Ссылка на полный текст: Ядерный щит Родины. — 2000 // Электронная библиотека /// История Росатома
Навигация:
Трёхгорный
Формирование служб и отделов
Пуск завода и выполнение первого государственного заказа
Отдел главного технолога
Военно-сборочная бригада
Ефим Павлович Славский под видом работяги осматривает завод
Константин Арсеньевич Володин
Леонид Андреевич Петухов
Жёсткость требований заказчика даже к малозначимым операциям
Головная часть 4Р баллистической ракеты Р-5М
Суперсрочное изготовление стенда 8К51-Б1 для головной части ракеты Р-5М
Изготовление тележек для транспортировки и хранения изделий
Якимов А.Е., старший мастер сборочного участка: неизвлекаемые пробки и секретные болты
Николяй Л.Г., районный инженер военного представительства: выявление брака при сборке атомных бомб
Тутшкин А.Н., руководитель военно-сборочной бригады: завод получал деньги за изготовленную продукцию только после успешных испытаний
Кузьмин И.С., начальник сборочной бригады: трещины на корпусах боеголовок ракет Р-5М
Пономарев Д.В., начальник прессового участка: лопающиеся загрузочные камеры
Приборостроительный завод, в прошлом он назывался по-разному — п/я 4146, п/я 17, склад № 933 Главгорстроя СССР, “Хозяйство Володина”, был построен для производства военной техники — ядерных боеприпасов и узлов автоматики к ним. Проектирование и строительство оборонного предприятия началось с постановления Совета Министров СССР, принятого 24 января 1952 года. Первым директором завода был Константин Арсеньевич Володин.
... рабочий поселок превратился в красивый город. Долгие годы он был номерным, назывался и Златоуст-20, и Златоуст-З6 и лишь в последнее десятилетие получил “гражданское” название Трехгорный.
Город и завод расположены между трех Уральских гор — Шуйда, Завьялиха и Бархотина. Отсюда и появилось название города — Трехгорный.
Первым стал формироваться отдел главного технолога завода. Перед ним сразу же была поставлена задача технологической подготовки будущего производства. Не хватало рабочего дня и недели и приходилось работать вечерами и в воскресенье. Отдел главного технолога поначалу насчитывал 30 специалистов. Пуск завода предусматривалось осуществить на оснастке, спроектированной в ядерном центре Арзамасе-16 и изготовленной на заводах союзной промышленности. Заказы на изготовление оснастки размещались на 29 заводах: в Москве, Ленинграде, Сестрорецке, Витебске, Харькове, Киеве, Свердловске, Челябинске, Куйбышеве и других — по всей стране. В то время действовала по выполнению подобных заказов жесткая исполнительная дисциплина. Это был особый заказ №100 Главгорстроя (с красной полосой). Все заводы в положенный срок выполнили наши заказы на оснастку с высоким качеством.
В 1954 году на заводе было создано свое инструментальное хозяйство во главе с В. В. Кузнецовым, а в заводоуправлении образован планово-экономический отдел. В автохозяйстве числилось 53 автомобиля, им руководили И. Г. Мякотин, В. М. Полтавский и В. И. Грачев. Появился и железнодорожный цех во главе с В. И. Лапиной и В. И. Блиновым. На 1 января 1955 года численность работников завода составила 1108 человек. В 1955 году продолжалось комплектование завода необходимыми кадрами. Многие молодые специалисты проходили стажировку в Арзамасе-16, знакомились с оборонной продукцией, которую предстояло выпускать. В этом году начали работать: отдел КИП, участок пластмасс, гальванический участок, лакокрасочный участок, термическое отделение в инструментальном цехе, участок холодной штамповки в механическом, литейный участок в ремонтном цехе. Получил просторное помещение электромонтажный цех. Создаются отдел труда и заработной платы, БРИз, служба военного представительства под началом Г. В. Патрушева.
Поскольку пуск завода предусматривалось осуществить с помощью оснастки, спроектированной в “Центре-300” и изготовленной на стороне, первыми производственными заданиями конструкторов и технологов были сортировка присланных чертежей оснастки, техпроцессов и их раскладка по узлам изделия “Т” (“Татьяны”). Проектирование оснастки собственными силами было начато уже в сентябре 1954 года с разработки приспособлений для виброиспытаний.
В здании 102 был бетонный пол и трудно было избежать пыли, а с ней работать в цехе было невозможно. Копылов предложил покрыть пол грунтовкой. С этого и начали работу. Пол заблестел и промывать его стало легче. Нашему примеру последовали и в других цехах. Проблемы покрытия пола, чистота в цехе занимали меня все последующие годы. Потом был линолеум, плитки ПХВ и, наконец, белый мрамор. Эта “роскошь” была просто необходима, очень уж деликатны наши “изделия”. Мы спешили. С 1 августа должны приступить к сборке первых “изделий”. Задачей цеха была определена проверка баллистических корпусов и контрольная разводка на шаровом корпусе блока фидеров. Завезли всю необходимую технологическую оснастку, расставили ее по технологической планировке. Завезли узлы. В контейнерах находились корпуса авиабомбы под маркировкой “Т”, за что и получили на заводе ласковое имя, как у Пушкина в “Евгении Онегине”: “Итак, она звалась Татьяна”.
1 августа 1955 года торжественно предъявили контейнеры с корпусами для вскрытия контролерами бюро технического контроля и представителями заказчика. Они проверили сопроводительную документацию, сверили оттиски пломб с паспортами и разрешили вскрытие. Что лежит в контейнере, никто точно не представлял. Только руководители видели чертежи. Когда слесари подняли крышу контейнера, то все буквально отпрянули. Размеры и внушительный вид “Татьяны” произвел впечатление. В цехе появились главный инженер Главка А. А. Томилин, куратор Главка А. А. Осипов, руководители завода. Как же, такое событие! Пуск завода в эксплуатацию. Нас же уже одолевали будничные заботы: как обеспечить выполнение плана.
Требования конструкторской документации и заказчика были очень жесткими. Окончательная сборка “Татьяны” поначалу на заводе не проводилась. Месячная программа засчитывалась после принятия ее межведомственной комиссией. Заводские службы КИПиА, ЦИЛ, ЦЗЛ, цеховые лаборатории и КПП уже тогда представляли из себя систему обеспечения контроля качества продукции на основных стадиях ее изготовления, а в ряд технологий уже входило регулирующее воздействие «киповской» автоматики.
С начала 1956 года завод перешел на изготовление модернизированного варианта “Татьяны”, а затем и других различного назначения оборонных изделий.
До середины 1958 года завод выпускал ядерные боеприпасы, в основном, по так называемой ведомственной комплектации “ВК-1”: каждое отдельное изделие сдавалось комплектно, но “россыпью” — каждая его составная часть в отдельной таре.
С первых дней отдел главного технолога, который возглавлял А. В. Тарасов, играл на заводе значительную роль. Тогда даже при отсутствии специального оборудования были осуществлены бесцентровая шлифовка, накатка наружных резьб, создана универсально-переналаживающая оснастка, пресс-формы для точного литья по выплавляемым моделям. В заготовительном, механическом, прессовом, гальваническом и других производствах были внедрены уже в первые годы уникальные по точности и эффективности технологии: горячая штамповка — вытяжка корпусных заготовок на выкатных штампах, холодная прокатка мелкопрофильных деталей и горячая прокатка крупнопрофильных заготовок, нарезка прямоугольных резьб метчиками, размерное гальваническое свинцевание внутренних сложнопрофильных поверхностей кожухов, расточка внутренней сферической поверхности на значительной глубине корпуса, комплексная технология получения дифлоновых заготовок и деталей из поликарбоната, монтаж миниатюрных составных частей в корпусах уменьшенных габаритов, светлая изотермическая закалка деталей и т. д.
Специалисты завода успешно решили целый ряд проблем повышения точности и снижения трудоемкости контроля размеров, физических и других параметров деталей, отдельных сборок и составных частей изделий. Были разработаны эффективные приспособления для контроля толщины тонкостенных деталей, внутренних канавок и выступов, глубины гладких отверстий и диаметров конусных, размеров фасок, приспособления для свинчивания с большим моментом, ключи-динамометры для контроля момента затяжки с минимальной погрешностью. Были внедрены пульты-полуавтоматы и автоматы для проверки сопротивления и прочности изоляции приборов электроавтоматики, жгутов, переходных коробок с использованием так называемого квадратичного метода.
Первоначально Тарасовым была сделана попытка закрепления всех конструкторов и технологов за определенными узлами изделия. Помню, я должен был отвечать за технологическое оснащение всеми видами оснастки “трехсотых” узлов изделия “Т”. Ошибочность этого решения выявилась очень быстро, и взамен такой организации труда Тарасов ввел специализацию работ.
Пожалуй, наиболее сложным и хлопотным делом для конструкторов и технологов со дня пуска завода было освоение производства “корзин” со сложными координатными поверхностями, пятигранными элементами. Эта работа была поручена самым сильным технологам: по механической обработке — Е. М. Дроздову и Ю. В. Камкину; по пайке — М. А. Забродину. Ряд серьезных проблем пришлось решать при разработке системы калибров и их изготовлению. Группе конструкторов по пресс-формам во главе с Митрошиным удалось разработать и внедрить пресс-форму для изготовления пластмассовых обечаек вместо стальных. Отработка технологических вопросов по “корзинам” находилась под постоянным контролем Володина.
Много сил и труда пришлось приложить руководителям технологической и конструкторской групп штамповки А. В. Кудрину и Н. Е. Баркову при освоении изготовления тонкостенных герметизирующих оболочек и колпачков реакционных контактов с большим коэффициентом вытяжки. Для сокращения и ускорения работ по подготовке производства в отделе постоянно продолжалась разработка универсальных и переналаживаемых средств технологического оснащения. В начале 60-х годов был разработан комплект деталей для сборки универсально-наладочных приспособлений для сварки. В 1963—1965 годах был выполнен ряд работ по механизации операций изготовления “чемоданов”, замены сверления отверстий в алюминиевых листах проволокой. Для этой цели В. Т. Цимбаловым и Я. Ф. Клевцом были спроектированы пневматические прессы для пробивки отверстий и клепки.
В 1958 году на заводе появляется новое подразделение — военно-сборочная бригада. В ее задачи входило оказание помощи заводу в освоении выпускаемой военной продукции, се обслуживание на полигоне при проведении контрольно-летных испытаний.
“Татьяны” нужно было защитить контрольно-летными испытаниями перед межведомственной комиссией. Подготовку к сборке контрольного варианта “Татьяны” начали в декабре 1955 года. До этого собирать “изделия” нам не приходилось. Сборку и проверку систем автоматики собранного изделия проводили в эксплуатации. Для этого на заводе, помимо узлов, изготавливалось и комплектовалось сборочное оснащение и стендовая аппаратура для проверки в работе узлов автоматики. Один из комплектов мы и должны были использовать при сборке и проверке “Татьяны”. Работы должны были проводиться в здании 604.
Руководил работами прибывший представитель разработчика Владимир Иванович Капустин. Человек необычайно энергичный, хорошо известный в кругах нашего министерства и Министерства обороны. С Капустиным приехали пять специалистов-руководителей групп. Популярность Капустина помогла нам хорошо обустроиться на полигоне и без задержки решать возникающие проблемы. Проверив готовность к сборке, Капустин потребовал еще ряд контрольных приборов. Они имелись в цехе 103. Забирать все приходилось, конечно, с боем. Они были в работе.
Закончив сборку, погрузили контрольную “Татьяну”, сборочную и стендовую оснастку в два спецвагона, а в третьем, классном, выехали сами. Начальником эшелона был зам. директора по режиму А. Д. Рязанцев, с документами ехал В. Н. Устюгов, все работники отдела, принимавшие участие в работах, и охрана. Выехали в конце января 1956 года. На полигоне “Хозяйстве генерала Чернореза” нас встречали Капустин и наши — главный инженер А. Г. Потапов и руководитель представительства заказчика Г. В. Патрушев, они были членами межведомственной комиссии. Отвели нам сборочный зал в техническом корпусе полигона. Провели проверку контрольной “Татьяны” после транспортировки. Установили на спецтележку для перевозки к самолету для подвески. Все готово, но нет погоды. Полигон заволокло тучами. Каждый день мы приезжали в технический корпус и, как говорится, ждали у моря погоды. В один из понедельников небо наконец-то прояснилось. Но по понедельникам на полигоне полетов не было — день техучебы. Ожидать, что на следующий день погода сохранится, бьшо рискованно, Капустин позвонил Главкому ВВС и от него добился разрешения на проведение испытания.
Повезли “Татьяну” к бомбардировщику ИЛ-28 и осуществили подвеску. Проводив самолет на взлетную полосу, мы вернулись в технический корпус ждать результатов испытания. Самолет взлетел в сопровождении истребителей и больше часа набирал высоту. Наконец, увидели сброс и подрыв. Контрольные посты зафиксировали сигналы контрольных датчиков и по вспышке провели съемки. Расшифровка дала положительные результаты, о чем и был составлен акт комиссии. Первая выпущенная заводом продукция была успешно защищена контрольно-летными испытаниями. В марте мы вернулись домой. Встречали нас как победителей. С начала 1956 года перешли на изготовление модернизированного варианта “Татьяны” — Т24М. Защита этого варианта контрольно-летными испытаниями прошла в июле. На этот раз был уже опыт подготовки и проведения испытаний. Заранее подготовили все необходимое для работы. Выехали в том же порядке, как и на первые испытания. Подвеска была осуществлена к самолету ТУ-16. Набор высоты прошел в считанные минуты. Фиксация сигналов и съемка дали положительные результаты. Защита полугодовой партии изделий Т24М прошла успешно.
Осенью 1959 года наш объект посетил министр Средмаша Ефим Павлович Славский. Я был в то время в должности и. о. главного инженера ОКСа, и с нами, со строителями, был отдельный разговор. Мы были информированы о причудах министра. Нам описана была его внешность и сказано, что у нас на стройке есть его двойник — геодезист Федflee. Мол, не попадите впросак. И все-таки кое-кто попал. Каждому из нас на стройке было отведено место, где мы должны дежурить и не пропускать никого из посторонних. Мне отведена была роль дежурного в проеме левых ворот, в первом пролете здания № 141.
По соседству в проеме ворот второго пролета дежурил Михаил Данилович Зорин. Длина пролета здания до 100 метров. Поэтому с нашего наблюдательного пункта нам бьшо видно, как со стороны бытовых помещений вошла большая группа. На расстоянии были видны каракулевые “хрущевки”. Кто из них министр, кто зам. министра, не разобрать. И вдруг до меня донеслась брань с отборным пятиэтажным матом: “Куда ты лезешь... Я тебе говорю... Вернись... Мы ждем министра, уйди с глаз...”. По второму пролету, со стороны ворот, охраняемых Зориным, шел невысокого роста, полный человек, одетый в телогрейку, шапку-ушанку и резиновые сапоги. Так обычно одевали рабочих-зеков. На лицо — Федяев, Михаил Данилович шел за ним по пятам и ругал отборными словами. Но вот группа лиц окружения министра двинулась навстречу этому человеку. Генерал из окружения вышел вперед и попытался отдать рапорт.
Странный человек снял ушанку и, махнув рукой в сторону Зорина, сказал: “Тут уже один из местных отдал мне рапорт”. Бедный Михаил Данилович понял, кого он крыл матом. Бедный, он то бледнел, то краснел; все время поправлял фуражку и плащ-палатку. Что удивительно, человек интеллигентный, никогда от него никто не слышал грубого слова. А тут отборным матом покрыл самого министра. Генерал опять попытался по форме доложить, но Славский резко оборвал его и сказал, что он все осмотрел лично. Ефим Павлович сработал “под работягу”, чтобы выведать все в сжатые сроки и не с фасадной стороны. Повторно встретился я с Ефимом Павловичем в 1970 году, в его министерском кабинете. После моих вводных слов, с чем я прибыл, он говорит: “А ведь я вас где-то видел”. Я ему рассказал, что работал у Володина и напомнил ему историю с Зориным. Он расхохотался и говорит: “Помню, помню, как меня ругал ваш офицер. На его месте я бы точно так же поступил бы”. И, видно, был очень доволен, что так провел всех.
В августе 1954 года Володин принимает первого зам. министра Б. Л. Ванникова, который привез с собой А. Г. Потапова на должность главного инженера завода. У Володина появилась надежная правая рука на рождающемся производстве. В этом же месяце он поручает новому начальнику инструментального хозяйства В. В. Кузнецову организовать на предприятиях 29 городов Союза изготовление оснастки для выпуска
первой продукции. Оснастка изготавливалась по разработкам Приволжской конторы (Арзамас-16).
Ванников и приехавшие с ним начальник Управления службы заказчика Н. Егоров и директор родственного завода в Свердловске-45 А. Я. Мальский провели совещание, где впервые было объявлено, что завод должен в следующем году начать выпуск специзделий с ядерными компонентами. До того никто ничего не знал. Это была сверхсекретная государственная тайна. Заместитель директора завода по режиму и секретности Рязанцев тут же предупредил всех присутствующих на совещании, что за разглашение тайны кому-либо, даже на объекте, полагается 25 лет тюрьмы.
1955 год в Володинское десятилетие — начало начал, пожалуй, самый сложный. Выпуск первой продукции. Напряжение на заводе огромное. Прибывают все новые и новые люди, отдел кадров перегружен. В этом году принято рекордное число работников за всю историю завода — 1097 человек.
Товарищеские отношения были у Володина с руководителями "Дальнего" Н. А. Садовником и П. П. Каныгиным. В то же время сам этот объект вызывал у Володина тревогу и озабоченность. Он высказывал сомнения, не слишком ли близко расположен к нашему заводу и городу. Надо было разместить подальше, но изменить ничего Володин не мог.
Несколько слов об отрицательных сторонах характера Володина. Они, как говорится, на слуху. Груб! Был, но далеко не "унтер Пришибеев". Г. И. Климко рассказывал, что не однажды бумаги поданные на стол для подписи, летели на пол с неприличными словами. В. Т. Малыхин тоже пишет, что Володин отчитывал Чернова и Киселева, когда они уехали на шахматные соревнования в Юрюзань, совсем не пристойно: "Старые дураки, что вы мне молодежь портите, сами не работаете и им не даете". И это, наверное, сказано мягко. Володин им сказал резче все, что о них думал. Наверное, таких примеров другие работники завода могли бы привести немало. Оправдание? Есть! Это стиль руководства времени Володина, которое определяло поведение Сталина.
Власть, которую имел Володин, позволяла ему и наказывать, и миловать в любой форме. Одно время секретарем у Володина работал И. В. Савин. И неспроста. Оказывается, Володин заменил секретаря - женщину на секретаря-мужчину, чтобы не стесняться в выражениях.
И еще одна индивидуальная черта Володина. Он любил постепенно , в мягкой сатирической форме напоминать о государственной важности работы: "Это тебе не мячик бросать", "Ты где работаешь? В Юрюзани? Вот там и зарплату получай".
Володин, по воспоминаниям, был строг до жестокости. Мог в 24 часа выселить из города неугодных ему людей. Мог за ночь заселить своими работниками жилой дом, чтобы опередить строителей претендующих на это жилье. Таких ситуаций припоминают немало. Власть позволяла, вседозволенность портила.
...
1961 год добавил Володину седых волос беспокойством по припискам в нарядах по цеху 20, большому числу травм — в декабре было шесть несчастных случаев. Явное неблагополучие в коллективе. И он, как всегда, непредсказуем. Порой, ради успеха, просто забывает, что он директор. Был случай, когда И. Д. Кузнецов, слесарь цеха 125, работал всю ночь, а Володин сам относил его детали в гальванику.
Когда надо было, он забывал о своих амбициях. Работа — вот что выше всего! Ему не нравились люди, у которых личное было превыше общественного.
В 1959 году многие начальники цехов купили “Волги”. Пятибратов изготовил в цехе хромированные украшения на личную автомашину. Володин узнал об этом и дал указание подсчитать стоимость работ и удержал с него всю сумму. Удержание повторилось. Он отлил в литейке бронзового бычка, похромировал его и в день рождения вручил Володину, а тот удержал с него стоимость изготовления подарка. Вот так Володин боролся со всякого рода расхищениями и подхалимами. В этих вопросах он был щепетилен. Володин не был гурманом, много поесть — да. Единственно, к чему был неравнодушен — к перцу. Столько потреблял — в жизни больше не приходилось видеть.
В январе 1963 года К. А. Володина сменяет Леонид Андреевич Петухов, который до этого работал заместителем начальника Главка Минсрсдмаша. Присмотревшись к укоренившемуся на заводе стилю работы, он ввел немало изменений. К примеру, сверхурочные работы сократились до минимума. На дом разрешалось звонить только главному диспетчеру. Стиль нового директора на первых порах показался бюрократическим. Но позднее все убедились, что это разумная организация управленческой работы. Количество оперативок сократилось, завод стал работать ритмично, занимать призовые места в соревновании по Главку и министерству. Были организованы курсы мастеров. Чаще стали повторяться слова: “культура производства, ритмичность, качество”. Время второго директора характеризовалось совершенствованием системы освоения новых изделий, средств технологического оснащения, унификацией и стандартизацией технологической оснастки, широким применением токарных автоматов при механической обработке. В сборочном производстве появились новые производственные помещения.
Изготавливались в то время части ракетного комплекса “Луна”. Стенды для его сборки были поставлены на колеса для перемещения по рельсовому пути. Технологическая оснастка и оборудование были расставлены вдоль него. Технологический процесс был разбит на отдельные операции. За каждой из них были закреплены слесари-сборщики. Это повышало их ответственность за выполняемые работы, лучшее освоение операции. Реорганизация позволила сократить время сборки и увеличить выпуск изделий на тех же площадях. В этом же цехе был смонтирован механический конвейер, конструкция которого предусматривала все необходимое для его безопасной эксплуатации.
Одно рабочее место было оснащено специальной кабиной для проведения контрольного цикла работоспособности узлов автоматики изделия. Пусковая цепь контейнера блокировалась с дверями кабины. Очень удобным было то, что по обеим сторонам сборочного зала имелись пристройки, в которых хранились узлы и оборудование, проводилась подготовка узлов автоматики и поузловая сборка, комплектовался ЗИП, оформлялись документы и проводились другие необходимые работы.
Пол в сборочных залах был покрыт белым мрамором. Когда в 70-е годы сборочный цех посетил заместитель министра иностранных дел СССР Н. Н. Родионов, бывший в свое время первым секретарем Челябинского обкома партии, он сказал, что цех выглядит, как танцевальный зал на Кубе. На конвейере собирались спецбоеприпасы самого различного назначения для всех родов войск. Подобные изделия могли выпустить только подготовленные, высококвалифицированные рабочие и инженерно-технические работники, освоившие первоклассную технику. Такими работниками были Е. М. Вострокнутов, Ю. Т. Сайгин, Ю. Д. Иванов, Б. В. Павлов, А. Ф. Виноградова, А. А. Чеснокова, И. А. Горобец, Р. И. Шишкин, А. М. Петухов, И. С. Кузьмин и другие. В связи с назначением Л. А. Петухова начальником Главка, 3 мая 1964 года директором завода становится Александр Георгиевич Потапов, а главным инженером Борис Валентинович Горобец. За первое десятилетие работы завода было подготовлено и освоено несколько “изделий” разных типов. В процессе их освоения часто возникали серьезные проблемы, которые приводили к большой нервной нагрузке, при решении сложных технических задач — бессонным ночам. Но все проблемы решались успешно. 21 декабря 1970 года за успешное выполнение пятилетнего задания и организацию производства новой техники Приборостроительный завод был награжден высшей наградой страны — орденом Ленина.
Мы с утра до ночи не выходили из цеха. Требования заказчика были исключительно жесткими. Заставляли по нескольку раз переделывать маркировку корпуса. Кропотливой оказалась операция подготовки “ушек” подвески бомбы к самолету перед консервацией. “Ушки” надо было зачистить до блеска. Не допускалось ни единого пятнышка в сварном шве. Затем “ушки” покрывались лаком. Сушили лак в естественных условиях 24 часа. В процессе сушки он вдруг начинал морщиться. Приходилось лак снимать и перепокрывать снова. Если сушка проходила нормально, заливали “ушки” горячей пушечной смазкой. Для этого изготовили специальные рамки, чтобы смазка не разливалась по корпусу. Выявились специалисты по выполнению этой операции. Позже всю операцию упростили. Сушили лак электролампами в 500 Вт. Вместо заливки наносили пушечную смазку тампоном. По прошествии лет те заботы кажутся сейчас вроде бы до смешного простыми. Но тогда нам было не до смеха.
Помимо сборки мы осуществляли и разборку первых наших “изделий”. Странное бьшо ощущение. То, что так тщательно собирали, выполняя жесточайшие требования, теперь разбирали. Оказалось, все это не нужно. Работали по разборке в две смены. Это был в то время кратковременный эпизод. В дальнейшем работа цеха состояла в окончательной сборке специзделий различных типов и назначений. К их разборке приступили уже в последние годы.
В 1956 году стали осваивать принципиально новое “изделие” — головная часть межконтинентальной баллистической ракеты — 4Р. Началась работа с довольно примечательной истории. Корпус головной части состоял из двух частей. На нижней части устанавливалась так называемая “ферма”, на которую монтировались наши узлы. Для работ по расстыковке и сборке корпуса в отделе главного технолога под руководством В. А. Беломытцева был спроектирован стенд. Чтобы проверить стыкуемость частей корпуса с нашими узлами, на ферму устанавливался массивный объемный калибр. К моменту первой стыковки в цех пришли А. А. Томилин, К. А. Володин, А. Г. Потапов и А. В. Тарасов. Стали стыковать корпус, а он не стыкуется. Объемный калибр упирался в стенку передней части корпуса. Мы с Копыловым попытались разобраться в чем дело, но вмешались пришедшие руководители и сами стали командовать работами. Ничего не получалось. Начальники обругали конструкцию стенда и ее создателей. Приняли решение — стыковку вести в вертикальном положении при помощи мостового крана в здании 202. Высота здесь позволяла это сделать. Но и там стыковка не получилась.
Разработка ракеты проводилась в КБ С. П. Королева. Томилин подытожил безуспешные попытки стыковки: Поехали, дадим телеграмму, что конструкция изделия не обеспечивает сборку. Пусть приезжают и разбираются, — и все уехали в заводоуправление. Стало тихо. Петр Михайлович Быков предложил: Теперь давайте спокойно разберемся сами. Просмотрели внимательно чертежи и обнаружили, что ферма закреплена со сдвигом по окружности. Привели все в соответствие и состыковали корпус. Позвонили Володину. На счастье, телеграмму не успели отправить и избежали позора. С этого времени здание 202 осталось за нашим цехом.
В августе 1956 года собрали контрольный вариант “головки”, а сборку “штатных” изделий успешно начали в ноябре. Это было вызвано осложнением международной обстановки из-за событий в Венгрии и Египте. Первоначально сборку вели в здании 604.
С “головкой” произошли новые неприятности, но уже действительно серьезные. Затрещало теплозащитное покрытие корпуса. Приехали представители КБ-разработчика и обвинили в замеченном дефекте нас. Выдвинули две возможные причины повреждения — либо при перемещении подвеской-траверсой, либо при зажатии в бандажах стенда. Версии мы сразу отвергли. Такого просто не могло быть. Принято было решение обмазку корпуса заменить. Выполнение плана усложнилось. Руководство министерства дало указание — для ускорения доставки корпусов с новым покрытием отправить на завод-изготовитель наши спецвагоны, чтобы мы по мере готовности могли немедленно забирать их. Получил от Володина задание: выехать с составом спецвагонов на завод в Днепропетровск и обратить здесь особое внимание на имевшиеся у нас замечания по корпусам, о ходе работ постоянно докладывать директору по ВЧ-связи.
Выехали мы в конце января 1957 года. На участке сборки корпусов ознакомился с технологией. Корпуса перетаскивались краном за “удавку”. Это и могло стать причиной нарушения покрытия. Когда вскрыли контейнеры, не отправленные к нам, то на корпусах обнаружили трещины. Мое предположение оказалось верным. Положение сложилось сложное. Корпуса перепокрывали, испытывали заново. На завод приезжали зам. министра Руднев, генерал из Главного ракетно-артиллерийского управления Гайдуков, заместители С. П. Королева. Работы затянулись на февраль-март. В начале апреля отправили первые обновленные корпуса на родной завод, и Володин разрешил мне возвращаться. Московское руководство беспокоилось, как при сборке поведут себя корпуса с новым покрытием. И сборку начали под наблюдением межведомственной комиссии, в составе которой были представители Днепропетровского завода и разработчики “изделия”. Работы прошли нормально. В дальнейшем в процессе эксплуатации замечаний по покрытию не было.
На всю жизнь запомнился эпизод с суперсрочным изготовлением стенда 8К51-Б1. Это было в мае 1956 года. 10 мая начальник цеха Малыхин вернулся с оперативного совещания у директора с двумя большими альбомами чертежей. Срочно было собрано совещание, где он ознакомил с заданием. Нужно к 1 июня изготовить стенд 8К51-Б1 и комплектующие детали для пультов. Сроки изготовления определены Минобороны, поэтому для раздумий времени не было. Что делать? Ни оснастки, ни технологии, ни материалов — все в нулевом состоянии. Начальником участка, который должен изготовлять стенд, был Евгений Васильевич Иванов. Я предложил создать комсомольский штаб, расписать каждому задание до последней детали, работать сколько нужно, в том числе и по выходным. И все дружно взялись за работу. В течение двух суток подготовили эскизы оснастки, срочно завезли в цех материал и началась горячка. Всем нам тогда было от 20 до 25 лет, все комсомольцы, поэтому “по комсомольскому призыву” без устали работали по 12—18 часов. Как не вспомнить наших лучших токарей: В. Коротких, А. Кунгурова, В. Сажина, И. Харькова, слесарей В. Дулесова, А. Сакерина, В. Баймачсва и других, непосредственно принимавших участие в выполнении срочных заказов.
По выходным дням все ИТР выходили на работу: зачищали сварочные швы, снимали заусенцы, нарезали резьбу и поддерживали бригаду Бабушкина, собирающую стенд. И вот, 28 мая сверкающий свежей краской и оцинкованными деталями стенд был сдан военной приемке. Это была наша общая цеховая победа. В 1957 году в цех поступил заказ на изготовление большого приспособления для определения центра тяжести головки ракеты. Заказ серьезный, а сроки, как в то время бытовало крылатое выражение — “к утру”. Лучшие слесари: В. Бабушкин, Н. Варганов, В. И. Мелешкин и другие трудились круглосуточно. Самые ответственные детали — призмы высочайшей точности и 14 класса чистоты поверхности изготавливали наши лучшие слесари-лекальщики Варганов и Мелешкин. Все было изготовлено в строгом соответствии с технологией, но все равно не получалась тарировка изделия согласно присланной разработчиками-конструкторами инструкции. Трое суток не выходили из цеха представители ОТК, военной приемки, начальник КИПа К. С. Морозов вместе с бригадой слесарей. Опускались руки!
Пришел в цех Володин, выслушал наши предложения и принял решение: немедленно В. Бабушкину и мне лететь в Днепропетровск — в фирму Янгеля (генерального конструктора ) и на месте с конструкторами разобраться по сути вопроса. На другой день мы уже были в Днепропетровске, через час после прилета самолета прошли в отдел главного конструктора. Нас встретили доброжелательно, выслушали суть вопроса и провели в лабораторию, где отрабатывалась методика тарировки изделия. Попросили лаборанта вместе с Бабушкиным произвести тарировку строго по инструкции. Увы, тоже не получилось. А как же тарировали? По-своему, с отклонением от инструкции. Здесь же, на месте, согласовали изменение инструкции с военной приемкой. Вот так, в течение четырех часов разрешился сложнейший для нас технический вопрос.
В 1960 году организовался новый цех 20. Я был назначен руководителем технологической группы, начальником цеха стал Г. И. Тихонов. На нас свалился труднейший и сложный заказ по изготовлению тележек АЭ-560 для транспортировки и хранения изделий. Заказ поступил в октябре, а к новому году мы должны были сделать 20 тележек. Изделие сложное, с тормозами, на рояльных колесах, бандажами колес с вулканизированным кордом. Сразу же возникло много технических и технологических проблем. Конструктор-разработчик был прикомандирован на время освоения. Оперативно вносил изменения в чертежи, предложения по улучшению технологичности конструкции и т. д. Всего было внесено 400 замечаний и изменений. Мы с Тихоновым почти не покидали цех, жили, так сказать, на казарменном положении, спали по 2—3 часа за рабочими столами. Днем делали свои дела по организации работ, составлению эскизов оснастки, а вечером переодевались в рабочую форму и помогали слесарям-сборщикам сверлить, нарезать резьбу, зачищать сварочные швы.
Планы по сборке изделий постоянно возрастали. В дальнейшем мы собирали различные типы узлов. Не все шло гладко, были и срывы графиков, была и штурмовщина, и различные казусы из-за неопытности или технологических упущений. Вот один из таких казусов. Пробки, оклеенные материалами и запрессованные в основание изделия вакуумным способом, почему-то не стали выпрессовываться. У присоса не хватало разряжения. Мы все, от слесаря до мастера, пытались вытянуть злополучные пробки, но ничего не получалось. Шло время, график срывался. Узнав о срыве, в цех прибыл Володин. Поинтересовавшись, в чем дело, бросил: “Кто первый выпрессует пробку — получит 500 рублей” и удалился из цеха. На другое утро первую пробку удалось вытащить начальнику ВТК Лебедеву, а затем дело пошло и у других.
Все было просто — материал в пробках за ночь осел, поэтому они и стали легко выпрессовываться. Конечно, были проведены срочные мероприятия по усилению вакуумного разряжения в присосах. Материал перед оклейкой пробок стали подбирать более тщательного, иногда даже проглаживать утюгом. Володин же слово свое о выплате 500 рублей сдержал.
Цеха частенько лихорадило. Дело в том, что детали по кооперации иногда поступали в двадцатых числах месяца, и за оставшиеся десять дней надо было выполнить месячный план. Тут уж со временем не считались. Работали по двое-трое суток, выходя из цеха только в столовую. Спали в раздевалках на ватниках, в которых приходили детали. И план делали! Постоянно шло освоение новых видов изделий, поэтому итээ-ровцы постоянно вели с нами занятия по повышению квалификации. И мы имели высшие — 6-е, а некоторые и 7-е разряды.
Совершил я по молодости ЧП на производстве. Такое, что мою судьбу решал сам директор Володин. А было так. Я работал уже бригадиром. У меня*был личный сейф, в котором я хранил документы и мелкие секретные детали от узлов. Однажды я этот строгий порядок нарушил. Для подъема “центральной” части изделия с поддона контейнера на подставку нужно было снять крышку, вывернуть “продуктовый винт”, а на его место завернуть рым-болт. Секретную крышку и винт по спешке вместо сейфа я положил в карман халата. Дело было в конце смены, был, кажется месяц март, уже пригревало, но снег еще лежал. Я так и побежал в тапочках и халате по тропинке к зданию 206, где была раздевалка и снимали спецодежду. Про детали в кармане я забыл. Около тропинки к зданию 206, между двумя соснами, была закреплена перекладина, на которой мы соревновались в подтягиваниях, а кое-кто и крутил колесо. И надо же, именно в этот момент мне загорелось пару раз крутануться на этой перекладине.
Что произошло, всем понятно.
Наутро “центральную” нужно подавать на сборку узла, а двух “секретных” деталей-то нет! Мгновенно вспомнил, хвать за карман, а там пусто! Догадался, побежал к перекладине, нет деталей. И началось! Своими силами и силами всего цеха найти детали не удалось. Привлекли к поиску работников 26-го цеха и службу дозиметрии. Целую неделю снег по тропинке между зданиями 201 и 206 длиною около 150 метров просеивали через решето и нашли только крышку. Затем привезли большой бак с вентилем, подвели горячий пар. Снег на тропинке собирали и в баке растаивали. Но злополучный “продуктовый” винт найти так и не удалось. Поиски были прекращены. Меня, отчасти, спасла найденная крышка — поверили, что я действительно потерял деталь на заводе, а не унес за проходную. Режимные службы (КГБ) пустили дело на усмотрение директора. Константин Арсеньевич не стал ломать жизнь молодому человеку. Дали мне “строгача” и лишили премии, чему я был чертовски рад.
... примерно до середины 1958 года серийные заводы выпускали ядерное оружие в основном по ведомостям комплектации “ВК1”: каждое отдельное изделие сдавалось приемке комплектно, но “россыпью” составными частями (каждая в своей таре). Заряд (составная часть) сдавался неокончательно собранным, в отдельных тарах. На специальных стационарных объектах Минсрсдмаша, обозначенных номерами войсковых частей, переданные им эти комплекты (по “ВК1”) регламентированно хранились, проверялись, а сборка каждого комплекта в изделие проводилась по особому указанию “сверху” — до определенной степени готовности.
Такие работы — от закладки на хранение до сборки и передачи изделий в оперативно более мобильные войсковые части Минобороны — осуществлялись исключительно силами отделов и военно-сборочных бригад, состоявших почти полностью из офицеров. В массе своей они прошли подготовку в специальных учебных центрах “Приволжской конторы”, Свердловска-45 и Багеровского авиационного полигона. Вначале (конец июня — начало июля 1955 г.) офицерский “контингент” нашей “приемки” состоял всего из двух человек — Патрушева и меня. Геннадий Владимирович комплектовал ее вольнонаемными (гражданскими) служащими из штата ОТК завода. Так, в приемке цеха 13 появились техники А. Ф. Кравец, И. П Ковалев, Р. Н. Луташева (в замужестве Симакина), а позднее В. В. Маркевич, а в других цехах — инженеры М. П. Баянова, Е. Ф. Устинов, Н. С. Кутузов, Ю. П. Клюшкин, Н. Г. Титовец.
Быстро и незаметно я сблизился с Карповым. Мы работали в одном цехе, нас объединяло прямо-таки азартное стремление постичь электроавтоматику “Татьяны”. Мы были погодки, оба лейтенанты. Из разных родов войск. И по делу, и между делом шла интересная взаимно проникающая информация: от меня — по основам радиотехники, по военным радиостанциям, от него — по морским боеприпасам. Тогда только мы с ним в цехе 13 носили военную форму: он — морскую, т. е. китель, брюки-клеши (особый шик им придавали “незаконно” вшитые снизу “клинья”), ботинки, а я, как связист, китель, галифе, сапоги.
В условиях цеха все должны были быть в белых халатах, “чепчиках” и тапочках. Последнее обстоятельство делало бы мою фигуру в галифе и тапочках комичной, поэтому в цехе я не снимал сапоги, тем паче, что справа перед входом в цех имелась аккуратно оформленная бетонированная канавка с проточной водой и щетками, где можно было, даже не наклоняясь, помыть и почистить обувь.
В июле 1955 года Патрушев назначил ведущих приемщиков по всем узлам "Татьяны". За каждым ведущим закреплялись узлы — от одного до нескольких, в зависимости от сложности конструкции, технологии и контроля. Ведущий отвечал, применительно к "ведомым" узлам, за соответствие технологических процессов (ТП) требованиям конструкторской документации (КД), за выполнение требований КД и ТП
исполнителями — рабочими, контролерами, лаборантами. В общем, по выражению Геннадия Владимировича, ведущий обязан все знать, все видеть, везде совать свой нос, предупреждать и устранять все опасности. Для реализации таких задач мы, ведущие, не имели тогда опыта. Опыт пришел со временем. На нескольких наших июльских общих собраниях-летучках напоминал Геннадий Владимирович и о персональной ответственности приемщика за качество каждого принятого узла — соответствие его требованиям КД.
Особо Патрушев внедрял в наше сознание аксиому: военное представительство — это орган военного контроля качества продукции, "государево око" на заводе; мы, офицеры и служащие приемки, представляем здесь интересы Министерства обороны, а не частные интересы производственников. Он предупреждал, что в ходе любого производства, тем более в его начале, неизбежны недостатки, промахи — объективные и субъективные. Будет и нажим. Дело приемки — постоянная, твердая и уважительно ровная требовательность по всем направлениям, без внимания к пересудам о том, что те или иные отступления от КД и ТП не влияют на качество; то же — относительно расширенного толкования производством допущений, имеющихся в КД. Наша задача — всеми силами способствовать тому, чтобы производство стало технологически дисциплинированным и крепким.
В номенклатуру изделий входила только "Татьяна" по ведомости комплектации "ВК1"; наиболее сложные и дорогие ее детали и узлы были покупными — поставлялись другими заводами "по кооперации".
Ежемесячное количество комплектов "Татьян" невелико, эксплуатационное оборудование также выпускалось в умеренной номенклатуре и умеренными партиями. Мы, 6 офицеров и 9 служащих, на этом этапе справлялись с приемкой программы завода, несмотря на сплошной (стопроцентный) контроль всех составных частей изделия, на неритмичное предъявление продукции, на авралы.
Совокупная база электрорадиоэлементов электроавтоматики “Татьяны” соответствовала технически своему времени. Применялись, например, резисторы типа “ТО”, проволочные остеклованные сопротивления, “бумажные” конденсаторы, купроксные и селеновые выпрямители (“столбы”), умформеры (электродвигатели — преобразователи низкого постоянного напряжения в высокое переменное), мощные реле. Все это — по своим габаритам, весам, потреблению электроэнергии, в ряде случаев и по принципу действия — сейчас выглядит анахронизмом. Монтаж таких элементов производился в корпуса соответствующих размеров, прочности и “тяжести”. В “утробе” баллистического корпуса “Татьяны” все узлы без особых затруднений размещались по “своим местам”, закреплялись и соединялись в единое целое.
С первого августа завод начал предъявлять приемке свою первую продукцию: узлы собственного изготовления — для приемо-сдаточных и “типовых” испытаний по соответствующим техническим условиям — и узлы “покупные”. “Типовыми” в 1955 году в заводском обиходном лексиконе назывались и до сих пор называются испытания, которые фактически являются периодическими, которыми защищается партия узлов определенного периода изготовления. Тогда для узлов электроавтоматики этот период был равен трем месяцам. Программа испытаний включает в себя испытания приемосдаточные плюс испытания на ресурс работоспособности и стабильность параметров в условиях более суровых, более жестких, чем условия эксплуатации и боевого применения, — это испытания на различные виды механических перегрузок, климатических и других воздействий.
Узлы для периодических испытаний в количестве, нормированном конкретными ТУ, отбираются приемкой из партии. Обычная при изготовлении (выпуске) первой партии ситуация: вся партия еще не готова, а периодические испытания, учитывая их продолжительность, проводить надо. Поэтому для такой ситуации предусматривается порядок, когда приемке предъявляется не вся партия, а ее первая “представительная” часть, из которой приемка отбирает нормированное ТУ количество узлов для защиты всей партии. При положительных результатах периодических испытаний партия считается защищенной. Следует подчеркнуть: для всех видов испытаний от партий конкретные узлы (например по номерам) отбирает не производство, а приемка — произвольно или по согласованию с производством. Для дальнейшего условимся: проводившиеся в 1955 году цехом 13 периодические испытания будем называть “типовыми”, как они тогда повсеместно назывались заводчанами и приемкой.
В августе мне довелось принимать узлы всей номенклатуры цеха 13, кроме бародатчиков (в последующие месяцы принимал и их), участвовал в проведении всех “типовых” испытаний. Входной контроль “покупных” в августе прошел довольно ровно, гладко, без каких-либо технических сложностей и затруднений. Правда, однажды при проверке БИ (блоков инициирования) мы с начальником бюро технического контроля В. Н. Силаевым едва не забраковали всю их месячную партию по параметру “электропрочность”. Киловольтметр показывал “утечку” — заметное снижение напряжения. Позвали Гладкова. Он довольно быстро определил, что “утечка” происходит не в БИ, а через провода, подключенные к киловольтметру, через изолятор — плоское оргстекло, отделяющее их от испытательного стола, и через этот стол. Протерли оргстекло бязью, смоченной спиртом, подложили под него дополнительный изолятор (такое же оргстекло), начали перепроверку. И все БИ оказались годными. В общем, сделали для себя умозаключение: с техникой высокого напряжения надо обращаться не просто “на ты”, а “на Вы”, сверхпочтительно, да и свойства применяемых в цехе изолирующих материалов не мешает проштудировать по справочникам.
А вот результаты приемосдаточных испытаний узлов электроавтоматики собственного изготовления вначале были обескураживающими. Нельзя сказать, что брак был повсеместный, массовый, но такого его “ассортимента”, такого его “дикого букета”, такого забракования приемкой узлов за один месяц цех, по-моему, никогда больше не имел. Как говорится, лиха беда начало.
Было и такое “курьезное” забракование: приемщик обнаружил отвертку под проводами монтажа.
Вспоминается также случай, когда пришлось мне оформить браковочный акт на один из первых августовских центральных блоков разводки. Проверка сопротивления по техусловиям (ТУ) не выявила никаких дефектов, но еще при осмотре монтажа возникло какое-то смутное неудовлетворение, сомнение: что-то как будто не так, а что — понять не могу... Взял электрическую схему блока и все цепи “прозвонил” по ней, результат тот же — положительный. Сомнения, наконец, сконцентрировались на предохранителях, “прозваниваю” цепи, в которые включены предохранители, — все в порядке, цепи в наличии. Вынимаю предохранители из их “колодки” — цепей не должно быть, а они... есть! Оказалось, электромонтажник сделал такой “виртуозный” брак, который не выявлялся “прозвонкой” по таблице. Вызвал Силаева, появились технолог и конструктор; все они удивлялись, и так, и сяк перечитывая ТУ, но резюме было единодушным: методика “прозвонки” несовершенна. А ведь мы смотрели на ТУ, как на икону.
Значительное время в августе у меня ушло на приемосдаточные испытания блока фидеров (БФ). Поясним его назначение: по схеме окончательной, т. е. боевой готовности “Татьяны”, все ее 32 розетки снаряжаются капсюлями-детонаторами (КД); при срабатывании БИ высоковольтный импульс “распределяется” на КД и обеспечивается подрыв заряда. Считаю здесь уместным сказать: как бы ни была авторитетна и безупречна конструкция того или иного узла, почти всегда целесообразно перед запуском серии опробовать его технологический образец — если не по всем параметрам, то обязательно по тем, которые в ходе обычных приемосдаточных испытаний не проверяются, а обеспечиваются конструкцией. Видимо, исходя из такой посылки, основанной на прежнем своем опыте, Володин еще в начале июля приказал срочно изготовить первый технологический образец узла и испытать его.
Несколько слов о тех “скрытых” в собранных узлах электроавтоматики дефектах, которые в тот самый первый период освоения осознавались как наиболее опасные и являлись следствием некачественной пайки проводов к “хвостовикам” контактов. Это — “грязь”, т. е. пятна канифоли, и “поджоги” (от паяльника) на изоляторах, а также “непропай” (“сухая пайка”). Причина была очевидной: недостаточные навыки владения паяльником, небрежность при очистке (промывке) изоляторов спиртом.
Первые наши “Татьяны” из заводских ворот были отправлены в войска и в боезапас Минобороны. В феврале 1956 года наша “Татьяна”, собранная в контрольном варианте, успешно выдержала и летные испытания на Багеровском полигоне. В 1960—1961 годах ее сняли с вооружения. Единичные экземпляры “Татьяны” сохранились до нашего времени в виде “выхолощенных” музейных экспонатов.
Через месяц после окончания Военно-воздушной инженерной академии я был зачислен в военно-сборочную бригаду (ВСБ) и вскоре стал ее начальником. А через три месяца я уже был на полигоне. Судьба свела меня с полигоном надолго.
Ни у меня, ни у моих подчиненных не было никакого опыта в работе на полигоне. Да и свое собственное заводское изделие и измерительную аппаратуру нам пришлось осваивать на ходу. Узлы контрольного изделия, бортовая контрольная аппаратура часто в наших неумелых руках капризничали и отказывали. Мой первый дебют был неудачным. Изделие испытаний не выдержало. Обескураженный таким состоянием дел, вернувшись на завод, я сделал самоотвод, предложив поставить начальником бригады человека, имеющего хороший опыт работы с изделиями. Мне пошли навстречу. Бригаду возглавил полковник А. А. Косов, а я стал главным инженером бригады и все свои силы сосредоточил на освоении новой техники. Вся продукция, выпускаемая нашим заводом, должна была проверяться испытаниями контрольных изделий на полигонах. Они оборудовались бортовой телеметрической аппаратурой и выполнялись в тренировочно-боевом варианте, т. е. со взрывчаткой, но без основного (атомного) заряда.
Только после успешных испытаний завод получал деньги за изготовленную продукцию. В случае неудач надо было проводить повторные испытания, но уже в удвоенном количестве. И так до победы. При повторных испытаниях завод нес большие дополнительные затраты. Недопущение таких потерь и было возложено на нашу бригаду. Особая трудность в нашей работе заключалась в том, что она проводилась в отрыве от завода. Мы должны были рассчитывать только на себя.
Комиссия, в которую входил я, работала с головной частью ракеты, другая — работала по носителю. Испытания носителя и головной части проводились одновременно. Пуск ракеты проводил строевой ракетный дивизион, завершая учебно-боевую подготовку штатным пуском. Дивизионы менялись, поэтому при каждом испытании были новые комиссии и новые люди. Работники полигона лишь помогали. На полигоне находились и испытательные группы от разработчиков, которые доводили свои новые изделия до ума перед сдачей их в серию. Пуски проводились чуть ли не каждый день.
На повторные испытания вышеупомянутого изделия я прибыл в Капустин Яр в начале 1959 года. Я уже представлял кто что делает и за что отвечает на полигоне. В “Банкхаузе”, как называли между собой помещение, в котором собрались обе комиссии по испытаниям, я уже мог членораздельно доложить, что время до пуска ограничено двумя часами из-за бортовых аккумуляторов. При первых испытаниях я этот момент упустил. На борту головной части стояли обычно щелочные аккумуляторы. Когда ракета устанавливалась на стартовый стол, аккумуляторы оказывались повернутыми набок, из-за чего электролит мог вытекать и саморазряд резко увеличивался. На этот раз ракета на столе долго не стояла. Пуск был произведен вовремя.
К концу дня службы полигона начали присылать нам свои протоколы. В одном из них отмечалось, что один их бортовых датчиков сработал не в положенное время. Цифры в подтверждение и соответствующие подписи. Все как положено, и “обжалованию не подлежит”. Для меня это был такой удар, что жизнь стала не мила. Посудите сами, этот же датчик отказал и в прошлом испытании. И главное был бы он технически сложным, а то ведь так себе, обыкновенный механический прибор, работающий на разности давлений.
Примерно через сутки-двое у меня в голове мелькнула мысль, а не съездить ли к авторам этого протокола и познакомиться с материалами, на основании которых он был составлен. Встретили меня доброжелательно, нашли нашу фотопленку. Длиной она была не менее пяти метров. На ней мелькали секундные и минутные отметки и высокие всплески работы бортовых узлов испытываемого изделия. Но вот сигналы исчезли, пошла помеха и снова появился сигнал. Таких пропаданий сигнала было пять или шесть за время полета. А вот и сигнал от нашего злосчастного датчика. Он появился после одной из помех. Мне любезно объяснили, что сигнал должен был появиться где-то посередине прохождения помехи, вот на этой секундной отметке. Но зафиксировать его возникновение точно нет возможности, ибо в это время связь с изделиями потерялась. У меня сразу же возник вопрос: что же это за помеха, которая полностью пожирает сигналы от бортовых узлов?
Последовало уверенное объяснение. Головная часть, которая несет на себе антенны бортового передатчика, в безвоздушном пространстве просто-напросто кувыркается. Это происходит на высоте до 200 км над землей и обычное явление. В моменты, когда антенны направлены не в нашу сторону, связь теряется. Оказывается, все так просто и понятно. Однако ни я, ни другие члены комиссии об этом даже понятия не имели. Мы думали, что наше изделие, имеющее форму конуса, устойчиво держит заданное направление. К земле-то оно всегда приходит конусом вперед. А оказывается, как в цирке, на определенной высоте оно начинает делать сальто-мортале. То ли не все работники полигона об этом знали, то ли не придавали этому значения. Я как инженер по радиотехнике причины потери связи понял сразу, и мне стали ясны причины отказа бортовых узлов на траектории.
Составители протокола испытаний просто фиксировали время момента появления сигнала от бортового узла. Отсутствие связи перед этим их не смущало — у них была инструкция, и они точно ее выполняли. А то, что инструкция была составлена без учета “кувырканий” головной части в безвоздушном пространстве, никого из них не беспокоило. Мы, вероятно, были первыми, кто на этом явлении “погорел”. Ответ на проклятый вопрос был найден, но комиссия уже разъехалась, и изменить отчет, который рассылали всем заинтересованным инстанциям, было уже нельзя. Приехав на завод, я рассказал о своем открытии Косову. Тот понял суть дела и предложил изложить ее в своем особом мнении, которое необходимо приложить к каждому экземпляру отчета. Директор, прочитав мое особое мнение, воспрянул духом. Через полмесяца мне сообщили, что отчет утвержден с учетом особого мнения. При этом нам засчитали испытания не только последнего изделия, но и всех предыдущих. Это был первый мой успех и первая ощутимая от меня польза заводу.
Испытания второго корабельного изделия проводились под Севастополем. Хотя изделие предназначалось для кораблей, пуск производили с береговой установки местного полигона. Комиссия подготовила протокол испытаний. В нем все было нормально, кроме одного. Выбранный квадрат, где наше изделие должно было войти в воду, не обеспечивал заданной глубины. Но я-то знал, если не хватит глубины, то наше изделие просто не сработает. Меня пытались уговаривать поставить подпись, но я настоял перенести квадрат испытаний. Рисковать мы не могли. С большой неохотой комиссии пришлось согласиться с моим предложением. Подготовка изделия шла нормально.
Меня беспокоили только бортовые аккумуляторы. В то время брали щелочные аккумуляторы со всеми им присущими недостатками. Позже были специально разработаны аккумуляторы, предназначенные для боеголовок. В работу они приводились или воздухом или электрическим током в момент пуска изделия. Новые аккумуляторы стали надежными и никаких хлопот с ними не было. Но это было позже. Наши же бортовые аккумуляторы требовали трехсуточной подготовки, включающей в себя заряд, разряд и снова заряд. Да и потом с ними немало было хлопот. В заряженном состоянии храниться долго они не могли. Иногда, когда запаздывал пуск изделия, они оказывались негодными из-за саморазрядки. Это было самое слабое, самое больное место в нашем изделии и в нашей работе. Более того, после стыковки головной части с ракетой, место стыковки ставилось на герметик, после чего по технологии требовалось три дня выдержки. Я себе никак не мог представить, как в воинских частях готовить подобные изделия к боевому применению. Если ты сам собираешься напасть первым, еще туда-сюда, а если противник напал первым, то где взять эти несколько суток для подготовки. Ну, а если потребуется заменить саморазрядившиеся аккумуляторы, то как отстыковать головную часть от ракеты? Герметик схватил их намертво.
Самое неприятное для меня произошло при пуске изделия. Все члены комиссии, кроме меня и В. Д. Войтенкова, руководителя военной приемки нашего завода, пожелали посмотреть момент пуска ракеты со старта. Решили понаблюдать, как ракета сорвется с пусковой установки, как она полетит. Но кто-то же должен быть и на командном пункте? При пуске у стартовой команды могут появиться вопросы. Вы, конечно, угадали — на командном пункте оказался я и в единственном числе. Полковник Войтенко остался со стартовиками в другом помещении бункера, где можно было проследить за проверкой и состоянием бортовых узлов и оценить степень готовности головной части к пуску. Все шло по инструкции. Последовательно объявлялись команды готовности. Стартовики работали слаженно и четко, пока не дошли до бортовых аккумуляторов. Проверка показала, что в одном из каналов напряжение находится на пределе, в другом канале — ниже нормы. На командный пункт ко мне поступил запрос, что делать? Странный вопрос. Конечно, отменять старт. Разбирать изделие. Снимать аккумуляторы и производить их перезарядку. Я как вспомнил про герметик, так у меня голова заходила кругом.
Что делать? Решать приходилось мне одному. Я дал указание: наблюдать за напряжением аккумуляторов. Решил, если не будет падения напряжения под нагрузкой при питании бортовых узлов, то может хватить электроэнергии для работы бортовых узлов и на траектории полета изделия. Не могли же ставить аккумуляторы на борт изделия без необходимого запаса электроэнергии? Запас должен быть. Через минуту мне доложили, что напряжение на аккумуляторах держится устойчиво. Это вселило в меня уверенность, что аккумуляторы обеспечат работу автоматики. И я подал команду на пуск. Стартовики включили “автомат пуска”, в громкоговорителе послышались щелчки, отсчитывающие секунды. Старт отменить никто уже не мог. Через 15 секунд изделие сорвалось со стартовой установки. Вот и пусковой шум и грохот стихли. Я все еще сидел на своем месте, когда члены комиссии, громко разговаривая, ввалились на командный пункт.
С моря приехали через несколько часов. Магнитные пленки были проявлены и предварительно расшифрованы. Расшифровка показала, что основные параметры в норме. Это успокоило Войтенко, и он мне ни разу не напомнил о старте изделия и моей “самодеятельности”. На другой день комиссия без больших споров подписала отчет. Изделие испытание выдержало. В замечаниях к отчету было обращено внимание на бортовые аккумуляторы и герметик. Внес эти замечания я.
Буквально через два дня после возвращения я был переведен на вторую площадку технологом сборки специальных изделий. Осваивался более полугода. Сдал практический экзамен — провел самостоятельно контрольно-летные испытания “Татьяны”. Испытания закончились успешно, после чего Володин направил нас со Славой Шишкиным на государственный полигон в Капустин Яр. На поставляемых на наш завод корпусах боеголовок ракет 4Р (тогда главного ракетного оружия СССР) стали появляться трещины. Председателем государственной комиссии по определению причин возникновения трещин и мер по предупреждению был назначен сам С. П. Королев. Комиссия предложила целый комплекс мер по предупреждению образования трещин. Правительство распорядилось провести ряд пусков ракет с боеголовками, изготовленными специально с трещинами.
В течение нескольких месяцев нам пришлось жить на полигоне в Капустном Яре. В то время полигон представлял из себя типичный военный городок. Командовал полигоном генерал-полковник Вознюк.
Запуски ракет производились регулярно, в зависимости от погодных условий. В начале осени примерно раз в 10 дней. Потом с ухудшением погоды и того реже. На нескольких пусках присутствовал С. П. Королев. Особенно мне запомнились два запуска. По регламенту за 5 минут до пуска мы должны были прямо на старте в хвостовой части ракеты производить электрические измерения. Измерения производили работник нашего ОТК с представителем заказчика. У нас представителем заказчика был П. И. Плахов, а от ОТК А. Ф. Бгакина (Виноградова). Общее руководство и контроль на стартовой площадке осуществлял из бункера через перископ Королев. Была объявлена получасовая готовность, и к ракете пошли наши представители. Сергей Павлович увидел их в перископ и в микрофон через динамики громким голосом спросил: “Кто пустил эту рыжую женщину на старт?!” Шура, как ни в чем не бывало, проделала всю необходимую работу, доложила, что все в пределах нормы. Сергей Павлович спросил нас: “У вас все такие?” Мы, конечно, ответили “Да”.
Еще на одном памятном пуске стартовая команда сломала стыковочный штепсельный разъем на нашей боеголовке. Поломка незначительная — выкрошилось несколько квадратных миллиметров изолятора разъема. По техническим условиям, однако, с таким дефектом пуск не разрешается. Я доложил об этом Королеву, сказав, что замена разъема на полигоне невозможна. Он спросил о возможности использования боеголовки с таким дефектом. Я ответил, что необходима перепроверка электрических цепей, связанных с этим разъемом, условия стартовой площадки не позволяют проделать эту работу. Необходимо головную часть везти в сборочный зал, перепроверять и после этого принимать решение. И на эту работу потребуется часов десять. Королев отложил пуск. Через несколько часов мы выполнили работу и пошли в гостиницу. Выдавая ключи от номера, дежурная сообщила, что несколько минут назад звонил начальник караула Морозов, охранявший наше рабочее помещение. Я перезвонил ему. Тот сказал, что подъехал “какой-то Королев” и требует пропустить его в помещение.
Замечу, что по существующим тогда режимным требованиям запрещалось посещение помещений сборки без разрешения руководства министерства. Поэтому мы Королева не пустили. Он сильно рассердился и уехал. Буквально меньше чем через час позвонил из Москвы начальник Главка Алферов и, как мне показалось, не говорил, а рычал, выговаривая за то, что мы не пустили к себе Королева. Я ответил, что действовал строго по утвержденной им же, Алферовым, инструкции. Он бросил трубку. Через некоторое время позвонил Королев и спросил, что будем решать с боеголовкой. Мы уже перед этим посоветовались с Плаховым (результаты проверок были положительны), и я ответил, что полетный лист я, как представитель завода, и Плахов, военпред, подписали. Запуск и работа боеголовки на всей траектории прошли успешно.
После окончания Челябинского политехнического института в августе 1954 года назначили меня на должность инженера-технолога цеха нормалей, а так как цех еще не действовал, поручили курировать строительство здания 109.
С 1 августа завод приступил к сборке первых изделий. Комплектующие детали из пластмасс и резины закупили на смежных предприятиях. И вдруг в середине августа стало известно, что забраковали всю партию деталей из пластмассы К-21-22. Попытались закупить эти детали на других предприятиях, но не удалось. План завода был под угрозой. Оказалось, что как раз пресс-форму на эту деталь и пресс-порошок уже поступили, и директор приказал начать прессование деталей. И начался аврал. Доделывали и монтировали трубопроводы, заливали эмульсию в бак, собирали и подключали нагревательные плиты, отмывали от смазки пресс-форму...
15 августа вроде бы все было готово, только пресс не был испытан и не было прессовщиков. Пришлось за рычаг управления взяться самому. Начал гонять траверсу пресса, проверять пресс на давление, а в это время грелась тут же между плитами пресс-форма. Температуру плит и пресс-формы определяли по плавлению химических веществ, что сейчас, конечно, кажется смешным. Наконец пресс-форма нагрелась, насыпали пресс-порошок и запрессовали первую деталь. Все присутствующие с нетерпением ждали результата. Время выдержки закончилось, пресс-форму сняли с плиты и разобрали. И вог чудо — деталь получилась. Ее, еще тепленькую, бегом понесли в кабинет К. А. Володина.
Директор остался доволен, а зря. Назавтра дело не пошло. Пошел сплошной брак. Мы и технологи возились целый день и только к ночи получили хорошую деталь. Тогда разделились на две смены и, работая непрерывно по 12 часов, все же выдали нужное количество деталей для плана. Начальником участка пластмасс я работал до 1960 года. Это был период непрерывного освоения новых изделий и новых материалов. Так, пришлось осваивать изготовление блоков фидеров. В цехе 13 на участке А. В. Карпушкина делали заготовки, которые надо было завулканизировать специальной резиной. Правильность вулканизации проверялась на рентгеновских снимках. Из годных фидеров на участке Карпушкина собирали блоки, которые мы вновь вулканизировали. Фидера и блоки из цеха на участок пластмасс и в цех 14, где была рснтгеноустановка, переносили в чемоданах. Заказ был большой, чемоданы переносились постоянно, работал как бы ручной конвейер.
Нагревательные плиты на прессах, без которых невозможно вести изготовление деталей пластмасс, в первое время нагревались спиралями, затем “тэнами”, и только потом мы дошли до нагрева индукцией. Первые плиты часто выходили из строя, а чтобы переставить плиту и вновь нагреть до нужной температуры, требовалось много времени. Сейчас, конечно, покажется смешным то, что ког- да-то температуру плиты и пресс-формы определяли на плевок. Температура вначале определялась по точке плавления различных химикатов. Затем поставили ртутные термометры. То и другое было неудобно. Так, химикаты надо было часто подсыпать, а термометры поставили с задней стороны плит, т. к. если их поставить спереди, то они мешали в работе. Бегать каждый раз кругом пресса тоже накладно.
Мы и навострились по кипению плевка определять температуру металла, а термометры нужны были для контроля. Разницу в 5 градусов улавливали. Объем работы все увеличивался, и имеющегося оборудования было недостаточно, хотя работал участок в три смены, а в каждой смене первоначально было по два человека. Каждый из прессовщиков работал на двух-трех прессах. Стал я просить добавить оборудования. Через некоторое время получил 100-тонный пресс, а затем меня направили в Главк договориться о поставке на завод импортных прессов. Там нам предложили 45-тонные прессы из Чехословакии. Затем получили специальные прессы на 150, 160, 400 тонн.
Однажды я заказал и получил большую партию загрузочных камер и поставил их на стол. Вскоре приходит главный инженер Потапов и стал меня упрекать, что мы неправильно эксплуатируем и ломаем инструмент. Почти весь инструментальный цех вынужден работать на наш участок. Подошли к столу, где находились загрузочные камеры. Стоим, разговариваем и вдруг слышим резкий металлический звук. “Что такое?”— спросил Александр Георгиевич. Я посмотрел на камеры и увидел, что одна из них лопнула вдоль на две равные половинки. “Ну вот, —говорю, —камеры лопаются от звука голосов!” Александр Георгиевич взял половинку камеры и — в инструментальный цех. Что он там говорил, не знаю, но вскоре камеры стали изготовлять из других марок стали, с применением цементации, и поломки прекратились.