Навигация:
Школа боевой подготовки 1-й пехотной дивизии США
Описание военной базы
Оружейная комната
Некомплект младших офицеров
Взвод
М-79, стрелявшие 40-мм гранатами
Инженерное оборудование позиции
Необходимость постоянного ухода за оружием
Обувь
Бронежилеты
Полевые рационы
Пост прослушивания
Головной боец вооружён дробовиком 12-го калибра времён Первой Мировой войны
Мина-ловушка
Клеверная зачистка
Отношение к военной разведке дивизионного уровня и выше
Дембельская лихорадка
Трассирующие пули
Легенда про визжащие снаряды
Первым делом в Лай Кхе стал пятидневный курс в школе боевой подготовки, которую все называли "школа джунглей". Это было обязательно для тех, у кого ВУС (военно-учётная специальность) могла включать в себя боевые действия. Я имел специальность 11-Браво, что означало пехоту. Большая часть из нас в школе относилась к пехоте. Встречались и другие обозначения ВУС, все они состояли из числа и буквы. Механизированная кавалерия называлась 11-Эхо, военная полиция 66-Альфа, некоторые медики - 92-Браво, и ещё несколько других, которых я не знал. Всегда можно узнать у солдата, что он делал во Вьетнаме, спросив, какая у него ВУС. Вывеска над воротами школы джунглей гласила: "Обучение предоставит вражескому солдату максимум возможностей отдать жизнь за свою страну".
Со всех сторон деревню толстым слоем окружали подразделения 1-ой дивизии. Там был аэродром с вертолётной эскадрильей и склад вооружений. Станция медицинской помощи, военный магазин и штаб располагались ближе к центру лагеря, а бронетанковые подразделения, автопарк и артиллерийские батареи чуть подальше. Пехотные части формировали самый внешний слой, по периметру. Тонкое кольцо стрелковых ячеек и укрытий окружало лагерь на все 360 градусов, отделяя базу от ничейной полосы снаружи. Ничейная полоса к востоку и югу от периметра состояла из густых джунглей, которые подступали на несколько метров к стрелковым позициям на сторожевой линии. Территорию перед позициями густо покрывали колючая проволока, сигнальные фальшфейеры и мины. Из-за кишащих там беспокойных обезьян часовые становились нервными и стреляли куда попало. От фальшфейеров обезьяны поспешно разбегались с воплями. Мины отправляли их прямиком в большой небесный зоопарк.
Ничейная полоса к северу и западу от периметра доставляла меньше беспокойств. Там был небольшой склон от укреплений к реке Муй Тхинь, огибавшей лагерь с этой стороны. Река была всего метров пять шириной и лишь в паре мест достигала двадцатипятиметровой ширины. В таком виду она вряд ли имела военное значение, как преграда для наземной атаки. Однако, между рекой и линией укреплений почти не было растительности. Там не нужны были ни мины, ни ракеты. Весь этот участок представлял собой сплошной стрелковый тир. На другой стороне реки джунгли были столь же плотными, как штабель кирпичей.
Клочок земли на западном краю базы, известный как огневой рубеж, использовался в школе джунглей для упражнений в стрельбе. Мы провели большую часть дня, осыпая этот раздолбанный участок противотанковыми ракетами и гранатами. Мы расщепляли деревья и сносили лианы длинными очередями 50-го калибра. От трассирующих пуль то тут, то там загорались небольшие пожары. Мы все отлично провели время.
В штабе роты бумажной возни оказалось на удивление мало. Клерк поставил галочку возле моей фамилии и сказал забрать своё снаряжение в соседнем помещении. Это он мне особо подчеркнул. Потом мне надлежало доложиться штаб-сержанту Шарпу. Моей следующей остановкой стала оружейная, шлакоблочная постройка с железной дверью, бетонным полом и без окон. Внутри стоял длинный прилавок. Двигаясь вдоль него, служащий выдал мне штык, мину "клаймор", дюжину коробок с патронами для М-16 и такое число магазинов. Нам говорили, что каждый пехотинец должен носить с собой, по меньшей мере, триста патронов. Я шёл вдоль прилавка, словно в столовой, только вместо еды набирал предметы для убийства людей.
Моей последней остановкой стал отдел с гранатами. Служащий предложил мне выбрать, какие нравятся. Мне полагалось носить не менее четырёх штук, одна из которых должна была быть дымовой. Она могла быть любого цвета, кроме красного. Остальные могли быть любого типа на мой выбор. Он с гордостью указал на со вкусом оформленную стойку, демонстрирующую многочисленные виды гранат, среди которых были гранаты с белым фосфором, слезоточивым газом, термитные, лимонки времён Второй Мировой войны, и новомодные осколочные "Тип 26". Новая осколочная граната имела гладкие очертания и походила на яйцо, как её и прозвали. На ней не было крупных квадратных насечек, как у лимонки, зато внутри неё находилась надрезанная и смотанная проволока, которая при взрыве разлеталась на куски. Теоретически они были более смертоносны. Зайти на склад вооружений оказалось всё равно, что сходить на шопинг в "Блумингсдейл", только дешевле. Я взял дымовую шашку, потому что так полагалось, парочку лимонок, чтобы выглядеть, как Джон Уэйн в "Песках Иводзимы", и слезоточивую гранату, потому что я думал, что это круто. Такие есть только у полицейских. Вскоре после выхода из оружейной я получил ещё две лимонки в подарок от одного парня в своём взводе. Он сказал мне, что считается, что ты идёшь налегке, если не несёшь, не считая дымовой, как минимум четыре гранаты, не важно, какого типа - лимонки или "яйца".
Как я считаю сейчас, если вокруг тебя люди раздают ручные гранаты, то у тебя либо по-настоящему дерьмовая работа, либо у тебя по-настоящему дерьмовое окружение. У меня было и то и другое. В какой-то момент я должен был бы осознать суровую реальность этих мест и не слишком весёлые времена впереди, но так этого и не сделал. Для меня всё было как большая поездка на природу.
В 1-ом взводе не было своего лейтенанта, потому что их в то время не хватало, и никто явно не торопился заполнить вакансию. Командир и все остальные считали Фэйрмена способным командовать взводом, не нуждаясь в офицере. Это мнение никогда особо не менялось, и большая часть моей службы в 1-ом взводе прошла без офицера. Фэйрмен воевал в Корее и участвовал в боях у Порк-Чоп-Хилл.
В Штатах для нас, пеонов, соблюдение этикета было более простым вопросом. Как правило, если что-то шевелилось, вы ему отдавали приветствие. Если оно не шевелилось, вы его чистили, натирали или красили. В зоне боевых действий, к офицерам следовало относиться с обычной степенью уважения, исключая весь внешний пафос и условности. От воинского приветствия в основном отказались, чтобы не давать врагам, в первую очередь снайперам, подсказок, кто именно является офицером. На вылазках в поле приветствие было фактически ликвидировано.
На мой взгляд, офицеров можно было опознать и без приветствий. Офицерами были те, кто не нёс на себе так много барахла, как мы.
Военнослужащие взвода приняли меня скорее вежливо, чем с воодушевлением. Приветствия состояли из кивков головой и отдельных прохладных рукопожатий, словно меня встречали в каком-то сомнительном месте вроде тюрьмы или преисподней. Радиотелефонист Лопес чётко выразил это словами: "Мы рады, что ты с нами, но жаль, что ты сюда попал".
Ряд прямоугольных бараков стоял вдоль ротного проезда. В каждой постройке жило два взвода, примерно двадцать человек. Бараки были построены из старых снарядных ящиков на плоском цементном основании. Полы были деревянными, также как и стены на высоту примерно в четыре фута. Дальше до самой железной крыши стенами служили ширмы. Ширмы сдерживали натиск варварских орд насекомых, которые налетали каждую ночь. Посему, личный состав обращался с ширмами, как с полотнами Рембрандта. На них нельзя было натыкаться, прислоняться к ним и вообще каким-либо образом их тревожить. Крыша из листового железа должна была защитить нас от дождей, даже несмотря на то, что спать под ней в хороший ливень было всё равно, что уснуть рядом с полковым барабаном, в который усердно колотит обкуренный подросток. Каждому полагалась койка с металлическими пружинами и тумбочкой. Другой мебели не было, не было ни электричества, ни водопровода, ни общего пространства кроме центрального прохода. Двое или трое парней располагали грязными матрасами толщиной дюйма в три. Я так никогда и не узнал, где они их взяли. Условия проживания, таким образом, можно описать, как в лучшем случае спартанские.
Рота "С" пребывала в боевой готовности. Операция "Седар-Фоллс" разворачивалась в "Железном треугольнике", так что необходимо было держать какие-то силы на заднем плане в резерве. Если бы какое-нибудь наше подразделение вляпалось в горячее дерьмо, как мы это называли, мы стали бы их аварийной командой. 11-й разведывательный полк и 173-я парашютно-десантная бригада находились под оперативным управлением Большой Красной Единицы, так что мы должны были быть готовы помочь им при необходимости. Большинство парней весь день слонялись без дела, ожидая срочного вызова на помощь. Нескольким отделениям полагалось нести караульную службу на периметре. Одно особо везучее отделение, моё, в то утро отправлялось в патруль за пределы лагеря. Это была обычная практика, чтобы ВК не установили чего-нибудь поблизости от базы.
Как ни странно, это оружие не имело предохранителя. Чтобы уберечь его от случайного выстрела, большинство гранатомётчиков на патрулировании держало казённик открытым. Армия некоторое время экспериментировала с гигантским 40-мм дробовым патроном, разработанным для использования в М-79. Каждый патрон содержал двадцать семь свинцовых шариков 32-го калибра. Они реально применялись, но потом были отозваны по неизвестной причине.
На каждой ночной позиции, как только солнце садилось, за дело принимались лопаты. Мы копали так много, как будто состояли в профсоюзе американских шахтёров. Если после первых ударов лопатой слышалось усердное пыхтение, это означало приличную землю. Потоки ругательств означало землю, твёрдую, как скала, или толстые корни. Тем не менее, мы окапывались каждую ночь. Спали мы рядом с нашим ячейками, не в них самих. В качестве простыни мы использовали пластиковые пончо. Им не полагалось служить мягкой подстилкой, просто они частично отделяли нас от влажной земли и ползающих насекомых. Поскольку пончо производили шум, ими пользовались только в относительной безопасности больших ночёвок. Пончо не применялись в ночных засадах и на постах прослушивания, когда нас было мало, мы были изолированы и требования к тишине были более чем категорическими. Мой рюкзак отлично справлялся с ролью подушки.
Когда ячейки были готовы, мы предприняли попытку вырубить часть растительности перед нами, чтобы легче было заметить врага, прежде, чем он успеет подкрасться к нам вплотную. Мы также установили два "Клаймора". Так делали каждую ночь у каждой ячейки. Самые опасливые парни снимали гранаты со своих разгрузочных жилетов и укладывали их аккуратным рядком возле пончо, чтобы легче было до них добраться. Эта часть церемонии была необязательной.
Мой винтовка, старушка 179619, в тот день тоже пребывала в печальном состоянии. Всего за одну ночь затвор приржавел в закрытом положении. Опять моя ошибка. Проблема заключалась либо в недостатке смазки, либо в недостаточно усердной чистке. Затвор не тронулся с места, хотя я стучал и колотил по нему различными частями своего снаряжения. Ничего страшного, в патроннике находился боевой патрон. Я утешал себя мыслью, скорее призрачной, что если я им выстрелю, от сотрясения затвор высвободится и вернёт моё оружие к жизни.
Некоторые парни сматывали липкой лентой два магазина вместе, так, чтобы можно было быстро перезаряжаться, не копаясь в своих брезентовых патронных подсумках. Они делали это постоянно, даже когда они не шли головными. Я беспокоился, что запасной магазин постепенно забьётся мусором и оружие заклинит, если регулярно не чистить магазины. Не имея времени, чтобы делать это каждый вечер, я ходил преимущественно с одним магазином. Однако, в голове строя для меня наступала пора двойного магазина, так что я связал парочку вместе. В армии нас учили заряжать двадцать патронов в каждый магазин. Случайно или нет, но именно это количество содержала одна коробка.
Однако, общеизвестная легенда гласила, что полностью набитый магазин оказывает слишком большое давление на механизм. Это может вызвать отказ магазина в какой-нибудь критический момент, например, когда вам очень, очень, очень надо выстрелить. Соответственно, большая часть стрелков в роте "С", включая и меня, заряжали в магазин только восемнадцать патронов. Никто точно не знал, почему именно это число, а не, скажем, семнадцать или девятнадцать, но мы делали так. Все наши магазины были прямыми. Ни у кого из нас не было изогнутого, "магазина-банана", вмещающего тридцать патронов. Мы ими не располагали.
Самая важная часть в перемене облачения - найди сухую обувь. Каждый из нас имел три или четыре пары обуви. Некоторые были старого типа, полностью кожаные. Другие - более современные, так называемые джунглевые ботинки, сделанные частично из кожи, частично из оливкового брезента, который должен был позволить ногам высохнуть более-менее быстро после того, как они намокнут. Два окантованных металлом отверстия размером в половину десятицентовой монетки на внутренней стороне служили для выхода влаги. У меня сложилось впечатление, что эти ботинки были разработаны специально для войны во Вьетнаме. У меня было две пары брезентовых ботинок и две пары кожаных. Запасные ботинки обычно выставляли снаружи на солнечной стороне барака, чтобы они проветривались и сохли.
Некоторые ботинки были не связаны контрактом. Их владельцы погибли, были эвакуированы, или вернулись в большой мир. Право собственности определялось именами и личными номерами, написанными изнутри. Если они оказывались неразборчивыми, или было темно, принадлежность определялась местом. Вы помнили, где именно среди рядов ботинок стоят ваши. Если вы сбились, но ботинки вам впору, то они ваши. Если нет, попробуйте другую пару. Я облюбовал себе одно место для ботинок, в северном конце заднего ряда. Однако, я был не слишком разборчив, потому что когда я приехал в во Вьетнам, у меня было всего две пары обуви.
На складе нам выдали во временное пользование бронежилеты, которые я прозвал перегревожилетами. Они имели больше дюйма толщины и весили семь или восемь фунтов. При этом они удерживали столько тепла, что бессмысленно было носить их, прыгая по джунглям. Мы надевали их только на моторизованные марши, когда набегающий воздух в открытых грузовиках уберегал нас от перегрева. Бронежилеты эффективно останавливали медленно летящие осколки или пули, выпущенные издали, но не могли уберечь от пули из АК-47 с короткой дистанции.
Одной из причин, по которой пайки не доедались, был их ограниченный выбор. Имелось всего с полдюжины различных блюд: ветчина с яйцом, рубленая свинина в подливе, рубленая говядина в подливе, бобы с сосисками, бобы с фрикадельками, и - мой фаворит - ветчина с лимской фасолью. В поле вам приходилось есть одно и то же три-четыре раза в неделю. Всё приедалось. У большинства джи-ай было несколько блюд, которые они просто не могли переваривать, и больше никогда не стали бы есть почти при любых условиях. Многие парни приспособились поправлять еду соусом "Табаско" или другими непортящимися приправами из дома.
Ко времени приёма пищи чаще всего я был настолько голоден, что съел бы и задницу мула. Особенно справедливо это было для случаев, когда из-за суеты я не успевал поесть раз или два до того. В ветчине с лимской фасолью было больше жира, чем в остальных консервах, за что я их и любил. Чаще всего не было возможности остановиться, чтобы разогреть еду, и жир застывал слоем на поверхности. Не желая терять калории, я размешивал жир с ветчиной и фасолью и поедал содержимое банки холодным.
Помимо главных блюд в каждом ящике с пайками были и дополнительные. Различные комбинации маленьких баночек с фруктовым пирогом, ореховым рулетом, персиками, фруктовой смесью и грушами. Последние считались наиболее желанным блюдом. Ещё в пайках было много банок, содержащих более дешёвую и менее вкусную еду типа хлеба или крекеров. К ним, однако, полагались маленькие баночки желтого сырного соуса, арахисового масла или джема, чтобы выходило более съедобно. Эти добавки придавали пище некоторое разнообразие, но недостаточное для того , чтобы джи-ай не уставали есть одно и то же снова и снова. В конце концов многие солдаты начинали презрительно называть пайки "крысами".
Невероятно, на некоторых банках стояли даты времён Второй Мировой войны. Большая часть арахисового масла была 1942 года. Я не верил своим глазам. Еда четвертьвековой давности. Она была старше меня, но съедобной. Никто ей не отравился. Некоторые парни говорили, что у старых консервов появляется странный металлический привкус, особенно у жёлтого сырного соуса. Я не могу этого подтвердить. По-моему, соус был отличный. Я любил сыр во всех видах и при любых обстоятельствах так сильно, что ел бы и щебёнку, если залить её расплавленным чеддером.
Меня и специалиста 4-го класса Тома Джеймисона отправили дальше вперёд, примерно на сотню метров к небольшой возвышенности, чтобы устроить наблюдательный пост. Если рота не перемещалась в течение дня, мы иногда высылали двух парней наблюдать за обстановкой перед позициями роты. Это называлось "наблюдательный пост". Мы с религиозным упорством делали то же самое и ночью. Однако, поскольку эти двое не могли много увидеть в темноте, и только прислушивались к происходящему перед позициями, их называли "постом прослушивания", а не наблюдательным постом. Нам полагалось изображать экономную систему раннего предупреждения. Тем не менее, чтобы предупредить остальных в тот день мы должны были орать во всё горло или стрелять в воздух, потому что рацию нам не выдали, что для наблюдательного поста было странно.
... патруль из двух отделений выдвинулся на 6300 метров за периметр Лонг Бинь. Шарп поставил меня головным в моём отделении. Как заведено, головной имел возможность вооружиться обрезом дробовика. Это был "Винчестер" армейского образца, 12-го калибра, известный, как "траншейное ружьё", реликт времён Первой Мировой войны. Его ствол был слегка обрезан в угоду обстоятельствам. По логике, он получался чуть короче, чем М-16 и не мешал размахивать мачете. К тому же легче было застрелись кого-нибудь левой рукой, если правой вы прорубались сквозь заросли и наткнулись на противника.
Один раз наш взвод остановился, чтобы уничтожить самую гнусную мину-ловушку, что мне приходилось видеть. Она состояла из растяжки примерно в футе на землёй, которая тянулась к двум 60-мм миномётным минам, укреплённым на дереве на высоте примерно моего кадыка. Они были так скреплены, чтобы взорваться одновременно. Они могли бы разнести всё отделение. Взрывом запросто убило бы полдюжины наших. Несколько коротких веток с листьями были прицеплены к снарядам, чтобы скрыть их. Листья к этому времени высохли и пожелтели, отчего они стали выделяться на фоне зеленеющей окружающей растительности. Пожалуй, это и привлекло внимание нашего головного, Киркпатрика, к угрозе, и спасло всех нас.
Наш план состоял в проведении "клеверной" зачистки в зоне к востоку от Громовой дороги. "Клеверная" зачистка означала методику поиска, при которой мы разделялись на четыре группы и начинали с воображаемой середины четырёхлистного клевера. Затем каждая группа шла или ехала по краю одного из четырёх листиков, пока мы все не встречались в исходной точке. Так можно было разделить силы и прочесать большую территорию за меньшее время, причем группы не будут сильно удаляться друг от друга на случай, если одна из них встретит противника
... с трудом верилось, что наши разведчики могут заранее узнать, когда и где произойдёт внезапная атака. Мы слушали со здоровым скептицизмом, полагая, что ВК непостижимы и задаваясь вопросом, как наши парни из G-2 вообще могут надеяться узнать их замыслы. Кроме того, мы все считали службу G-2 сборищем кабинетных астрологов, которые проводили время, попивая "Май Тай" в сайгонском "Хилтоне" и втыкая разноцветные булавки в карты, чтобы генералы всё время были счастливы.
... некоторые заметили, что с нами нет сержанта Конклина. Его не было ни на одном из грузовиков в нашей утренней поездке в зону Рино. В последние несколько дней в Лай Кхе Конклин высказывался, что это его последняя операция. Он не хотел выходить в поле на патрулирование ни при каких обстоятельствах. Находясь на полпути к двадцатилетней выслуге, он собирался поставить всё на карту и принять наказание, если бы мы вернулись с задания до окончания его командировки. Ему оставалось девять дней во Вьетнаме, и его одолевала тревога, что его убьют прежде, чем он успеет уехать домой. По этой причине он сам себя завязал в такой психологический узел, что больше не мог действовать, как солдат. Конклин страдал от того, что мы все называли "дембельской лихорадкой", состояние, которое следовало бы рассматривать, как bona fide психическое расстройство. Оно бывало у многих парней. Ближе к концу командировки во Вьетнам, их одолевало внутреннее стремление любой ценой уберечь свою драгоценную жизнь, за которую они бились весь долгий год.
В самом начале взвод Конклина был почти полностью уничтожен в Лок Нинь, Теперь Конклин стал, как говорится, "таким коротким, что мог бы спрыгнуть с десятицентовой монетки", и был убеждён, что его подстрелят, если он ещё раз выйдет в поле. Нам до Конклина дела не было. Однако Фэйрмен, "лайфер", просто пылал злобой, когда речь заходила об отказе выходить на задание. Разговор был коротким. До тех пор, пока Конклин не отказался куда-либо выходить с ротой, ни Фэйрмена, ни кого-либо ещё он особо не интересовал. Ну что же, время пришло. Конклин был убеждён, что в ближайшие девять дней взвод вляпается в горячее дерьмо, и отказался присоединиться к колонне.
Пока мы стояли в Фу Лой, сержант Конклин объяснял свой поступок какому-то военному совету. Всё было совершенно ясно и решение по делу было вынесено с поразительной скоростью. Фэйрмен улыбался, когда узнал об этом. Его голос, казалось, сочился радостью, которую он и не пытался скрывать, излагая нам, что специалист 4-го класса, уже не сержант, Конклин, останется в Лай Кхе до окончания своей командировки и лишится зарплаты за несколько месяцев. К счастью, Фэйрмен не участвовал в судебной процедуре. Он бы попытался устроить Конклину участь Эдди Словика.
Наказание выглядело заурядным, но только на вид. Конклину могли не продлить контракт с армией, и он увидел бы, как многие годы стремления к пенсии смываются в унитаз. Однако же, приговор содержал немалую долю милосердия, что отражало дух времени. В предыдущих войнах трусость обеспечила бы ему билет в Ливенворт. В любом случае, никто из тех, кого я знаю, не был особенно близок с Конклином, так что мы быстро забыли про этот случай без обсуждения.
Командование не желало, чтобы личный состав, готовящийся отправляться домой, погибал в последние минуты. Это слишком тяжело отразилось бы на моральном состоянии роты. Нам нужны были истории о выживании, чтобы они служили нам источником надежды. Если он справился, справимся и мы. Тоже самое было и с обладателями Медали за Храбрость. Они были героями, и их следовало беречь. Стоило получить медаль, при условии, что не посмертно, и вас либо переводили в тыл, либо отправляли домой для безопасности, так же, как в Корее и во Вторую Мировую войну. Шансы Конклина получить разрешение оставаться в тылу на последние несколько недель командировки были бы выше, пожалуй, даже неплохими, если бы он относился к ситуации спокойно и не вонял о ней на людях.
Моим обычаем до той поры, было вставлять в магазин каждый пятый патрон трассирующий. Моя логика заключалась в том, что в лентах для М-60 каждый пятый патрон был трассером. Такими их присылали, нравится вам или нет. Кроме того, стрелять трассирующими пулями было весело, и придавало мне ощущение силы. Теперь я думал по-другому. Трассирующие пули были хороши для лётчиков-истребителей времён Второй Мировой войны. Они пригодились бы для отдалённых целей, при хорошей видимости, когда вы не можете понять, насколько близко к цели ложатся ваши выстрелы. Но в джунглях они мне особо не помогали. Однако же, они указывали моей предполагаемой цели, откуда я стреляю, и выдавали мою позицию. Видимо, ВК не использовали столько трассеров, сколько мы, не потому что не могли позволить себе такую роскошь, а потому что уже давно поняли то же самое. Так или иначе, я решил теперь и в дальнейшем запасать только обычные патроны.
Впрочем, ни при каких обстоятельствах я не отказался бы от особого магазина, который я носил в рюкзаке. Он был доверху полон не чем иным, как трассерами. Я называл их "лучами смерти" и использовал, только когда у нас были учебные стрельбы на периметре. Они стреляли, как космические лучевые пушки из "Войны миров". Это было реально круто, даже несмотря на то, что они загрязняли внутреннюю поверхность ствола какой-то гадостью. Все трассеры, что я днём ранее видел вылетающими из вражеского лагеря, были красными. Я начинал думать, что история о том, что противник использует зелёные трассеры, оказалась очередной легендой джунглей. За время службы я видел сто миллиардов трассеров, выпущенных в обоих направлениях, и ни разу не увидел зелёного.
Мы все слышали одну легенду джунглей насчёт того, что артиллеристы от скуки делают открывалкой дырки в банке из-под пайка, а затем присобачивают её на нос 105-мм снаряда. Якобы от этого снаряд в полёте визжит, словно ирландская ведьма-банши, извещая всякого на земле, что он сейчас умрёт. Теоретически, артиллеристы думали, что это очень весело. Эта забава также снижала точность выстрелов. Однако же, ни один из двух упавших поблизости от нас снарядов не звучал как-то необычно, как если бы их доработали перед запуском.