испытаний корпус захлопки опять потек, но уже в другом месте. Появилась сквозная трещина в юбке корпуса захлопки. Представители Комсомольска заявили, что эта трещина к ним отношения не имеет, и уехали. Уехал и ХОдилов. И вот теперь он нас предупреждал, что на нашей лодке течет конструкци прочного корпуса.
Мы были поражены. Как же можно было увидеть трещину и, не приняв никаких мер, уехать? Новиков любил такие моменты обыгрывать и тут случая не упустил.
Члены комиссии прилетели из Ленинграда и Комсомольска-на-Амуре. Из Ленинграда прилетели мой заместитель Борис Павлович Баранов, кандидат наук из «Прометея» и конструктор бюро, проектировавшего лодку. Из Комсомольска прибыли начальник ОТК завода Мирошниченко, два военпреда и сварщик высокой квалификации. Разместили их по каютам на доке и плавмастерской. На плавмастерской нам выделили рабочую комнату.
И вот была разделана та трещина, из-за которой мы приехали. До разделки ее можно было разглядеть невооруженным глазом только в двух-трех местах, а сейчас открылась такая картина, что мороз пошел по коже. Трещина была сквозной, шла по всей окружности юбки и, чтобы закрыться в кольцо, ей не хватало 20-30 сантиметров. Я представил себе картину, как эта трещина замыкается, юбка отваливается, и в прочный корпус лодки через образовавшееся отверстие метрового диаметра потоком льет вода… Лодку ожидала судьба «Трешера». Все члены комиссии, экипаж лодки и рабочие осмотрели трещину.
Надо сказать, что с этого момента рабочие трудились с энтузиазмом, и никого не надо было подгонять. Баранов написал инструкцию по заварке трещин. В ней содержались все необходимые указания: какими токами варить, какие электроды применять, как их готовить к употреблению, в какой последовательности накладывать швы, когда их зачеканивать и т.д. Мирошниченко подтвердил эту инструкцию, согласился с ней и Попов. Так что по сварке проблем не ожидалось, но меня беспокоили вопросы прочности. Выдержит ли шов предельную глубину погружения? А если трещина не одна, а их,скажем, пять? Нужен был прочнист. И тут ко мне приводят капитана 3-го ранга из ленинградского НИИ. Оказалось, что он прилетел два дня назад, все время спал (разница с Ленинградом по часовым поясам девять часов) и не знал, к кому нужно явиться. Я спросил его, может ли он сделать расчеты, но он оказался специалистом по остойчивости корабля. Пришлось отправлять его назад. Я дал шифровку Фоминых с просьбой прислать толкового расчетчика.
Сообщение о трещине подняло в Москве и Ленинграде страшный переполох, и на другой же день к нам прилетел капитан 2-го ранга Якобсон, самый лучший специалист по прочности корпусов. Теперь дело у нас пошло увереннее. Между тем, обследование показало, что в каждом из четырех корпусов захлопок были такие же огромные трещины и штук по десять менее крупных. Кроме того, в корпусах вскрылись пороки литья – такие пустоты, что там, по выражению литейщиков, «могут воробьи летать». Мелкие трещины шли от бобышек, приваренных изнутри к корпусам захлопок для установки штатных приспособлений, предназначенных для опрессовки этих корпусов.
Стало ясно, что дело не только в том, что на заводе приваривали заглушки, но еще и в том, что материал корпусов захлопок (литая сталь АЛ-6) не терпит сварки и не должна допускаться к установке на лодки. Комсомольчане признались, что есть извещение от проектанта лодки о том, что эту сталь снимают с производства, и впредь требуют применять не литую, а катаную сталь. Но несколько лодок к тому времени уже плавали с АЛ-6, а эксплуатационников никто не поставил в известность о необходимости замены деталей из этой стали. Я пригласил заместителя командующего флотилией лодок капитана 1-го ранга Виктора Николаевича Леонтьева, чтобы он посмотрел на открывшееся зрелище и намотал себе на ус, что так же надо обследовать и остальные «больные» лодки.
Наконец, все трещины были заварены, и мы приступили к опрессовке корпусов захлопок. Это был довольно трудоемкий процесс. Специальным насосом, который имел свойство все время ломаться, создавалось давление внутри корпуса захлопки, внутренняя полость которого закрывалась заглушкой. Кстати, ее опять пришлось приваривать, так как по штатной схеме не все швы попадал под испытание. На опрессовку корпуса одной захлопки уходило полторы смены. Командовать этим процессом и вести приемку я поставил Л.П.Савельева, потерявшего интерес к расследованию. И теперь по всему доку раздавался его зычный голос, усиленный динамиком.
Увы, новые трещины продолжали появляться. У командования ВМФ терпение кончилось, и оно обратилось в Академию наук СССР с просьбой разобраться в наших проблемах, так как кораблестроительная наука себя исчерпала. Академик Александров назначил комиссию во главе с академиком Б.Е.Патоном. Через полгода мне довелось послушать доклад этой комиссии на заседании Научно-технического совета ВМФ, которое проводил первый заместитель Главкома Н.И.Смирнов. На это заседание были приглашены главные конструкторы лодок, ведущие ученые.
Докладывал Патон. Он сказал, что принятые судостроительной промышленностью меры по ликвидации имеющихся и предупреждению возможных в будущем трещин достаточны для стали мартеновского переплава открытым способом. Адмиралы заулыбались, им невдомек было, что Патон забраковал саму эту сталь. Он считал, что мартеновская сталь для подводных лодок не годится, для них и множества других конструкций нужна сталь электровакуумная. Такую сталь у нас получали в мизерных количествах, а пора уже было все мартены заменить печами для электровакуумного переплава. Надо сказать, что этого момента почти никто не уловил, даже некоторые последующие докладчики никак на него не отреагировали.
Академик Новожилов вызвал всеобщее возмущение. Он сказал, что для увеличения глубины погружения лодок повышается прочность корпусной стали. А чем она прочнее, тем тверже, и тем больше должно появляться трещин. Это закономерный процесс, и нечего удивляться и поднимать панику. Хорошо ему было рассуждать, находясь в сфере законов строительной механики. А вот подводникам, когда в подводном положении лодки прорывается забортная вода, почему-то хочется паниковать, а не орассуждать о закономерностях той или иной науки.
Мой постоянный оппонент И.В.Горынин, ставший уже директором ЦНИИ «Прометей», тоже не среагировал на заявление Патона. Он сравнивал нашу сталь с американской. Дескать, мы и они достигли одинаковой прочности стали, но наша все-таки лучше: ее можно сваривать без подогрева, а американцам приходится перед сваркой разогревать свою сталь до 100 градусов, иначе околосварная зона будет вся в трещинах.
Представитель военно-морской науки Николай Степанович Соломенко очаровательно улыбался и говорил, что теперь все будет хорошо, так как предложено много полезных мер, и сам Патон их одобрил. Горячо выступил украинский академик Медовар. Он доказывал, что причиной наших бед является отсталость отечественной металлургии, и не только по части слабого развития электровакуумного переплава. У нас очень старые и мелкосортные прокатные станы.
К сожалению, случай с корпусами захлопок циркуляционных трасс оказался первой ласточкой. Через несколько лет появились трещины во вварышах на лодках одного из проектов. Как выяснилось, большая партия вварышей проходила термическую обработку 9 ноября, сразу после праздников, и режим этой обработки был нарушен с похмелья. Несколько лодок было оснащено сотнями этих вварышей. Лодки стали срочно ставить в док, бригады ленинградцев в завода-строителя этих лодок вырезали вварыши и ставили новые. Сколько доко-суток они у меня отняли! Работали бригады быстро, бесплатно, но качеством работа не блистала. Работа на Севере в открытом доке требует не той сноровки, какая выработалась в условиях закрытого стапеля с его микроклиматом.
Несколько десятков течей появились теперь уже не по корпусам вварышей, а по новым сварным швам. Это мученье продолжалось полтора года, и как только оно закончилось, сразу же поступил сигнал из Горького от проектанта еще одной серии лодок. Нас предупреждали, что требуется подкреплять переборки, освидетельствовать и заменять труднодоступные корпусные конструкции. За предупреждение мы были благодарны, но оно было так спесиво написано, без тени чувства вины, с грубыми поучениями и наставлениями, что я возмутился и предложил этому бюро-проектанту подготовить совместное решение и указать в нем, что требующиеся работы являются следствием просчета конструкторов и поэтому должны выполняться заводом-строителем бесплатно.
Это произвело в тихой заводи бюро сильный эффект. Посыпались жалобы на меня лично, но они только афишировали просчеты проектанта, и даже руководство Минсудпрома приняло мою сторону. Отношения с этим бюро у меня обострились, что я в дальнейшем постоянно ощущал. Вскоре стали обнаруживать трещины в концевых переборках лодок еще одного проекта. Правда до течей там еще долго не дошло, но работы прибавилось: надо было ставить лодки в док, искать и заваривать трещины, ставить подкрепления.
Толчок к пересмотру моей позиции в вопросе о шумности дал разговор с механиком подводной лодки. Однажды я был в Полярном на заводе и проверял, как там идут работы на одном из ракетоносцев. Докладывал мне механик этой лодки, капитан 2-го ранга, недавно закончивший академию. К сожалению, я не помню его фамилии. После проверки он рассказал мне, что в академии писал дипломную работу по шумности, досконально изучил этот вопрос и стал энтузиастом этого дела. Придя после окончания академии механиком на лодку, он первым делом провел, как он выразился, инвентаризацию материальной части с точки зрения шумности. Оказалось, что на лодке не хватает около тысячи шурупов и болтов, которыми должны крепиться различные настилы на палубах, лючки и дельные вещи, есть много закрашенных резиновых амортизаторов, имеются касания с бортом некоторых трубопроводов и кабелей, много неисправных подвесок. Находясь на заводе, он использовал представившуюся возможность и ликвидировал все источники дребезжания и акустические мостики.
Я вначале слушал его с предубеждением, но энтузиазм этого офицера покорил меня, и я взял эту лодку себе на заметку. По моей просьбе ее проверили на специальной станции, и оказалось, что по сравнению с предыдущим замером шумность уменьшилась на несколько децибеллов, что было равносильно уменьшению дальности обнаружения лодки вдвое. Такой эффект, и почти даром! Тогда я стал изучать вопросы шумности на профессиональном уровне и обнаружил, что все мы в этих вопросах серы, как штаны пожарника. Влияния шумности лодки на тактику боя мы не изучали ни в училище, ни в академии. Ни морякам, ни конструкторам этого и в голову не приходило. Привыкли к визуальному обнаружению, а о других способах не думали.
Работу мы построили по такой программе:
– анализировали предремонтную диаграмму шумности стоящей в ремонте лодки для выявления пиков шумности («дискреток»);
– выясняли, какими механизмами создаются эти «дискретки»;
– вырабатывали меры по ликвидации «дискреток»;
– оценивали трудоемкость этих мер, их технологичность и влияние на продолжительность и стоимость ремонта;
– оценивали целесообразность выполнения рекомендованных конструкторским бюро, в зависимости от чего, одни работы поддерживали, а выполнение других переносили на следующий ремонт, чтобы не задерживать эту лодку дольше установленного государством плана срока сдачи, а третьи вообще отметали;
– контролировали мероприятия по так называемой «акустической культуре, предусматривающие правильное закрепление элементов конструкций, ликвидацию акустических мостиков на корпус корабля и другие работы.
Поскольку у нас с заводом был большой опыт согласования ремонтных ведомостей, завершающие три пункта программы мы выполняли быстро и споро. Рядом со мой сидели заводские конструктор, технолог и работник бюро цен. Для решения кое-каких вопросов у нас хватало собственных знаний, сомнительные вопросы мы отдавали на проработку в заводские подразделения и довольно быстро получали от них ответы. В рабочей группе оказалось двое несогласных с нашей «расправой» с рекомендациями бюро; они настаивали на том, чтобы в акте комиссии было записано их особое мнение. Я им ответил, что никакой комиссии не существует, а есть рабочая группа, которая свою работу закончила. Никакого акта я составлять не буду, подпишу с заводом дополнительное соглашение на ремонт, а членов группы с благодарностью отпущу по домам.
Итоги работы были такими: ремонт подорожал на 4 млн. рублей, а сроки остались прежними. Теперь надо было ждать конца ремонта, чтобы получить диаграмму шумности во время испытаний. Большинство строящихся и ремонтируемых лодок в Северодвинске испытывалось не позднее конца ноября, чтобы успеть пройти горло Белого моря до ледостава. Проверка шумности всех лодок производилась одной и той же контрольной станцией, так что результаты легко можно было сравнить. И вот победа! Наши лодки стали выходить из ремонта с шумностью меньшей, чем у строившихся, а ведь на тех применялись новейшие разработки по этой проблеме. Нельзя сказать, что вопрос с шумностью был решен нашей рабочей группой раз и навсегда.
Впервые мне пахнуло в лицо дыханием войны в 1958 году, когда я еще служил в Ленинграде старшим военпредом в одном из конструкторских бюро. Неожиданно меня назначили в комиссию, о цели работы которой мои наальники не знали. Я был приглашен в НИИ ВМФ к капитану 1-го ранга В.Н.Бурову, и он мне разъяснил эту цель. На одном из полигонов проверялось воздействие ударной волны от атомного взрыва на подводную лодку в подводном положении. Атомный взрыв имитировался шнуровым зарядом тротила, а лодка была настоящая, проекта 613. С нее была снята аккумуляторная батарея, и на это место установлена регистрирующая аппаратура. По всему корпусу были наклеены тензодатчики для замера напряжений, и провода от них тянулись в аккумуляторную яму, к аппаратуре. Во время взрыва людей на лодке не было. Моя задача заключалась в том, чтобы вместе с еще двумя военпредами осмотреть эту лодку и составить дефектную ведомость. Это нужно было для того, чтобы знать, что ожидает лодки, если против них будет применено атомное оружие. Основной же целью эксперимента было получение данных для науки о прочности. Искореженную взрывом лодку поставили в плавдок и привели в Ломоносов, куда я должен был ехать для работы.
Внутри лодки сорвало с фундамента одну помпу, побило все лампочки и приборы, заклинило в переборке одну линию вала. Снаружи дефектов было не счесть. Весь легкий корпус и надстройка были помяты и разорваны. Зияло множество рваных дыр в цистернах главного балласта, а остальные участки были испещрены трещинами и вмятинами. Прочный корпус был совершенно цел. Когда я изучал в академии действие ударной волны на корпус лодки, нам говорили, что легкий корпус для ударной волны прозрачен, а вся нагрузка приходится на прочный корпус.
После того, как была названа моя фамилия, я предложил готовить не одну лодку, а две, условно назвав их «космонавт №1» и «космонавт №2» – дублер. Всем эта идея понравилась, так и решили. Втроем мы тщательно изучили техническое состояние лодок. Сразу же из рассмотрения были исключены те из них, у которых были отсеченные парогенераторы. На этих лодках парогенераторы (из-за внешнего сходства их в то время называли «бочками») нужно было заменять, а за месяц этого не сделаешь.
В самом приличном состоянии оказалась лодка, о которой я писал в главе «Атомные приходят на перезарядку». Хотя наработка парогенераторов у нее тоже была порядочная, они были последними по времени выпуска с завода-изготовителя. А мы заметили, что чем позже изготовлены парогенераторы, тем дольше они служат, так как качество их изготовления со временем улучшалось. Кроме того, на этой лодке был хорошо сработавшийся экипаж. Командиром был Олег Борисович Комаров, позже он стал контр-адмиралом, служил в Главном штабе ВМФ. Это был опытный, решительный и думающий офицер. Механиком был Костя Сибиряков, пользовавшийся на флотилии авторитетом, на меня, впрочем, он сильного впечатления не произвел.
«Космонавтом №2» мы выбрали лодку, которая фигурирует у меня в главе «Авария при перезарядке реактора». Командиром на ней был Калашников, а механиком Семен Иванович Вовша. На этой лодке работы надо было сделать побольше, нужно было заменять смазку в подшипниках электродвигателей. В назначенный срок мы предстали перед руководством и доложили о своем выборе, а также о дефектах, которые на этих лодках требовалось устранить. Наши предложения были приняты, что же касается объема работ, необходимых для обеспечения безаварийности при выполнении задания, то это сделалось предметом особого рассмотрения. Пока приняли решение, что «космонавта №1» будет готовить промышленность силами бригады рабочих с судостроительного завода и плавмастерская «Полярная», а «космонавта №2» – ВМФ силами бригады рабочих с мурманского завода ВМФ и плавмастерской ПМ
Острота положения заключалась в том, что ненадежность парогенераторов из нержавеющей стали была уже всем ясна, а новые парогенераторы из титана или углеродистой стали еще не появились. У лучших лодок запас ресурса до течи парогенераторов предположительно составлял 300-500 часов, а требовалось не менее полутора тысяч. Недавно на Северном флоте подобная проблема решалась, когда готовили подводную лодку «Ленинский Комсомол» к походу на Северный полюс. Течь парогенераторов опасна тем, что высокоактивная вода 1-го контура через неплотность попадает во 2-ой контур, пар становится радиоактивным и заражает ряд кормовых отсеков. Поскольку лодка шла подо льдами Арктики, она не имела возможности всплывать для вентилирования этих зараженных отсеков, поэтому на паросборниках были установлены отсечные клапаны. В случае течи парогенератора он теперь мог отсекаться от систем и по 1-му и по 2-му контурам, а установка продолжала с оставшимися парогенераторами. Чтобы отсеченную «бочку» не разорвало расширяющейся от нагрева водой, ее соединяли с дренажным баком.
Я побывал на этой лодке перед походом на полюс. Помню, как после осмотра лодки мы сидели в каюте механика Рюрика Александровича Тимофеева, у которого сильно болели зубы. Он то и дело полоскал их спиртом, но это не помогало. Рюрик мне пожаловался, что инструкции ему никто не откорректировал, хотя новые паросборники существенно изменили порядок обслуживания установки. До выхода оставалось три дня, а еще не закончены были семь работ, хотя о полной готовности уже было доложено «наверх». Отправляться под лед с такими парогенераторами – это действительно героизм. Никаких специальных приборов для плавания подо льдами на лодке еще не было. Лед или полынья различались в зенитный перископ, смотреть в который нужно было лежа. Северные географический и магнитный полюсы здорово не совпадают, а обсервироваться по светилам и радиомаякам подо льдом невозможно. Точность нужна повышенная, а обеспечивается она только опытом штурманов и их смекалкой.
Подчеркивая опасность такого плавания, подводники сравнивали его с поездкой в Москве по Садовому кольцу в автомашине с закрашенными стеклами и заваренными дверцами, со скоростью, как и у лодки, 40 километров в час. Все подводники за этот поход были награждены, а командир похода А.И.Петелин, командир лодки Л.М.Жильцов и механик Р.А.Тимофеев стали Героями Советского Союза. Тогда выход тоже нельзя было задержать хотя бы на сутки, так как возвращение лодки приурочивалось к приезду в Мурманск и на Северный флот Н.С.Хрущева. Подводной лодке «Ленинский Комсомол» в этом походе повезло: ни один парогенератор не потек, и пользоваться новой системой не пришлось.
А вот Хрущеву не повезло. Его в Мурманске вначале встретили гостеприимно. Но когда на митинге, проходившем на мурманском стадионе, Хрущев стал намекать, что на то, что северяне получают много всяких надбавок, те почуяли, что он готовит ту же операцию, что на заводе «Красное Сормово», где якобы народ предложил «заморозить» облигации госзайма, и его освистали. Никита разъярился, и в это время телевизионную передачу прекратили. Больше он с гражданским населением не встречался, а стал ездить по флотским базам, где все проходило чинно.
Увидев в губе Оленьей несколько эсминцев, Хрущев приказал подумать, как их превратить в рыболовные сейнеры. В Гремихе он распек строителей за малоэтажные дома. Генерал Петр Никитич Кружилин пытался вставить словчко: тут везде наблюдаются карстовые явления, и тяжелые сооружения проваливаются. Слово «карст» Никита услышал первый раз в жизни, и заявление Кружилина воспринял как личное оскорбление. Василий Петрович Разумов, сопровождавший Хрущева, не знал, как прокомментировать его указания во время этой поездки по флоту. Они показывали, насколько серый, но самоуверенный мужик пробрался на самый верх.
В результате дебатов руководство пришло, наконец, к единому мнению, что на обеих лодках нужно выполнить те работы, которые предусматривались на «Ленинском Комсомоле» перед походом на Северный полюс, а также работы, предписанные решением, вышедшим по результатам анализа катастрофы на «Хиросиме» (глава «Атомные приходят на перезарядку»). Кроме того, на каждой лодке подлежали устранению фактические дефекты материальной части. Команда на выполнение этих работ была дана бригадам рабочих, а руководители продолжали спор о том, делать ли еще что-нибудь сверх намеченного, или нет.
Пока мы выполняли правительственное задание, подводная лодка «Ленинский Комсомол» несколько раз выходила в море на короткое время для испытания опытной аппаратуры. Ресурс парогенераторов у нее был на исходе, и когда «бочки» стали выходить из строя, никто не удивлялся. Но всех интересовало, как же себя поведут новые «поросята». Ведь на них мы делали главную ставку при обеспечении надежности своих «космонавтов». Мы с Виктором Ивановичем Субботиным каждый раз встречали лодку и интересовались, не появилась ли течь в какой-нибудь камере парогенератора.
Механик лодки Виталий Васильевич Зайцев, сменивший ушедшего на учебу в академию Р.А.Тимофеева, был немногословен: «жихнулась седьмая правая». Когда потекла первая «бочка», ее отсекли по 1-му и 2-му контурам и стали дренировать. Дренажный бак переполнился, в насосной выгородке упал вакуум, и в реакторном отсеке появилась высокая аэрозольная активность. Лодку привели в порядок, и она снова пошла в море проводить свои испытания. Во время этого выхода опять потекла «бочка». Ее отсекли по обоим контурам, а при дренировании лопнуло смотровое стекло, и опять реакторный отсек «запачкали». На лодке эти аварии воспринимали спокойно и даже с некоторой долей радости – ведь это случилось недалеко от базы, а могло произойти раньше, подо льдом.
Нам же нужно было извлечь урок из этих происшествий и дать рекомендации готовящемся к спецзаданию экипажам. На базе слонялись толпы конструкторов, но давать рекомендации они дружно и категорически отказались, мотивируя это тем, что инструкции на случай аварии полагается писать эксплуатационникам. Мы соглашались, что это так, но просили вместе с нами поломать головы и помочь нам. И снова получали отказ. Подводники сами разобрали аварийные случаи и нашли способы их предотвращения. В основном это заслуга толковых офицеров с лодки «Ленинский Комсомол». Их возглавлял уже упомянутый мною В.В.Зайцев, скромный капитан-лейтенант с мягкой улыбкой и волжским говором. Мы с Виталием Васильевичем очень часто вместе работали. Позже он стал заместителем командира бригады ремонтирующихся подводных лодок в Северодвинске, заместителем начальника технического управления флота, заместителем командующего флотилией лодок. После моей демобилизации он сменил умершего Б.П.Акулова в нашем управлении, а еще через несколько лет стал заместителем Главкома после ухода В.Г.Новикова в отставку.
О политической подоплеке нашего «спецзадания» мы тогда ничего не знали, лишь смутно догадывались. Ведь осень 1962 года была богата событиями на международной арене, и самым острым из них был, конечно, известный «карибский кризис». Наши усилия относились, по-видимому, к разряду «на всякий случай».
Вспоминается пожар на подводной лодке «Ленинский Комсомол» в 1967 году. В 1-м отсеке на одной из гидравлических машинок клапана вентиляции цистерна главного балласта пробило резиновую прокладку. В отсек стало поступать масло из системы гидравлики в распыленном, как форсункой, виде. При встрече этого масляного облачка с открытым огнем вспыхнул факел. Все находившиеся в отсеке люди погибли, отсек начисто выгорел. Экипажу лодки удалось отбиться от огня и не пустить его по всему кораблю. Попытки пожара вырваться из 1-го отсека были пресечены, хотя он и во втором отсеке успел кое-что лизнуть своим языком. Лодка пришла в базу своим ходом, там экипаж был заменен другим. Из 1-го отсека вынесли останки моряков. На конторке командира БЧ-3 нашли зажигалку. Видимо, он хотел тайно покурить и поджег при этом витавшее в воздухе масляное облачко. Новый экипаж повел лодку в Северодвинск ...
Секретарь ЦК КПСС Д.Ф.Устинов уже дал задание заводу восстановить лодку и установил срок сдачи: 7 ноября лодка должна быть на морском параде в Североморске. В это время в Северодвинске проходили сдаточные испытания три головные лодки разных проектов 2-го поколения. Их сдача тоже приурочивалась к упомянутой знаменательной дате. Это было такое столпотворение, что только аварийной лодки там еще не хватало.
Осмотр начали с 1-го отсека. Штатного освещения в нем не было – все выгорело. Скудный свет двух переносок выхватил из темноты аспидно-черные предметы. Причудливо изогнутые огнем металлические конструкции соседствовали со слегка обгоревшими деревянными вещами. Краска горит быстрее, чем дерево. На сгорание деревянных предметов не хватило кислорода. Отсек уже несколько суток вентилировался, тем не менее в нем стоял густой смрад. Было ясно, что от запаха можно избавиться , только выбросив из отсека все оборудование, кроме торпедных аппаратов, сняв с корпуса изоляцию и краску, где они сохранились, и отпескоструив поверхности до металлического блеска. Во 2-м отсеке тоже все нужно было заменить, хотя огонь пробивался туда только в районе носовой переборки. От различных пеногасителей и от воды, обильно использовавшихся при борьбе с пожаром, все оборудование в отсеке пришло в негодность. Запах в отсеке тоже был стойким. Когда мы проходили по отсекам, турбинисты обратили наше внимание на налет масляного кокса на подволоке и вентиляционных трубах своего отсека. Осмотр гидравлической машинки показал, что и здесь прокладка была пробита. Решили заменить прокладки на всех машинках, а турбинистам я выписал 20 кг спирта для очистки отска от масла.
После ознакомления с лодкой объем работ значительно увеличился. Часть новых работ взял на себя Геннадий Михайлович, а работы, не требующие заводского оборудования, поручили экипажу. Но из-за боязни сорвать срок сдачи лодки никто не брался делать целый пакет крупных работ. Из них я запомнил только замену аккумуляторной батареи. На базе ее меняют десять суток, а здесь с помощью хорошего крана можно было бы управиться и за пятеро. Новая батарея в Северодвинске была. Я рассуждал так: мое дело – полностью ввести лодку в строй, сделать ее боеготовой. Если к юбилейной дате сделать часть работы, а после этой даты еще полмесяца приводить лодку в порядок, получится непонятная мне игра в прятки, в которой выигрывают только составители победных рапортов. Подводники и я вместе с ними оставались в дураках и даже в обманщиках: рапорт есть, а боеготовой лодки нет.
В феврале 1972 года стало известно, что подводная лодка, которую в свое время прозвали «Хиросимой», терпит бедствие в Атлантическом океане. В одном из отсеков возник пожар, который погасить не смогли. Моряки были вынуждены покинуть и соседние отсеки, так как загазованность не позволяла в них находиться. Лодка всплыла, хода она не имела. Вскоре загазованность стала такой, что весь личный состав покинул отсеки и собрался в ограждении рубки. В лодку спуститься было нельзя, выйти на надстройку невозможно, так как разыгрался сильнейший шторм. Но хуже всех было двенадцати морякам, которые находились в кормовом отсеке. Они вовремя загерметезировались, и к ним не попали газы, выделявшиеся при пожаре. Горел соседний с ними отсек, в котором был выходной люк. Путь к нему был отрезан. К лодке подошло наше торговое судно, которое оказалось ближе других к месту трагедии. Затем подошли еще один наш транспорт и несколько американских военных кораблей, предложивших свою помощь. Командир лодки от американской помощи отказался. Тем временем шторм разбушевался еще сильнее. Попытки гражданских судов взять лодку на буксир оказались тщетными. Подойти близко не давала волна, а издали не могли даже подать конец. Когда же ценой неимоверных усилий заводился буксир, его мгновенно разрывало, как нитку. Этот сюжет повторялся несколько дней, пока не пришла помощь с Северного флота.
В первый же день аварии в Главном штабе был создан командный пункт по спасению лодки, а в управлениях организованы круглосуточные посты. С Северного флота вышли на помощь крейсер с вертолетами, эсминцы и спасательное судно «Бештау». На «Бештау» находился первый заместитель Главкома адмирал флота В.А.Касатонов, руководивший спасением лодки. В помощники себе он взял Марата Васильевича Переоридорога, недавно пришедшего в наш отдел вместо Бисовки. Марат Васильевич до прихода к нам был заместителем командира той дивизии, куда входила «Хиросима». Он хорошо знал устройство лодок этого проекта, да и на самой «Хиросиме» неоднократно ходил в море. Пока корабли Северного флота пробивались сквозь шторм к аварийной лодке, информация поступала только от капитанов гражданских судов, которые сообщали, что лодка пока держится на плаву. На третий день было замечено, что лодка увеличила осадку, видимо, какие-то отсеки заполнялись водой.
Лодка была далеко от нашей страны, около Флориды, и помощь смогла прийти только на восьмой день. С этого времени стала поступать хотя и лаконичная, но конкретная информация. На командный пункт в Москве вызывались специалисты с дежурных постов и от промышленности. На выработку и передачу рекомендаций уходило несколько часов. За это время обстановка на лодке коренным образом менялась: ветер менял направление и силу, огонь где-то разгорался, а где-то утихал, спасатели и экипаж также своими действиями также меняли ситуацию.
Шторм не утихал. «Бештау» тоже долго не мог взять лодку на буксир, так как рвались тросы, и пеньковые, и стальные. С мясом были вырваны кнехты, и единственным, за что удалось зацепиться, было аварийно-спасательное устройство для подъема затонувшей лодки. Это толстый стержень с набалдашником, прозванный моряками не слишком прилично в честь тогдашнего начальника аварийно-спасательной службы контр-адмирала Чикера. На лодке пожар начал утихать. Удалось провентилировать центральный пост и связаться по переговорной трубе с кормовым отсеком. Там был порядок. Находившийся там капитан-лейтенант Борис Поляков взял на учет имевшуюся пресную воду, какое-то количество сырой картошки, установил очередность вахт и отдыха. В полнейшей темноте, холоде, при нехватке кислорода и жесткой качке моряки не потеряли бодрости духа. Уцелевшие переговорный и дефферентовочный трубопроводы были использованы для подачи в отсек чистого воздуха и пресной воды. Разведка других отсеков показала, что в некоторых продолжается пожар, а в два отсека поступает вода через распаявшиеся теплообменники и прогоревшие кабели размагничивающего устройства.
Экипаж лодки держался стойко, хотя я не могу себе представить, как они разместились в ограждении рубки, где место есть для пятерых, а людей было больше сотни. Там их доставало холодной волной, било качкой, неизвестно, чем они питались. Когда лодку удалось взять на буксир, часть экипажа сняли вертолетом. Вертолетчик проявил высочайшее мастерство и смелость, ведь при таком шторме немыслимо даже взлететь с палубы крейсера. Впоследствии он был награжден орденом Красного Знамени. Когда немного стих ветер, на лодку были переброшены канаты с эсминцев, и по этим канатам людей перетягивали лебедками. Говорили, что даже смотреть на это было страшно.
Буксировка длилась около трех недель, причем очень помог Гольфстрим, с которым совпадал курс. Гольфстрим прибавлял к скорости буксировки два-три узла. Лодку привели в губу окольную около Североморска в апреле. Встречать лодку мы ехали в поезде вместе с заместителем Главкома В.Г.Новиковым. Его занимали думы о том, как бы эта катастрофа не отразилась на репутации нашего управления и, в конечном итоге, на его карьере. Меня же тревожило, как я буду дефектовать лодку и куда поставлю ее в ремонт.
На вокзале нас встретил Марат Васильевич, который в этом походе не просто устал, а почернел лицом. В его возрасте уже не так просто было переносить подобные физические нагрузки, а тут ему еще пришлось день и ночь работать с таким сложным человеком, как Владимир Афанасьевич Касатонов, которого постоянно будоражили собственные сомнительные идеи и который был нетерпим к чужим идеям и инициативам.
Руководством было заранее решено, что аварийный ремонт будет выполнять «Звездочка», а срок для него устанавливается три месяца. Это было похоже не задачу военного времени, когда срок выполнения ремонтных работ определялся не техническим состоянием корабля, а требованиями оперативной обстановки. Отсчет времени уже пошел, а лодка не только не пришла на завод, но еще около двух месяцев не могла этого сделать из-за ледовой обстановки в Белом море. Технического состояния лодки никто не знал. Членов экипажа отправили кого в госпиталь, кого в санаторий, а кого и на кладбище ...
Решили так: до открытия судоходства в Белом море поставим лодку в сухой док в Мурманске. Там залечим ее раны, полученные от штормов, очистим отсеки и проведем тщательную дефектовку. В доке же, там, где это возможно, прокрутим механизмы от постороннего источника тока. Одновременно и «Звездочка», и мы комплектуем оборудование и материалы, необходимые для ремонта. «Звездочка» должна использовать оставшееся время до прихода лодки на завод для полной подготовки производства, а также немедленно прислать дефектовщиков-технологов в Мурманск.
Очистку аварийных отсеков провели так же, как на лодке «Ленинский Комсомол». Дефектовка же энергетической установки была очень сложной, многие вопросы решались с помощью умозаключений, так как воспользоваться корабельными электросетями и некоторыми системами мы не могли. Помню, что от этой работы я дико устал. Все решалось в спорах, некоторые участники которых вели себя чересчур темпераментно, а другие слишком уж трусливо. Иногда уже решенные вопросы приходилось рассматривать снова, так как появлялись новые объективные данные.
Когда прояснился объем работ, на первое место вышли вопросы поставки оборудования. Тот, кто думает, что передав снабженцам перечень необходимых поставок, сделал свое дело, глубоко заблуждается. Со снабженцами, даже добросовестными, надо еще много работать. Сначала идет уточнение, по какому чертежу требуется механизм, каков вариант исполнения, сторона вращения и т.д. Затем прорабатываются варианты возможной замены отсутствующего оборудования. Эта работа велась в техническом управлении Северного флота и на обоих заводах. После этого сформировался список отсутствующего на флоте и заводах оборудования, и я поехал с ним к нам в управление. Наши снабженцы половину оборудования дали, четверть велели искать на флоте (по их данным, на флоте это должно было быть), а четверть поставок оказалась не нашей номенклатуры, и снабженцы от них открестились. Добывать поставки «не нашей номенклатуры» я послал офицеров своего отдела, а сам вернулся на Северный флот и заставил снабженцев отыскать нужное нам, но затерявшееся оборудование.
Как я уже писал, и у нас, и у «супостата» постоянно несли боевую службу атомные подводные лодки со стратегическими ракетами. За этими лодками приглядывали подводные лодки-истребители, чтобы по команде из центра, до начала ядерного удара, утопить «подопечный» ракетоносец. Это так называемое слежение со временем превратилось в искусство единоборства и обрело свою тактику. В этой дуэльной ситуации особенно возросла роль скрытности. Гидролокаторы старались не использовать, так как по их импульсам легко было засечь лодку, пользовались шумопеленгаторами. Малошумность лодки стала важнейшим тактико-техническим элементом. Эта особенность действий подводных лодок ставила перед военно-морской наукой и конструкторской мыслью новые задачи. Вырабатывались новые тактические приемы, появлялись новые приборы, в том числе неакустические средства обнаружения. Однажды меня вызвал заместитель Главкома П.Г.Котов и приказал срочно вылететь на Север и организовать быстрое восстановление лодки после навигационного происшествия
Утром мы были уже в Полярном и наблюдали, как швартуется лодка, получившая «навигационное повреждение». Ограждение рубки у нее было смято в гармошку, ходового мостика не осталось. На обломках, как курица на насесте восседал командир лодки Евдокименко и через переносное переговорное устройство выкрикивал команды в центральный пост. Картина была комическая, но было не до смеха, так как швартовка лодки – очень сложное дело, а у командира не было даже машинного телеграфа.
Как только лодка пришвартовалась, мы бросились на нее с осмотром. Удар был нанесен сверху. Смяв ограждение, изготовленное из легкого сплава, киль американской лодки угодил в крышку верхнего рубочного люка. Стальная, большой толщины крышка получила вмятину, прогнулась и пропустила воду в боевую рубку. Но в рубке есть еще нижний люк, который был задраен, поэтому вода в лодку не попала. Все удивлялись: «До чего же повезло, что «супостат» попал в самое прочное место на лодке, да еще с двумя запорами!» На следующий день прибыл первый заместитель командующего флотом вице-адмирал А.И.Петелин. Он выслушал мои соображения о восстановлении лодки, а когда я стал спускаться вместе с ним в лодку, вежливо попросил меня за ним не ходить, так как он собирается прослушать магнитофонные записи.
Евдокименко наказан не был, более того, некоторое время спустя он стал контр-адмиралом. Как показал осмотр, пострадало ограждение рубки от удара и сама боевая рубка от затопления. Надо сказать, что ограждение рубки насыщено оборудованием, может быть, еще больше, чем внутренние помещения лодки. Здесь сосредоточены все «органы чувств» лодки и, кроме того, средства управления кораблевождением. Радиолокационные антенны, антенны связи и радиопеленгации, гидроакустический миноискатель, перископы, выдвижная шахта подачи воздуха к компрессорам, репитеры гирокомпаса, машинный телеграф, ходовые огни и другое оборудование были повреждены необратимо. Крышка люка требовала замены. Комингс люка и сама боевая рубка требовали исследования на предмет наличия остаточных деформаций.
Список недостающего оборудования с указанием чертежей и ГОСТов я попросил представить мне к вечеру следующего дня. С представителями Адмиралтейского завода мы договорились, что они срочно поездом высылают изготовленное для строящейся лодки ограждение, а также бригаду рабочих для его монтажа и насыщения оборудованием, которое поставит флот.
По моему вызову из ленинградского НИИ приехали два научных сотрудника, Володя Отсон (мой однокашник по академии) и Гиви Квачадзе. Я поручил им сделать обмеры рубки и по этим данным путем расчетов определить, годится ли она для дальнейшей эксплуатации. Для этого пришлось изготовить и установить струны и очистить корпус рубки от пробковой изоляции. Комингс люка пришлось кое-где наплавить, а кое-где подшабрить. К этому времени обломки ограждения были уже демонтированы, и шло получение поставок от довольствующих органов флота. Не хватало восьми позиций оборудования, в том числе подъемника командирского перископа. Я дал шифровку в Москву, и недостающее оборудование стали привозить на самолетах. Подъемник перископа пришлось взять с ремонтирующейся лодки. На восьмой день пришел килектор и своим краном поставил на палубу лодки новое ограждение, состоящее из нескольких секций. Их монтаж и сварка были сложнейшим делом, поскольку нужно было обеспечить строгую соосность верхних и нижних отверстий для выдвижных устройств.
Однажды зимой 1977 года мне опять приказали срочно лететь на Север. Я был включен в состав комиссии по расследованию обстоятельств очередного столкновения. От меня требовалось оценить стоимость аварийного ремонта. Привезли нас на базу лодок, прямо к пирсу, у которого стояла «потерпевшая». Подошел к лодке, нос которой был виден еле-еле, так как стояла полярная ночь. Однако можно было разглядеть вмятину большого диаметра, очевидно, о борта чужой лодки. На первый взгляд, ничего особо страшного не произошло. Ну, вмятина, ну, зацепило обтекатели торпедных аппаратов. Я залез в надстройку с переносной лампой, и это впечатление подтвердилось. Помню, что я назвал какую-то незначительную сумму, оговорив, правда, что без докового осмотра окончательно определить размер повреждений невозможно. Доки в ближайшие 20 дней были заняты, и я улетел домой. Когда лодку поставили в док, северяне попросили меня снова приехать, так как повреждения оказались непростыми, а их устранение проблематичным. В доке была осмотрена гидроакустическая выгородка, и она оказалась сильно поврежденной. Прогиб обшивки был так велик, что несколько излучателей гидроакустического комплекса, расположенных на своеобразном барабане, было разбито.
Что я знал о гидроакустической выгородке? Что она всегда заполняется водой, и воды там двести кубометров. Теперь же, побывав в выгородке, я увидел эти кубометры воочию. Это было огромное помещение, куб с шестиметровой гранью, а в середине барабан с излучателем. Обшивка и набор титановые, точность сборки не корабле- , а машиностроительная. Нужно, чтобы лучи попадали на перфорацию корпуса, а не на ребра жесткости, которых очень много. Технологи с завода-строителя сказали, что точность можно обеспечить, только поставив лодку на твердое основание и состыковав ее с вновь изготовленной выгородкой.
Поехал в Ленинград к директору завода Виктору Николаевичу Дубровскому. Он мне сказал, что изготовление для нас выгородки невозможно. Он специально посетил участок, где их делают, и ему объяснили, что все постели, на которых формируются секции обтекателей (выгородки), заняты круглый год. Если бы была возможность изготовить лишний обтекатель, завод бы мог построить лишнюю лодку. Тогда я договорился с Виктором Николаевичем, что со мной на лодку поедет бригада его конструкторов. Они точно определят, какие листы и ребра жесткости надо заменить, разметят нам места отрезки дефектных конструкций, мы дадим заводу титановые листы (у нас был хороший запас), а завод по данным своих конструкторов изготовит нужные конструкции и пришлет нам их россыпью. Как договорились, так и сделали. На время изготовления конструкций лодку вывели из дока, когда же они были получены, ее снова поставили в док и за 12 дней восстановили весь нос.
Судоремонтные заводы мы старались специализировать на ремонте лодок одного-двух проектов. Это значительно улучшало организацию производства и повышало производительность труда. Судоремонтному заводу «Нерпа» выпали на долю лодки ленинградской постройки. Его специально для этого и строили к определенному сроку. Строители не подкачали, все объекты сдавались своевременно, и все же завод нас подвел. Начало производственной деятельности завода запоздало на полгода, но это можно было как-то пережить. Однако завод очень медленно работал. Причина была в том, что на заводе было мало рабочих.
Я уже объяснял ранее, что задачи боевой службы могут быть обеспечены, если лодки будут через 4-5 лет получать средний ремонт с восстановлением ресурса и если этот ремонт будет длиться не больше одного года. У «Нерпы» продолжительность ремонта составляла три года, и мы прекратили ставить туда лодки, чтобы ускорить ремонт уже находившихся там. При составлении перспективных планов я обнаружил, что через год возникнет критическая ситуация – в двух дивизиях лодок некого будет посылать на боевую службу. Через три года «Нерпа» заработает нормально, но накопившихся работ ей уже не сделать никогда. Нужны были какие-то экстренные меры, но ничего путного в голову не приходило.
Постепенно картина стала выстраиваться. Неисправностей на лодках было немного, но на каждой предстояла солидная работа. Где была повышена активность воды 1-го контура и требовалась перезарядка реакторов, где прошел срок испытания баллонов ВВД, везде ресурс был на исходе, добрая половина лодок нуждалась в доковании. С ресурсом в то время дело обстояло так. В новые проекты закладывалось требование о ресурсе в 50 тыс. часов. В целях увеличения ресурса нашим военным НИИ проводилась работа по теме «Ресурс». Ценность этой работы заключалась в том, что в ее рамках все поставщики внесли изменения в технические условия на поставку и увеличили ресурс своих механизмов на 12-15 тыс. часов Это было как раз то, чего нам не хватало, чтобы пережить время до полного развертывания «Нерпой» своих производственных мощностей.
Взяв на вооружение тему «Ресурс», мы для каждой лодки определили объем работ по следующей схеме: – устранение фактических неисправностей; – снятие ограничений в использовании, если лодка их имела; – доработка механизмов и доукомплектование возимого ЗИПа для продления ресурса; – докование, если подошел срок. Теперь, когда выявился объем работ, центр тяжести в наших действиях переместился на представителей судоремонтных главков. Берман привлек пару специалистов со своего завода в Полярном, и вскоре нам стало ясно, сколько на какую лодку требуется нормо-часов, рублей и времени. Для лодок, требующих докования, продолжительность работ составляла четыре месяца, без докования – три месяца. Мы условно назвали комплекс этих работ «усиленным навигационным ремонтом». Несколько лодок мы решили поставить в такой ремонт на заводе в Полярном, откорректировав заводу план за счет переходящих на будущий год лодок. Туда же направились лодки, требующие докования и перезарядки реакторов. Заодно мы планировали выполнение на них работ по снижению шумности. Эти работы были уже хорошо освоены заводом. Пару лодок я имел ввиду направить на плавзавод флотилии, а остальные отдать «Звездочке», которая силами выездных бригад работала бы в акватории «Нерпы». Но из этих моих намерений ничего не вышло. Н.Г.Макаренко наотрез отказался делать, как он выразился, «выборочный ремонт». Отдавайте нам лодки целиком, заявил он, и мы сделаем на них средний ремонт, но для этого снимите с нашего плана ракетные лодки. Это меня не устраивало. Получался «Тришкин кафтан»: здесь я улучшаю дело, а там ухудшаю.
Куда девать еще две лодки, я не мог приложить ума. И тут выручил Женя Балабанов. Он с расчетами убедительно доказал, что плавзавод флотилии, состоящий из трех хороших плавмастерских, по своей мощности и квалификации персонала может не только обеспечить все лодки флотилии межпоходовым ремонтом, но и произвести не менее пяти усиленных навигационных ремонтов. Плавзавод обладал огромным потенциалом и скучал по настоящему делу. Леонард Борисович недооценил завод и мало с него требовал. Я запланировал плавзаводу четыре лодки, и у меня почти сошлись концы с концами. Одна лодка была в плохом состоянии, на ней нагромоздилась куча проблем. Я посвятил ей два дня и убедился, что этому «больному» не могу даже поставить диагноз, не то, что прописать лекарство. Лодка была опытная, и мы решили просить завод-строитель взять ее к себе на средний ремонт.
Зимой 1979 года китайская армия вторглась во Вьетнам. В этом конфликте Советский Союз помогал Вьетнаму современным оружием, разведывательной информацией со спутников и военными советниками. Когда Вьетнам воевал с американцами, наша материальная помощь шла во Вьетнам в основном через Китай. Теперь этот вариант отпадал, и вся нагрузка легла на торговый флот. Чтобы обеспечить безопасность наших торговых моряков, нужна была эскадра в Южно-Китайском море. Выполненный на всякий случай подсчет возможностей китайского и нашего Тихоокеанского флотов вызывал тревогу. Если исключить из рассмотрения ядерные силы, продолжавшие сдерживать американский флот, то по числу артиллерийских кораблей, ракетных и торпедных катеров китайцы нас превосходили. Правда, у наших кораблей боевые возможности были выше за счет оснащения современными боевыми средствами, но еще раз подтвердилось, что флот должен быть сбалансированным, и никакие перекосы в сторону тех или иных классов кораблей к добру не приводит.
Важная роль в приготовлениях отводилась дизельным подводным лодкам. В.Г.Новиков, расписывая нас по соединениям, обнаружил, что единственный подводник у него в группе – это я. Мне было приказано прямо с аэродрома ехать на эскадру дизельных лодок и проверять ее боеготовность ...