Ссылка на полный текст: ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА --[ Мемуары ]-- Ряжских A. A. Оглянись назад и посмотри вперед. Записки военного инженера
Навигация:
О чём эта книга
Одесское ордена Ленина имени Михаила Васильевича Фрунзе артиллерийское училище большой мощности
Перевод в Ростовское училище
77-я инженерная бригада Резерва Верховного главнокомандования и опыт ремонта баков ракеты Р-1
Нужно ли протирать пусковую установку дизельным топливом?
Проверка 77-й инженерной бригады
Оценка боеготовности батареи 77-й инженерной бригады
Допуск к пускам на полигоне
Стенд в Загорске, знакомство с С.П. Королёвым
Обучение стартовой команды на заводе в Подлипках, знакомство с Пилюгиным Н.А, Лакузо Н.М., Григорьянц Р.М., Дорофеевым Б.А.
Формирование боевого расчёта для пусков МБР Р-7
Первые пуски МБР Р-7. Пятый научно-исследовательский испытательный полигон (Тюра-Там)
Опасности работы с жидким кислородом
Порядок на старте
Неоднозначность С.П. Королёва
Воспоминания испытателя В.Г. Соколова о работе на Байконуре
Воспоминания испытателя В.Н. Крылова о главном конструкторе, военных испытателях и ракете Р-9А
Важность анализа в работе испытателей
Назначение А.А. Ряжских заместителем командира по ракетному вооружению на 31-ю площадку (69-я боевая стартовая станция)
Воспоминания Лукьянова Александра Николаевича о работе на 31-й площадке
Воспоминания Лагойко Льва Григорьевича о драматических и комических событий при запусках МБР на 31-й площадке
Влияние окурка на дальность полёта МБР Р-7А
Управление главного инженера Ракетных войск стратегического назначения
Разработка системы проведения регламентов ракетного вооружения
Система контроля и безопасности для РВСН
Аварийные ситуации
О заместителе главнокомандующего Ракетными войсками по эксплуатации генерал-полковнике Николае Федоровиче Червякове
Назначение А.А. Ряжского на должность главного инженера в 31-ую Оренбургскую ракетную армию
Задачи управления главного инженера ракетной армии
Возврат 22 ракет Р-36 из Карталинской дивизии на завод «Южмаш»
Об опыте армейских инженеров
Начальник первого управления Главного управления эксплуатации (ГУЭРВ)
Низкая автоматизация процессов устранения неис¬правностей в ходе боевого дежурства
Возгорание батарей унифицированного командного пункта в Первомайской дивизии Винницкой армии
Анализ отказа открытия защитной крышки шахты при пуске ракеты УР-100Н УТТХ
Запрет пуска после необратимых операций по подрыву пиромембран на ракете
Взрыв ракеты УР-100 во время проведения регламентов на шахтной установке Пермской дивизии
Взрыв ракеты УР-100 во время проведения регламентов на шахтной установке Красноярской дивизии
Опрокидывание пусковых установок комплекса РСД-10 «Пионер»
Рискованный эксперимент для поиска неисправности системы прицеливания РСД-10 «Пионер»
Главное управление ракетного вооружения (ГУРВО)
Проблемы с системой боевого управления «Сигнал-А»
Проблемы 1990-ых годов: повышение стойкости ракет, высокоточное оружие, развал внутрисоюзной кооперации
Одиночные старты («ОС»)
Электролитическая коррозия ИМС 564-й серии в блоках системы управления «Сигнал-А»
Создание литиевых батарей для для ракетного комплекса «Тополь-М»

О чём эта книга

Материал для воспоминаний мне дала жизнь, проведя по всем ступеням инженерной деятельности: 77-я бригада РВГК, полигон, ракетная армия, ГУЭРВ, ГУРВО. А это войсковой опыт, испытательная работа, эксплуатация всех находящихся в группировке боевых ракетных комплексов, разработка (17 БРК), отработка и серийное изготовление ракетного оружия, работа с промышленностью, КБ, наукой, отраслевыми министерствами, Генеральным штабом.
Видимо, это представит (смею надеяться) определенный интерес для широкого круга инженерной общественности и читателей, интересующихся историей Вооруженных сил и Ракетных войск. Особо надо отметить роль ГУРВО, ее офицеров, «неизвестного корпуса» военпредов, о которых недостаточно (а в общем-то ничего) не говорилось и не писалось до сих пор.

Прошу не думать, что эти мемуары я посвятил себе. Нет и еще раз нет. Я обязан был оставить свои воспоминания об инженерах нашего поколения, которые участвовали в разработке, отработке, эксплуатации, научно-исследовательской и опытно-констукторской работе, направленной на создание группировки РВСН.

Одесское ордена Ленина имени Михаила Васильевича Фрунзе артиллерийское училище большой мощности

Физическая нагрузка была очень большой, и, надо сказать, спать приходилось очень мало. Распорядок дня выполнялся жестко. Например, положено порядка сорока минут спать после обеда. Старшина привел батарею курсантов — «Отбой». Только легли, мгновенно засыпаем, а через три-четыре минуты — «Подъем, на разгрузку угля». Поднимаемся, ворчим, про себя, конечно, и идем разгружать уголь. А его очень много, там потрудиться надо очень здорово. Все испачканные-перепачканные, и наше новое хлопчатобумажное обмундирование, естественно, вы-мазано углем. Чистимся, приводим себя в порядок.
Самоподготовка, тренажи — все это отработано до автоматизма.
Довольно часто, где-то часа в четыре утра, подъем и марш-бросок 10-15 километров. И так, сколько я помню, весь первый курс — это колоссальное физическое напряжение. Еще помню непреходящее чувство голода. Столы в столовой были на четверых человек, бачки с первым и вторым: все «пролетало», по-моему, очень быстро и жевать долго не приходилось.
Артиллерийское дело нам преподавали офицеры (майоры, подполковник) —асы, знающие свою специальность в совершенстве. Я помню подтянутого интеллигентного вида преподавателя подполковника Алек-сеенко, который проводил у нас занятия строго, четко и не допускал ни одного лишнего слова. Таблицы стрельбы он знал, прямо скажу, наизусть, ответы требовал формулировать четко, без всяких лишних слов. Своим примером поведения, знаниями он формировал у нас облик будущего офицера. За это мы его глубоко уважали.
Я не помню ни одного преподавателя, который бы не знал отлично своего дела.
Военно-инженерную подготовку нам преподавал один полковник. Сколько было ему лет, трудно сказать, но мы знали, что он был еще офицером царской армии, военный человек до мозга костей.

Очень часто проводились выезды с орудиями в поле. Я так понимаю, нас приучали к повседневной жизни армии. Особенно мне запомнились зимние выезды. Нельзя сказать, что в Одессе была очень суровая зима, насколько я помню, 10-12 градусов, не больше, но зато с ветром, который продувал нас до костей. Одежда в общем-то была не ахти какая: шинель, х/б, теплое белье, кирзовые сапоги, портянки, а если есть, то и носки. Продувало нас насквозь, как через решето. Орудия большие, калибра 152-203 миллиметра. Окапывать их — это очень большой, титанический труд. Представьте себе, земля замерзла, на взвод точно по расчету положенное количество лопат, ломов, кирок-мотыг. И вот долбишь ломом эту мерзлую землю, а она никак не поддается. Я заметил, что у старших курсов были специальные клинья. Они разжигали костер, затем клиньями, как лед, вырубали эту мерзлую землю, слегка распаренную кострами, а дальше уже копали лопатами, кирками, ломами. И окоп они выкапывали быстрее, чем мы, первокурсники, с нашей 152 или 122-миллиметровой пушкой. Естественно, их опыт мы перенимали быстро.
Кровавые мозоли на руках и страшное чувство голода — вот что я помню. Приходим в столовую, повара, пожилые люди 50-60 лет, смотрят на нас по-отцовски сожалеюще и дают добавку. Распарившись, наевшись, засыпали тут же за столом. На учениях все время меняли позиции — наступление, перемещения и опять рытье окопов, и так весь выезд, который длился несколько суток. Я помню, у нас были каски, кавалерийские карабины образца 1943 года, пушки, быстроходные американские тягачи GMC. Возвращались домой всем дивизионом, и нам, правда, сразу же давали отдохнуть.
На летних выездах в лагеря тактические учения были очень насыщенными. Расчет — семь человек, 100-миллиметровая пушка весит больше тонны. Только окопаемся, подготовимся к стрельбе — команда: «Сменить позиции». Подскакивает тягач, цепляет орудие, несколько километров бросок — и опять окапываемся. Только расположились, сориентировались на местности — команда: «Сменить позиции». И так, до пяти-шести раз, менялись позиции. Вымотавшись до основания, опять снимаемся и переезжаем на другое место. Вдруг в ходе движения команда: «Стой. Танки слева. Тягачи в укрытие»... Каждому давался постромок — так он, по-моему, назывался, — и, ухватившись за них, мы, семь человек, выкатываем на исходные позиции эту пушку. Пот катится градом, очень тяже-ло, уже и воздуха не хватает. Но это еще не все, раздается команда «Газы», значит, надеваешь противогаз. Упаси бог схитрить, отсоединить коробку, а такие попытки были; если преподаватель увидит, позора потом не оберешься. И вот мы тянем эту пушку в противогазах. Уже на четвереньках, сил никаких нет, но «сачкануть» никто не может. Как ты «сачканешь»? Слева и справа тянут кто как может. Когда преподаватель, а это обычно командир взвода, видит, что номера расчетов уже просто падают, потому что сил никаких нет, дается команда «Отбой». Я это говорю потому, что курсант уже первого курса познает тяжесть труда солдата. Прежде всего он должен уметь работать за любой номер расчета и, конечно, иметь большую физическую выучку, стойко переносить все тяготы солдатской службы. Училище давало возможность сполна хлебнуть солдатской жизни.

К концу летних лагерей первый курс проводит стрельбы в качестве расчетов артиллерийских систем на выпускных экзаменах старшекурсников. Это, конечно, зрелище очень интересное, когда ты быстро и четко наводишь орудие по командам выпускников. От этого выстрела зависела выпускная оценка будущего лейтенанта. Мы старались, конечно, не за страх, а за совесть и, как правило, стреляли на «отлично».

Перевод в Ростовское училище

Начало моего инженерного воспитания и обучения было курьезным. В Ростов мы приехали где-то рано утром. Нас встретили и на автобусе отвезли в училище. В вестибюле первого этажа собралось около ста пятидесяти—двухсот человек. Над лестницей, ведущей на второй этаж, висел плакат «Привет новому отряду инженеров!».
На лестнице стоял генерал-лейтенант, как позже мы узнали, И.М. Пырский, который обратился к нам:
—Вы прибыли в училище. Из вас будут готовить инженеров. Наше училище имеет номер войсковой части... и т.д.
После этих слов среди нас послышался ропот. Дело в том, что среди находящихся на первом этаже курсантов многие были в белых погонах —это признак технического училища, в очках, пенсне. Среди нашей группы курсантов строевых училищ раздались возгласы:
—Братцы, куда же мы попали! Смотрите, это же троцкисты.
Это вызвало громкий смех. Начальник училища генерал И.М. Пырский призвал нас к порядку, пожелал нам успешного обучения и, простившись с нами, поднялся на второй этаж.
Среди большой группы курсантов строевых училищ многие находились на втором курсе ускоренного выпуска. Из них за два года готовили лейтенантов, которые в 1952 году должны были стать уже офицерами. Поэтому многие не захотели быть инженерами и подали рапорт об отчислении из училища.

Несколько слов о самом училище. Дело в том, что до нашего приезда здесь обучались курсанты Ростовского артиллерийского училища (РАУ). Целая группа их, несколько взводов, может быть, даже батарей, еще не успели покинуть территорию нашего городка и ходили, присматриваясь к нам. Училище представляло собой жалкое зрелище. Разрушенные, взорванные, не восстановленные после войны здания, в том числе, по-моему, и здание клуба. Целыми остались несколько зданий, приспособленных для проживания и обучения. Это четыре казармы, мастерские и большой учебный корпус, в котором были расположены аудитории для проведения занятий.

Постоянного преподавательского состава, как я помню, не было. Преподавателей приглашали из Ростовского института инженеров железнодорожного транспорта, который располагался не так уж далеко от училища. Привлекались преподаватели и из других высших учебных гражданских заведений и университета.
Загрузили нас максимально. Днем мы занимались в стенах своего училища с преподавателями, которые приезжали из города, так как мы располагались за городом. Вечером занимались в учебных корпусах на производственной базе Института инженеров железнодорожного транспорта. Хочу сказать, что преподаватели были очень сильные, давали нам материал очень хорошо и относились к нам исключительно внимательно.

Мы были первыми — первый набор, которому предстояло освоить свои специальности, первый факультет, на котором мы были сразу на втором курсе. На факультете готовили инженеров-механиков. Почему сразу на второй курс? Нам был засчитан курс военной подготовки (один год) в Одесском училище.

В 1953 году летом мы отбыли на войсковую стажировку в бригаду генерала В.Н. Иванова, расположенную в поселке Медведь. Впервые увидели реальную жизнь офицеров, солдат, сержантов инженерной бригады, вооруженной ракетами Р-1 и Р-2. Бригада эта была самая первая, и должен сказать, что впечатление было не очень хорошим. Тяжелая жизнь, неустроенность.

Разговаривая с офицерами, я обращал внимание на их лица, на их обмундирование, на их опрятность, на отношения между собой и к личному составу. Видно было, что на офицерах очень тяжело отражается эта серьезная бытовая неустроенность. Да, много строилось, вроде есть все необходимое: столовая, казармы, хотя жили еще в палатках. Но многомесячное пребывание в лагере в отрыве от семьи или вместе с семьей в лагере —это, конечно, было очень неприглядно. Но с точки зрения обучения, понятия технологических процессов подготовки и проведения пусков на технической и стартовой позициях было очень полезно. В бригаде три дивизиона, в каждом две стартовые батареи с технической позицией. Мы могли судить обо всех этапах подготовки и очень много получили полезного. С этой точки зрения, конечно, трудно переоценить полученную пользу.

В этом же году мы были на заводской стажировке в Днепропетровске на Южном машиностроительном заводе. Разместили нас недалеко от завода, по-моему, там были пионерские лагеря, где выделили помещение и поставили нам койки. Мы народ, привыкший ко всему. Тумбочка есть, спать есть где, и столовая была для нас организована, а все остальное нас уже мало интересовало, мы были уже офицерами. Ходили пешком через парк, там минут 15-20 ходу — и мы на заводе. Стажировка на заводе была интересной, поучительной и необходимой для будущих инженеров. Мы были на стенде прожигов двигателей ракеты Р-1, в сборочном цехе, могли все пощупать, поговорить с рабочими, посмотреть техническую и эксплуатационную документацию, почитать технические условия, понаблюдать процесс работы ОТК, военной приемки, выявление и устранение недостатков в технологическом процессе. Считаю, что это очень и очень помогло нам в инженерном понимании основ устройства производства и проведения технологических процессов на заводе «Южмаш».
К нам часто приходил районный инженер завода, наверное, он отвечал за это дело. По-моему, это был подполковник Соколов, имя и отчество я, конечно, запамятовал. Несмотря на то что был загружен сверх головы, он находил для нас время, спрашивал, чем нам помочь, что показать, просил высказывать свои пожелания. Мы попросили его, в частности, чтобы ведущие военпреды рассказали нам на каждом из своих участков особенности технологического процесса: что трудно, что идет хорошо, какие есть рекламации из войск, как на них реагирует завод — и показать их. Все это было добросовестно сделано, и мы с чувством большой признательности вспоминаем эту очень полезную для нас стажировку на заводе. Директором, по-моему, был Леонид Васильевич Смирнов, будущий председатель Военно-промышленной комиссии при Совете Министров СССР, заместитель председателя правительства.

77-я инженерная бригада Резерва Верховного главнокомандования и опыт ремонта баков ракеты Р-1

Я окончил первый факультет (инженер-механик), а был назначен начальником электроогневого отделения. Конечно же, разница есть. Что мне помогло, а может быть, и способствовало этому назначению, так это моя работа по дипломному проекту, в котором я занимался электрикой. Тем не менее, дело-то для меня было практически новое. В принципе все знал: машину управления, бензоагрегаты, пульт автономных испытаний, кабельную сеть, эквивалент борта, все это было понятно. Но, тем не менее, начальником электроогневого отделения я не работал, а практику мы проходили как двигателисты. В отделении было три офицера-техника, а также семнадцать солдат и сержантов.

Как жили офицеры? По-всякому, в свободное время и выпивали, причем частенько. Этому способствовало и наличие большого количества спирта. Пусковой бачок ракеты Р-1 заполнялся чистым спиртом, и прожиги проводили на нем. Умельцы приспособились его разбавлять и как-то делать экономию. Литр спирта — это два литра водки, а он был везде. Солдаты тоже этим баловались, потому что не было никакой возможности уберечься.

У меня стало правилом осматривать все оборудование, чтобы солдаты спирт не утащили. Я думаю: где же они могут прятать его? В машине управления, которая была у меня, старший лейтенант Шиляев не позволит этого сделать. Машину ЗИП я осматривал сам — бензоагрегат и мотор-генератор на колесах, там спрятать негде. Была у нас внештатная осветительная машина, где хранились киловатные лампочки. У меня закралось подозрение, может быть, в ней и прячут спирт. Заходишь, спиртом разит, но ничего обнаружить не удавалось. Открываю ящик: лампы как лампы, стоят цоколем вверх. Нет там ничего, а некоторые солдаты ходят красненькими. Я сержанту говорю (хороший сержант был): —Слушай, ведь до ЧП дойдет, погибнут люди.
—Товарищ лейтенант, ищите в осветительной машине. Все следы ведут туда. .
Он честный был сержант, настоящий.
Открываю опять машину, смотрю на один цоколь, а он как будто оторван, а лампа-то киловаттная. Вытаскиваю ее за цоколь, а там спирт залит по самый срез. Смотришь, белая и белая, прозрачная, чистая. Там, считай, пол канистры спирта залить можно, лампы-то большие, считай, по литру, а лампочек много, пятнадцать-двадцать, и они все полнехонькие спиртом. Конечно, мы это пресекли, лампочки заменили, опечатывать стали, но тем не менее. Все равно спирт лился рекой, и фляжку налить труда никакого не составляло. Кстати, после завершения каждого прожига и тактико-специальных учений с имитацией пуска все начальники отделения собирались в машине и выпивали по два-три глотка спирта. Это было, так сказать, традицией. Мне тоже не всегда удавалось ее избежать, так как начинали всегда с начальника электроогневого отделения. Дают большой соленый огурец — выпиваешь и этим огурцом закусываешь.

Не обходилось, конечно, и без неприятностей. Привезли новую ракету Р-1 (8А11), и шли испытания с заправкой горючим и окислителем. Закончив испытания, стали сливать горючее. Сначала сливается окислитель, а потом горючее. А вверху в подголовном отсеке находятся баллоны со сжатым воздухом, в полете производится наддув бака, чтобы не было кавитации в турбонасосном агрегате. Горючее сливается медленно, и специально назначенный солдат следит за сливом и регулярно докладывает:
—Спирт идет, течи нет.
Только я отвернулся от пульта, а мой техник, старший лейтенант Хлебников, подошел и с пульта включил тумблер «Наддув». Ему показалось, что слив идет медленно, а он куда-то спешил, да еще и выпивоха был. При этом дренажи закрылись, а вместо наддува (баллоны были разряжены) в баке горючего образовалось разрежение. Пульт все-таки большой, там сразу-то и не увидишь. Вдруг — трах-бабах,баки начали деформироваться и сжиматься. У меня хватило знаний, и я быстро открыл дренажи, смятие баков новой ракеты прекратилось, но вид у нее был ужас-ный. Еще несколько секунд — и баки смялись бы до такой степени, что головная часть, весившая больше тонны, перевесила и ракета упала бы со стола. Каких-то секунд не хватило до такого критического состояния. Что я испытал, передать не могу.
Тут же стояли командир бригады Е.В. Бойчук и главный инженер Е.П. Шумилов. Что делать? Разбираться нечего, все, что произошло, — на виду. Хлебникова за самоуправство серьезно наказали, а что мы ему наговорили, повторять не буду. О какой дисциплине этого офицера может идти речь? Неприятный разговор был у меня с ним, а потом его куда-то убрали, так как он сильно пил.
Ракету потихоньку сняли со стола, а она, новенькая учебная ракета, только пришла с завода. Что с ней делать?
Если читатель помнит, я в качестве дипломного проекта использовал ракету, в которой предлагал отменить некоторые операции по опрессовке баков. Для этого производил расчеты бака на разрушение и знал все допуски. При давлении в баке, по-моему, около пяти-шести атмосфер бак разрушался.

Теперь вопрос: а как быть с этой ракетой? Я подошел к командиру бригады и предложил:
—Товарищ полковник, предлагаю наддуть бак горючего до двух атмосфер, с тем чтобы немного его раздуть. Материал имеет какую-то упругость, когда мы давление снимем, бак сядет на место и уменьшит помятость ракеты.

Составил план и утром в присутствии Шумилова доложил командиру бригады. Шумилов молчал, но всем своим видом выказывал неодобрение. Я понимал, что если мы перенаддуем бак выше предела текучести, то разрушим его, и это будет позорищем. Командир бригады разрешил, и мы начали наддувать бак ракеты. Распрямляясь под внутренним давлением, он стал очень громко «стрелять» и принял нормальный вид. Но этого же мало — как только сбросишь давление, вмятины появятся вновь, хотя и в значительно меньшем размере. Значит, надо поднимать давление, то есть где-то до трех атмосфер, а это уже выше давления опрессовки. Давление опрессовки все знают, а Шумилов меня прямо за руки хватает. У манометра деления мелкие: я даю десятку, делаю выдержку, затем опять добавляю одну десятую атмосферы сверх того, что идет на опрессовку по инструкции. Добавил две десятки. Я ощупал рукой стенки бака — они стали чуть-чуть выпуклее прежнего уровня. Принял решение стравить давление воздуха до полутора атмосфер и опять наддуть. И так пять или шесть раз, ожидая при этом, что растяжение баков при надцуве после его снятия вернет его в первоначальное состояние. Стало получаться. Шумилов опять меня за руку хватает. Я говорю:
—Товарищ полковник, или вы остановите работы, или сами становитесь.
Бойчук подошел:
—Евгений Павлович, отойдите или действительно сами командуйте.
Главный инженер отошел, а я наддул еще до 2,8-2,9 атмосферы. Дальше уже не рискнул: опасно. Такое давление не страшно для нормального неповрежденного бака, а как себя поведет поврежденный, я знать не мог. В общем-то на три четверти вогнутости баков выровнялись. Доложил командиру бригады:
—Товарищ полковник, с таким давлением (2,9 атмосферы) будем держать баки восемь-десять часов, непрерывно наблюдая за их состоянием.
— О,правильно. Оставайся и десять часов наблюдай. А можно ли их так держать?
—Мы держали и больше.
—Давай.
Кто-то там еще остался. Короче говоря, продержали баки под давлением восемь или десять часов, я уже сейчас не помню, и достаточно хорошо их выправили. Благодарности не получил, конечно, потому что это вина моего офицера, но тем не менее удовлетворение у меня было. Перешагнул через собственную нерешительность, а за моими действиями наблюдали все сбежавшиеся офицеры.

Нужно ли протирать пусковую установку дизельным топливом?

Хотелось бы несколько слов сказать об эксплуатации пусковых установок. Эксплуатацией, в том смысле, как мы сейчас ее понимаем, там и не пахло. Были паркохозяйственные дни, каждую неделю протирали пыль и все смазывали. При выездах, конечно, надо было мыть машину, приводить в порядок, с автотехникой все ясно. В спецчасти в основном меняли масло, но больше отмывали от грязи и пыли.
И вдруг проверка из Москвы. По бригаде, дивизионам, батареям поползли слухи: вот опять едет этот полковник Л.Г. Зубченко.
Полковник Зубченко наводил страх на всех. Я не знал, кто он такой и почему его так боятся. Тройка у него считалась почти отличной оценкой, но, как правило, он ставил только двойки.
Стали готовиться и мы. Солдаты предложили соляркой протереть всю технику, чтобы блестела при осмотре. Я тоже решил сделать подобное, опыта-то нет, и говорю сержанту Корюкову:
—Доставай-ка баночки с соляркой, мы тоже все протрем.
У меня был солдат Самовар Василий Клементьевич, как сейчас помню, 1933 года рождения. Он был старше других, серьезный, солидный, уже семейный человек:
—Товарищ лейтенант, делать этого нельзя.
—Почему?
—Вы посмотрите, протерли, а тут же везде песок. Стоит пройти, как все это покроется пылью. Мы уйдем, пыль сядет, попадет внутрь агрегатов, не все же герметично. Вот на этом и «горят» люди.
Этот полковник Зубченко открывает, скажем, отсек мотор-генератора и смотрит внутри с фонариком, а там все, что вчера блестело, с утра покрыто слоем пыли. Полковник Зубченко, конечно, все это видит и оценивает состояние техники соответственно (он и произносил-то не «грязь», а «гразь»...).
Неразговорчивый был, неподкупный и неумолимый, его ничем соблазнить было нельзя. Вот так мне передали.
Мы насухо все протерли, не смазывая соляркой; более того, все чехлами накрыли, чтобы пыль внутрь не попала.
Наутро из Москвы приехал полковник Зубченко с офицерами. Мы заняли свою стартовую позицию, подняли ракету, все у нас сработало. Полковник Зубченко начал осматривать технику. К нам он пришел из соседней батареи капитана А.И. Нестеренко, где поставил двойку, потому что на протертую соляркой поверхность села пыль, и не только сверху, это понятно, а и внутри. У нас же ни пылинки, ни соринки — ничего не было. Он даже хуже себя повел:
—Как же так? Это что такое? Что вы сделали?
И заставил нас проверять наземную кабельную сеть эквивалентом борта (ЭБС), чего мы не ожидали. Она проверялась имитаторами борта ракеты, включая все цепи, изоляцию, токопрохождение. Проверка по тем временам сложная и объемная. Мы работали с Р-1, а была еще и ракета Р-2 (8Ж38). Инструкция очень объемная, и было одно тонкое место, переход с «единички» на 8Ж38, где, как правило, случались заминки. Подхожу к этому пункту инструкции и по телефону передаю команды в машину управления Шиляеву, который работал на пульте управления. (Я работаю на приборе ЭБС.) Шиляев говорит, что сейчас будет этот переход. Смотрю краешком глаза на полковника Зубченко, а он этого перехода и не знает и вообще судит о правильности проверки по твердости команд, которые идут. Как заминка, он сразу ухватывает, и ухватывает довольно быстро. Но заминок нет, все идет четко, а он вроде бы и не втыкается в это дело.
Все прошло нормально, но мы получили тройку. За что, не знаю. Техника была чистая, от хранилищ до позиции буквально метров пятьсот-шестьсот максимум, дорога была укатана, пыли большой не было, мы потихоньку везли, так что все было нормально. Я понял, что этот полковник техники-то не знает. Схема его проверки — раскрывает щиты, смотрит монтаж и ищет пыль, а там ее обязательно найдешь. По-моему, ему это до-ставляло какую-то радость. Еще любил смотреть ЗИП. За малейшую неукомплектованность спрос был строгий. Если чего-то нет, должно быть восполнено и т.д. Вот по этим позициям он и шел, а на машине можно всегда найти недостатки: грязь в протекторах, снизу прихватило что-то, может быть, даже ржавчина есть. Проехал, через день уже может быть ржавчина. Но нас, как говорится, бог миловал, ничего он не нашел. Поблагодарил этого солдата, Самовара.

Проверка 77-й инженерной бригады

На зачеты вывешивали большие электросхемы и пневмосхемы, и по ним инженеры с Капьярского полигона и из Москвы пытали нас с пристрастием. Из принимавших зачеты я никого не знал, но вопросы не были для меня трудными, обыкновенные рабочие вопросы: как работает вот этот узел, вот этот, как срабатывает вот этот клапан, вот этот, какие нормативы. Отвечал без напряга, спокойно, потому что трудностей при ответе не было. Мне почему-то поставили четверку. Бог с ними, четверка тоже хорошо, главное, сдал. Зачеты принимали опытные инженеры. Они задавали иногда и такие вопросы:
—У вас такая-то неисправность, что будете делать?
Это уже, так сказать, сверх схемы, тут надо уже знать, понимать физику явления и сразу ориентироваться. Не срабатывает вот то-то, такая картинка неисправности и ее причина. Причину надо было выяснить и рассказать о действиях по ее устранению. Я думал и находил ответы довольно быстро.
При проверке заходил в другие батареи своего дивизиона и в другой дивизион, спрашивал, какие неисправности были у них при электронепитаниях, при автономных испытаниях, при ЭБС. Собрал их все и анали-зировал. В дальнейшем мне это хорошо помогло.
По мере приобретения опыта стал думать немного вперед. По существу, по прожигам и учениям, которые проводились на учебной позиции в городке, никаких неожиданностей и трудностей для меня уже не было. Стал интересоваться, а как на выездах — ведь выезжают в определенный район, где ничего не подготовлено, и все надо делать, так сказать, с чистого листа: и проверять, и вымерять, и подъезжать, и окапываться. Беседовал с солдатами (они уже выезжали несколько раз с другими офицерами), думал о том, как необходимо укрывать технику от ядерного взрыва. У меня три машины и два прицепа, их надо окапывать. А зимой? Я ведь помню, как сам рыл, и знаю, что это такое — в зимнее время, к этому же нужно готовиться. Посоветовался с личным составом, что нам для этого нужно. Шиляев, оператор машины боевого управления, очень толковый офицер, предложил брать с собой клинья (клинья в артиллерии — известное дело). Клинья клиньями, но было еще одно предложение:
—А может, нам лемех найти?
У нас на каждой машине лебедка, если мы ее поставим на тормоза, заанкерим сзади, подцепим на крюк лебедки лемех, то можно будет им снять верхнюю промерзшую часть земли. Дальше все пойдет гораздо легче, а можно еще и ковш найти, но для этого надо все подготовить. Солдаты народ расторопный, достали два лемеха, нашли небольшой металлический ковш, и все это положили в машину в специальный ящик, то есть мы подготовились. Расписали обязанности каждого, кто и что должен делать —кто работает на машине боевого управления, кто на машине ЗИП, кто на прожекторной, кто на агрегатах. Прикинули время: как будем стопорить эти машины, кто будет смотреть и т.д., и даже нарисовали схему. Сформировали специальный расчет, взяли с собой подшивку газет (не забыли и про стенгазету), в общем, все детально продумали, прихватив большой чайник, хлеб, сахар и чай.

Буквально через неделю тревога: нас подняли, и на выезд. Куда, что — конечно, неизвестно, но у нас все было готово. Представляете, когда выдвигается дивизион (с точки зрения маскировки это все делалось ночью), то он вытягивается в длиннющую колонну. Мы ехали со скоростью не больше 10-20 км в час. Как сейчас помню, я в бронемашине (МУ-ЗМ), впереди меня компрессор идет — у него такие белые круги, светящиеся ночью. Бронелисты, прикрывающие ветровое стекло, опущены, боковины тоже закрыты броневой защитой, смотреть вперед можно только в триплексы. Нудная такая езда. Чтобы служба медом не казалась, все время команды: «Газы», «Атака слева», «Атака справа»; войсковой инженер бросал взрывпакеты и дымовые шашки. В триплекс и так ни черта не видно, а хи-мик еще задымление проводит, имитирующее газы. Вообще-то было очень тяжело, но что делать. Едешь в противогазе час, два, три — хоть и были молодые и здоровые, а дышать-то тяжело.

Приехали. Развернулись. Подняли-то нас, скажем, часов в девять-десять вечера, а прибыли мы на место только в четыре-пять часов утра. Теперь надо окапываться — что же ждать, все проинструктированы. Смотрю —командир батареи с офицерами разжег костер, воспоминаниями стали делиться, по-моему, и выпили они хорошо, и мясца поджарили (у каждого что-то есть с собой). Я же думаю: нет, этим мы не будем заниматься, потому что утром приедет командир бригады и будет проверять, как окопались. У нас уже и схема-то была привязана к местности (а это же все в лесу сосновом). Заанкерили свои машины, выдали трос лебедки, лемех подстыковали, сняли один слой грунта, второй, короче, через три-четыре часа сделали аппарели. Сантиметров тридцать-сорок снимешь, а там просто мягкая земля. Закопали все машины, раскинули масксети. Перед выездом специально пришел к войсковому инженеру и спросил:
—А как же насчет масксетей?
—А их никто не берет.
—Как никто? Мы берем.
—Бери.
И мы взяли масксети на все агрегаты. Растянули их, набросали туда елочек. Выпустили боевой листок — у нас специально агитатор там сидел, и у нас же электричество свое. Солдаты опять же подсказали, что можно попить чайку. В окопчике светло и тепло: вскипятили чай, с хлебцем перекусили.

Смотрю, никто нигде не окопался, зато всю ночь хорошо «посидели». Хорошо у костра, тепло, мороз был несильный, градусов семь-восемь, но тем не менее за ночь-то прошибает. Подкатывает на газике командир бригады, ему докладывает командир дивизиона. Начали осматривать: тот не окопался, этот не окопался.

Короче говоря, вернулись мы назад — я часы получил, а двоих солдат отправили в отпуск за успехи.

Оценка боеготовности батареи 77-й инженерной бригады

Могла ли батарея самостоятельно провести пуск? Что значит самостоятельно? А вот в любых условиях обстановки провести пуск? Думаю, что да, потому что никаких проблем не было, кроме расчета полетного задания, конечно. Данные для прицеливания, которые готовила батарея управления, тут, конечно, нужно было нам давать, а у нас никаких таких вопросов не было. Полетное задание, прицеливание мы должны были получить, а все остальное могли бы сделать сами. Наши заправщики сами бы и заправили, при наличии, конечно, цистерны кислорода, которую кто-то должен был нам доставить. Могли бы мы охранить себя от каких-то диверсионных групп? Да, могли. Народу у нас было достаточно. Все руководство, командиры дивизионов, командиры батарей, да и половина начальников отделений, — это люди, прошедшие войну. Тут никаких вопросов нет. Охранение — это был их конек, у них этому можно было только учиться. Готов ли был Владимир Григорьевич Козлов как специалист? Он представлял себе проводимые технологические процессы по подготовке к пуску ракеты, но в подготовку не вмешивался, в том числе и в электро-испытания. Однако последовательность и параллельность в работе всех отделений он понимал, чувствовал и умело обеспечивал. Батарею держал в руках. По природе своей был неразговорчивым, настойчивым, крепким, самолюбивым, и дисциплина в батарее была достаточно высокая.

Был у нас начальник отдела спецвооружения, подполковник. Хороший, заботливый человек, но ничего о нем сказать не могу. Он принимал все заявки на ветошь, краски, кисточки, масла всякие и занимался только этим. Я его помню только в этой роли. Не припомню, чтобы он проводил какие-то проверки техники, обучение, занятия по мерам безопасности. Эксплуатация там, в полном смысле этого слова, осуществлялась только по автомобильной части начальником автотракторной службы. Это был опытный специалист (подполковник, по-моему, он окончил ака-демию). Он со знанием дела заставлял нас проводить недельное, месячное, трехмесячное обслуживание техники по ресурсам наработки. Все это мы записывали в тетради (это я вел лично). Машины были ЗИСы, по тем временам новые, трехосные. Тяжелые они были, дубоватые, а ездили мы не так уж много, поэтому они больше стояли на подставках. Драили их больше, чем на них ездили. Но, тем не менее, эта часть решалась правильно, и спрос за качество был строгий.
Хорошие были хранилища, обширные, но деревянные — бывшие конюшни польского полка, там и стояла вся наша техника. Порядок в них был неплохой, все выкрашено, все блестело.
Таким образом, подводя итоги не только первым, но и последующим впечатлениям о бригаде, делаю вывод, что она как боевое соединение в общем-то была достаточно продуманно сформирована и подготовлена. До-стигалось это практической отработкой на комплексных занятиях и тренировках по имитации пусков с прожигом на учебных ракетах. Но живучесть дивизионов была очень низкой. Вспоминаю эту многокилометровую колонну движущихся машин дивизиона побатарейно. Лишившись двух-трех агрегатов, выходит из строя вся батарея. Выйдут из строя четыре такие машины, и дивизиона нет. В дивизионе были две огневые батареи и одна учебная ракета. Тренировки проводились непрерывно на одном из комплектов батареи — то на моем, то на соседском.

Я был двигателистом — значит, надо было очень хорошо знать электрику, и в этом я несколько преуспел. Двигатель — это моя основная профессия, а по стартовому прицеливанию, траектории полета, расчету полетного задания нам давали азы, но я старался вникнуть во все это сам. В общем, в комплексе, прилично все знал и понимал. Может быть, я не мог бы провести заправку, для этого нужно знать уже каждого человека, чтобы ею руководить, но, в принципе, и это мог сделать, потому что там много механических операций. Техника безопасности при использовании кислорода — это серьезная вещь. По моим наблюдениям, на Р-1, Р-2, по сравнению с «семеркой», «девяткой», все было попроще, и отношение к технике безопасности тоже — а напрасно, это дело очень серьезное. К счастью, никаких происшествий не было.

Работать на пусковой установке с ракетой или на электроиспытаниях — проблем нет. Однако завязки в цепях при испытаниях, стыковка систем предполагали доработку, совершенствование моих знаний (в частности по электрорадиотехнике). Я накупил книг, и мне пришлось еще раз, уже более глубоко, изучать именно эти вопросы. Надо сказать, что получилось неплохо. Особенно я почувствовал недостатки своей подготовки как электрика, когда начал преподавать солдатам электротехнику. Понимаете, так, на пальцах, не расскажешь — надо рассказать физику явления, физические процессы, с тем чтобы солдат понял их глубину. Поняв основы, он всегда будет хорошо подкован и грамотно разберется в своих вопросах. Солдаты у нас были очень хорошие, но только один был с девятью классами образования (Сахаров из Свердловска), а у остальных — 5,6, 7 классов и не более. Но подготовлены они были хорошо, потому что ответственность серьезная: техника все-таки элитная, ракетная, это заставляло солдат относиться к своему уровню подготовки очень требовательно. Они понимали, что должны соответствовать этой должности, и учились добросовестно. Да и офицеры тоже. А я вот испытывал некоторые трудности (повторяю, не по работе, а по глубине знаний). Надо было очень хорошо понимать теорию автоматического регулирования, так как, по существу, система управления на «единичке» и на «двойке» построена на этих принципах. Надо было понимать все процессы: как появляется вибрация, как появляются колебательные процессы, связанные с работой рулевых машин, автомата стабилизации, почему стоят фильтры на входе усилителя, преобразователя, почему стоят фильтры в других местах. Это сейчас все просто и понятно, но раньше это требовало знаний всех процессов. Приходилось добирать, читать (думаю, что мне это пошло на пользу). Основу и базу знаний я создал себе достаточно хорошую.
Как вывод, хочу сказать, что базовая подготовка, которую я получил как инженер в Ростовском высшем инженерном училище, удовлетворяла профессиональным требованиям инженера-ракетчика. С появлением радийных средств связи в войска стали приходить специалисты, которые уже работали по радийным системам, но и их подготовка была также очень хорошая.

Я уже почувствовал уверенность в своей работе, как электрик и начальник электроогневого отделения, от работы которого на пуске многое зависит. Когда я участвовал в проведении первых прожигов, то чувствовал не-которое сомнение — а все ли правильно сделал? Самая последняя операция была такая: в подголовном отсеке взбираешься вертикально наверх по лесенке установщика, а там такая легкая «люлька» из алюминия и брезента, которая надевалась на головную часть ракеты. Находясь в ней, можно работать в люке подголовного отсека, проверяя выполнение заключительных операций. По-моему, операций было девять: наличие контровки, наличие воздуха в баллонах и т.д., и их надо было проверять. Меня предупредили: —Смотри, находясь в люльке, не отталкивайся сильно от ракеты, иначе вылетишь из нее.
Один раз я оттолкнулся слишком сильно, люлька отскочила под большим углом от ракеты, и я чуть не вывалился. Были случаи, когда и разбивались насмерть.

Так вот, не чувствовал я уверенности при этих последних операциях: все ли правильно сделал? Но после десятков проведенных учений такая уверенность появилась. То есть не было для меня уже никаких сомнений, как вначале. Скажем, включаешь рулевые машины, стрелки на обратной связи рулевых машин начинают дергаться — тут надо выждать, чтобы рулевые машины набрали определенное количество оборотов и вышли на режим. Обратная связь выравнивает эти токи, и стрелки устанавливаются на ноль. Иногда не устанавливаются, и их надо выставлять в ноль потенциометрами обратной связи. Если начнешь выгонять раньше, то они начинают дергаться еще больше. Поэтому надо было выждать, но для этого нужен опыт. Вначале, каждый раз включая рулевые машинки, испытывал сомнения: а выставлю ли я на ноль, вовремя ли я это сделаю? С приобретением опыта делаешь это уже уверенно. Но ракета-то учебная, и ты к ней привыкаешь. На новой ракете вот этого момента можно не уловить, но, повторяю, я был уверен в своих знаниях и практическом опыте, знал, что все сделаю вовремя и правильно.
Проштудировал еще раз все схемы и инструкции. Инструкция всегда лежит открытой, но мне казалось, что если что-то делаешь, читая инструкцию, то со стороны проверяющих это выглядит очень плохо. Поэтому я все инструкции знал наизусть.

Допуск к пускам на полигоне

Приехали на полигон (на вторую площадку) и поселились в землянках. Все было продуманно и годами накатано. Дивизион располагался в нескольких землянках. В штабной — командование дивизиона и мы, офицеры. Зачеты, тактические учения, то есть проверка на учебной ракете, и затем пуск. Если допустят, идешь на пуск, не допустят — значит, все повторяется, и сдаешь зачеты заново.
Принимал зачеты у меня подполковник Золотенков (обратил внимание, что у него было много золотых зубов). Опыт-то виден сразу: раскрыли электросхему и он, не глядя в нее, указывал на узел, спрашивал, как он работает. Убедившись в моем знании схемы, он усложнил вопросы: «У вас на пульте испытаний горит такой-то транспарант. Что происходит в системе управления ракеты?» И последнее — по неисправностям. Я писал выше, что все замечания, которые были, я анализировал буквально у всех батарей. Придешь, поговоришь, потом запишешь, проверишь по схеме — и занялся тем же самым, когда приехал на полигон. Спрашивал, какие были замечания при проверке у электриков. Они рассказывали. Пусков у них там было много, и опыт, конечно, громадный, поэтому я процентов тридцать-сорок добавил к своим знаниям по неисправностям. То есть я добрал в опыте существенно. Задаваемые на зачетах вопросы по неисправностям для меня неожиданными не были. Он ничего не придумывал, а что было в практике — о том и спрашивал. Правда, пятерок они не ставили, и у меня была четверка. Были у нас и тройки, и, по-моему, у кого-то и неприятности были. Спрашивали очень дотошно. Кто поплыл — они сразу реагировали и не допускали до пусков. То есть некоторые зачеты сдавали повторно.
Через некоторое время провели учения с имитацией пуска на учебной ракете.

Стенд в Загорске, знакомство с С.П. Королёвым

Прибыли в Москву на Фрунзенскую набережную. В полигонном отделе уже было несколько человек с полигона. Они нам и сообщили, куда и как добираться: мы поехали сначала на стенд под Загорск. P.M. Григорьянц встретил нас очень приветливо, там же были и инженеры с полигона: В.Н. Крылов, В.Г. Соколов, B.C. Патрушев, Б.Н. Цветаев, В.Д. Жигалов (всего человек пятнадцать).
Стенд был уже готов к прожигу боковушки и центра ракеты Р-7. Громадные и высоченные помещения произвели на нас сказочно-фантастическое впечатление (словами этого передать нельзя), и здесь впервые я увидел Сергея Павловича Королева. Он был в соломенной шляпе и в синем плаще, переговорил с каждым из нас. Сергей Павлович сказал, что мы будем принимать участие в испытаниях боковушки, центра и пакета полностью и что нас введут в боевой расчет. Составили боевой расчет, в котором было два начальника смены, B.C. Патрушев и я.
Помню, как у нас проходило обучение на пультах испытаний. И мы, и гражданские долго изучали технику, были у Н.А. Пилюгина на опытном заводе Сергея Павловича Королева при ОКБ-1. Хорошо подготовившись, сдавали какие-то зачеты. Руководил всем P.M. Григорьянц. Появлялся там и Н.Г. Кальжанов. У него была какая-то странная позиция, я ее не понимал. Он все время давал указания, как надо правильно учиться, а с P.M. Григорьянцем мы уже практически работали. В конце недели нас отпускали домой. К тому времени семья переехала в Подмосковье, где жили мои родители.
Впечатление от работы на стенде у Сергея Павловича Королева, в научно-исследовательских институтах его кооперации по конструированию и производству ракет было незабываемым. Изумлял наше воображение сам стенд — грандиознейшее сооружение, сложное, насыщенное аппаратурой. Сам по себе пакет ракеты, состоящий из четырех боковых и центрального блоков, требовал соответствующего огромного стартового сооружения и очень глубокого котлована для выхода пламени при запуске, но его мы уже представляли по строившемуся на полигоне. Вверх и вниз посмотришь — мурашки по телу бегают с непривычки.
Познакомились со многими конструкторами, прежде всего с Воскресенским Леонидом Александровичем, заместителем Сергея Павловича Королева по опытно-испытательным работам. Занятой человек, очень простой в обращении, без всякого апломба по отношению к еще зеленым лейтенантам. Встретил он нас очень хорошо. Мы ему задавали много вопросов — как, что и почему. Среди прибывших, в частности со стороны офицеров испытательного управления, я был уже, так сказать, обстрелянный начальник электроогневого отделения, участвовал в пусках и чувст-вовал себя более уверенно, хотя они приехали сюда раньше нас примерно на месяц.
Как я уже говорил, сначала проводились испытания бокового блока, центра, потом всего пакета, и работы велись посменно. B.C. Патрушев и я были руководителями смен бортового расчета. Зачастую организовывались и ночные смены. Однажды, проводя горизонтирование, мы уронили квадрант в центральный блок. Это большое ЧП, но Б.А. Дорофеев сообразил быстро — сделали электромагнит и сумели вытащить его. Все прошло для нас без последствий, но, тем не менее, нам, офицерам, было стыдно, так как это случилось из-за чистейшей халатности. Я понял, что тут шутки плохи — никто ничего не сказал, но я сильно переживал.
С Сергеем Павловичем Королевым было несколько бесед, во время которых мы, конечно, смотрели на него все снизу вверх. Легендарная для нас личность, да и не только для нас. Закрытая, секретная личность — его фамилию знали только специалисты и называли про себя или «СП», или «Король». Он приходил и смотрел на нашу работу, когда у него было время и настроение, которое угадывалось по его лицу. Он спрашивал нас, кто, где служил, где работал.
В беседах техники глубоко не касались, но свои мысли о том, что недалеко то время, когда космос будет нам по плечу и туда полетят караваны ракет, высказывал. Лично я расценивал это как далекую, реально не осязаемую перспективу.
Нельзя было по первому впечатлению сказать, то ли это большой ученый, то ли большой организатор, то ли и то и другое. То, что он незаурядная личность, было видно сразу, он и разговаривал как-то по-особому. В разговоре появлялось впечатление, что у него железный характер и уверенность в том, что он говорил и делал.

Обучение стартовой команды на заводе в Подлипках, знакомство с Пилюгиным Н.А, Лакузо Н.М., Григорьянц Р.М., Дорофеевым Б.А.

На заводе в Подлипках тоже было очень интересно. Сборочный цех, напряженная работа мастеров, сборщиков и не то что суета, а какая-то деловая атмосфера занятости. Причем занятости людей, которые делают особое дело. По их лицам было видно такое сосредоточенное, очень внимательное отношение к своей работе. То есть люди понимали, что они делают и для чего, и это заставляло их работать очень аккуратно. С точки зрения профессионализма там были лучшие люди. Да и вообще, по-моему,туда и набор был какой-то особенный. Завод есть завод, сборочный цех есть сборочный цех, и все это в интенсивном рабочем ритме (изо дня в день, до глубокой ночи, да и ночами работали). Появление Сергея Павловича сопровождалось докладом о состоянии дел. Он обходил цех, смотрел, что сделано, разговаривал с руководством цеха, кого-то отчитывал (я ни разу не слышал, чтобы он кого-то хвалил). Влияние его на состояние дел было, по моему мнению, очень сильное. Были мы и у Николая Алексеевича Пилюгина, главного конструктора системы управления ракеты. С ним я тоже встретился впервые. Неказистый внешний вид, надувает щеки, снимает очки, дужки от очков крутит во рту, говорит как-то по-особенному, в нос, но с некоторой важностью. Нам было, так сказать, не очень важно, как он говорит — важно было, что именно он говорит. А он нам рассказал о системе управления, что делается на стенде, показал нам стенд. Беседовал с нами недолго (может быть, минут сорок) и передал нас Лакузо Николаю Михайловичу. Это был ведущий испытатель, который проводил всю отработку системы управления на комплексном стенде. Бывший матрос (по-моему, он еще носил тельняшку), высшего образования не имел, только десять классов, но стенд и систему управления знал в совершенстве. Его знание деталей, конкретностей в беседе с нами по элементам стенда, по проводимым испытаниям —просто поражали. Помню, при нас там выскочили две неисправности. Интересно, как он их находил.
Зная на память все бортовые и наземные штепсельные разъемы и даже многие контакты их, обладая великолепной памятью и логикой мышления, а также громадным опытом стендовой отработки, используя кабельные разъемы и тестеры, он в считаные минуты выходил на неисправности, устраняя их заменой приборов или узлов.
Это происходило в нашем присутствии на стенде. До него инженеры уже долгое время «возились» с этой неисправностью. Н.М. Лакузо выявлял (и устранял) эти неисправности в течение 10-15 минут. Нас, не новичков в этом деле, такая быстрота поражала.
По отношению к нам он вел себя без всякого зазнайства, стараясь рассказать и показать все, что знает. Мы ему были за это благодарны.
Несколько слов о Рубене Мартиросовиче Григорьянце, который и в будущем будет фигурировать в моих воспоминаниях, а также о Дорофееве Борисе Аркадьевиче. Должен отметить, что Рубен Мартиросович встретил нас, группу офицеров испытательной части, прибывших из Белокоровичской бригады, очень хорошо, по-товарищески тепло. Тогда он был подполковником (по возрасту, естественно, старше нас намного), но к нам, и лично ко мне в том числе, отнесся, я бы сказал, по-братски.

Дорофеев Борис Аркадьевич был у Сергея Павловича Королева помощником по испытаниям наземного оборудования. Открытый человек, обладал большим опытом проведения испытаний, вопросы решались им быстро, и к нам отношение у него было по-товарищески деловое. Исполнял свою функцию испытателя и постоянно был с нами. Когда мы уронили квадрант в отсек, то он не рассусоливал — «отчего и почему», — а быстро сообразил, как выйти из положения, и вытащил его. Кстати, мы научились этому приему и в дальнейшем его не раз использовали. Мы смотрели на него как на представителя Сергея Павловича Королева, и уже одно это вызывало к нему уважение.

Мы стали уже понимать, что нам предстоит делать, и многое умели. Освоили технику работы на пультах. Исходя из своего накопленного опыта, устраняли все сбои, неисправности в наземной кабельной сети и на ракете. Во-первых, знали всю стыковку, методику испытаний, замену приборов, связь с пультистом (им был мой Ф.П. Ванюшкин). У нас под руками была вся документация, все технические условия, все инструкции (что включить, что выключить). Я понимал, что их надо изучать, потому что без знаний ничего толкового при испытаниях ракеты не получится, да и все относились к этому добросовестно.

Формирование боевого расчёта для пусков МБР Р-7

Где-то в двадцатых числах декабря мы, попрощавшись с родными, выехали на полигон в Тюра-Там.
К нашему удивлению и радости, заметили на полигоне некоторые изменения. Во-первых, была построена каменная гостиница — как ее тогда называли, «Казанский вокзал» (потому что люди приезжали, уезжали и жили как на вокзале). В больших комнатах казарменного типа стояли койки, и каждый офицер имел свою кровать и тумбочку, была также кладовая для вещей. Там же политотдел организовал библиотеку.
В конце 1956 года пришел заправочный электромакет, четыре боковушки и центр. К этому времени МИК уже был готов для производства испытаний. Все это время до первого пуска, который состоялся 15 мая 1957 года, мы занимались испытаниями, заправкой и осваивали на этом макете всю испытательную аппаратуру в МИКе.
Вспоминаю эпизоды этой подготовки — прежде всего, когда формировались боевой расчет и стартовая команда на технической и стартовой позициях.
Сергей Павлович очень внимательно относился к составу боевого расчета. Помню, как в пультовой на втором этаже МИКа собрался боевой расчет и Сергей Павлович каждого заслушивал: кто какую имеет подготовку, что прошел, что за человек. Когда очередь дошла до меня — доложил, что я начальник электроогневого отделения, служил в Белокоровичской бригаде, участвовал в прожигах и пусках в Капьяре. Больше ко мне никаких вопросов не было, и я прошел без замечаний. Народ подобрался хороший, и, по-моему, никаких возражений состав боевого расчета у него не вызвал. Необходимость этого знакомства определялась тем, что Сергей Павлович очень не любил изменений в боевом расчете, категорически возражал и требовал, чтобы без его разрешения никого нового в боевой расчет не вводили. На первый взгляд непосвященным людям это непонятно, но здесь имеется глубокий смысл, который проистекал из опыта Сергея Павловича Королева. Опытный человек, он понимал, что каждый новый номер расчета, пришедший в стартовую команду, не знает прошлых ошибок, не имеет навыков отработки, не занимался анализом неисправностей, не давал рекомендаций по предотвращению их причин.

Первые пуски МБР Р-7. Пятый научно-исследовательский испытательный полигон (Тюра-Там)

Между прочим, работы шли день и ночь. Никто не считался, когда заканчивается рабочий день. У нас даже поговорка была: «сегодня до упора, а завтра как всегда». «Упор» — это до трех часов ночи, а «как всегда» — развод в 8:30. Иногда приходилось ночевать на рабочем месте — спали где придется. Условий шибко хороших не было. Правда, у офицеров на второй площадке сначала появились несколько классных вагонов, а потом построили деревянные сборно-щитовые бараки, и они жили там.
При разводе строил команду и докладывал Е.И. Осташеву, а он уже ставил задачи расчету, и работы продолжались. Вот это «сегодня до упора, а завтра как всегда» мне запомнилось на всю жизнь.
Испытания шли своим ходом, и где-то в конце марта прибыла первая пусковая ракета. Готовили ее на технической позиции значительно больше месяца. Были и доработки, и дополнительные проверки системы управления по особой программе. Это были очень длительные работы. Ракета в общем-то шла более-менее нормально, не помню, чтобы было какое-то обилие недостатков, но мучил нас частенько «минус на корпусе». (То есть связь минусовых шин с корпусом ракеты. Установить его наличие было очень просто: «прозвонкой цепей», а вот найти прибор и разъем, в которых происходила такая связь, — крайне трудно. У нас это называлось искать «минус на корпусе».)
Вы представляете себе — МИК, высоченный пакет ракеты Р-7; прошли поблочные испытания, потом ком-плексные испытания, и вдруг появляется «минус на корпусе». Кабельная сеть очень большая. Где искать? Систем, которые могут его дать, много — то ли на земле, то ли на борту. Если быстро его не найдешь, возиться приходилось очень долго: первыми отключали наземные системы, с тем чтобы понять, какая из них дает «минус». Если поймали «минус» сразу — это хорошо, а нет ? приходилось отключать всю наземную кабельную сеть и искать его на борту. А это уже означало необходимость отключения систем на борту, и на моей памяти продолжительность поисков была по нескольку изнуряющих дней.

При низких температурах работать сложно. Объем работы с макетом большой: примерка, заправка, прицеливание — проверялась вся стартовая система. Мы в шлемофонах на высоте 15-17 метров на фермах обслу-живания: никуда не денешься, никуда не уйдешь, и «пробирало» нас холодом очень здорово. Мы-то — войсковики, сначала у нас были меховые полушубки и валенки, а потом выдали летное обмундирование. Но и в летном обмундировании пробирало все равно. В лютый мороз я, здоровый мужик, мог выдержать без движения 40-45 минут. Спрятаться наверху негде. Длина шнура шлемофона — 1,5-2 метра, вот и вся твоя «степень свободы». Пошли обморожения лиц и рук. Следили друг за другом, потом нам стали выдавать подшлемники, и из них только нос тор-чал —но, между прочим, нос тоже замерзает.
Штепсельные разъемы СШРГ надо стыковать, а в перчатках его не ухватишь, — подышишь, подышишь на него, а он уже замерз. Крутишь его и чувствуешь, как кожа «пристает» к металлической части разъема. Это доставляло нам большие неприятности, но еще хуже, когда меняли приборы: приходилось раздеваться до рубашки, иначе в летной куртке в люк не пролезешь, а при этом мороз с ветром достает до костей. Эта тяжелая операция доставляла нам всем очень большие хлопоты. Солдату не каждую операцию можно было доверить, потому что офицер-то подготовлен лучше, он больше знает и умеет. Часто и мне приходилось лезть туда и отстыковывать, снимать какой-то прибор. Кстати, мы это делали и с В.Н. Крыловым, и с В.Г. Соколовым. Больше всего мне приходилось работать с В.Д. Жигаловым, В.Г Соколовым и В.Н. Крыловым.
Перед первым пуском ракета простояла у нас на старте очень долго —испытания шли медленно, думаю, что несколько недель. Первый вывоз ракеты был как праздник. Заходит в МИК мотовоз, и ракету, которая находится на установщике, медленно вывозят на стартовую позицию. До стартовой позиции несколько сот метров напрямую. Сергей Павлович шел рядом, да и все мы, естественно, шли за этим пакетом. Устанавливали ее в стартовую систему, подключали кабельную сеть, и начинались проверки.
Медленность работы и испытаний на стартовой позиции еще определялась, можно сказать, и неопытностью, так как работали с оглядками на все, что не вписывалось в технологический процесс подготовки. Всякое было; там что-то не подходит, там что-то не ладится; были и неисправности, все было. Это очень изнурительная работа. Плохо когда мороз, а когда жара — тоже не сладко.
Первый пуск 15 мая запомнился на всю жизнь. Во-первых, большое напряжение, какая-то торжественность сопричастия к истории. Никто не хныкал, не признавался, что трудно, мы были энтузиастами, патриотами и делали все, что от нас зависело.

До начала нормальных полетов у нас была целая серия неудач. По-моему, неудачных пусков было четыре или пять. Главное, что выявилось, —это высокочастотная вибрация двигателя, из-за которой разваливался весь пакет. Помню разговор Сергея Павловича, когда пришла новая ракета и ее подготовку остановили, потому что была авария. С кем-то он говорил из большого руководства правительственного уровня. Сказал, что мы ставим демпфер, что источник частоты понятен и сейчас разрабатываются мероприятия по доработкам ракеты. На этом сложном этапе отработки ракеты и всего комплекса проявилась высочайшая организаторская способность С.П. Королева. Оценив причины неудач, продумав план дальнейших действий, он бросил на его выполнение все силы КБ. Смежники, связанные с устранением этой неисправности, работали на пределе своих сил. Был разработан демпфер, применение которого позволило ликвидировать высокочастотные колебания двигателя.

Опасности работы с жидким кислородом

Был у меня один тяжелый эпизод с Сергеем Павловичем Королевым. На третьем подъеме, когда едешь в район стартовых позиций, находился кислородный завод. Кислород, как известно, соединяясь с маслом, образует горючую смесь, которая взрывается при ударе. Вообще кислород очень странно себя ведет — в одних и тех же условиях то взрывается, то нет. На этом заводе с давних пор была течь кислорода на асфальт, и к ней привыкли. А через некоторое время произошел взрыв, один солдат был ранен. Вышла директива, где предписывалось каждому номеру расчета, побывавшему в парах кислорода, не расчесываться в течение 30-45 минут после этого, а курить только через 50 минут, находясь в «чистой» зоне. Все расписались, что ознакомлены. Мы, бортовой расчет, да и все, кто находится вблизи ракеты при заправке до тысячи тонн кислорода, были пропитаны его парами.
В ходе заправки каждой ракеты на позицию подают несколько железнодорожных цистерн с кислородом. На насосы, перекачивающие кислород из цистерн в баки ракеты, с электрощита кабелем подается напряжение в 380 вольт. Кабель толстый, сантиметров пять в диаметре, и на конце силовой разъем. По разгильдяйству после окончания заправки номер расчета не отключил этот силовой разъем. При эвакуации вагонов со стартовой позиции мотовоз дернул состав, силовой кабель порвался, и образовалась огромная вольтова дуга (я вам скажу, высотой метра три или четыре). По всей теории и практике должен был быть взрыв тысячи тонн кислорода. Сергей Павлович выскочил из командного пункта, пригнулся и побежал в сторону от стартовой позиции. Я был рядом с ним то ли с бортовым журналом, то ли еще с чем, уже сейчас не помню. В такой ситуации сработал рефлекс самосохранения, и я тоже, пригнувшись, побежал за ним. Думаю, если сейчас будет сильный хлопок, то я упаду. Конечно, там была бы братская могила — даже трудно себе представить, каких размеров — от старта ничего бы не осталось. Вольтова дуга была секунды две, три, не больше, но все на этом и кончилось. Отбежали мы метров на 25-30 и попытались соскочить вниз. Сергей Павлович распрямился:
—А ты куда бежал-то?
—Сергей Павлович, я видел только вашу спину и бежал за вами как за командиром в бою.
—Не знал, что ты такой трус.
—Сергей Павлович, я уже не рассуждал, просто бежал за вами.
Он расхохотался:
—Понял, что такое испытательная работа? Ведь если бы сейчас ахнуло, что бы здесь было?
Что надо было бы сделать — так это отхлестать по заднице этого номера расчета. Отхлестать его, конечно, отхлестали (не физически, конечно, но факт такой был). Почему мы не взорвались? Этого я и сейчас понять не могу. Вот такой случай из испытательной жизни.

Порядок на старте

Помню случаи, когда Митрофан Иванович Неделин (это было в моем присутствии) выговаривал испытателям и руководству, которые всегда толпились вокруг него:
—Что вы все время убегаете от ракеты? Я, маршал, стою рядом с ракетой — и ничего, а вы убегаете. Это наше штатное оружие, и надо привыкать к нему.
Сергей Павлович был другого мнения. На стартовой позиции часто присутствовали многие начальники и конструкторы, которым в данный момент в технологическом цикле делать было нечего. Но их можно понять, вот он приехал — вопросов к нему нет, а он хочет чем-то помочь, да и показать, что он тут нужен. Обращало на себя внимание, как такие «ненужные» в данный момент быстрым шагом, показывающим, что их вызвали, шли на старт. Сергей Павлович все это видел. Тот подскакивает к ракете, смотрит вниз, а дальше-то ему и делать нечего, и пойти некуда. Оборачивается, ищет собеседника, чтобы завязать какой-то разговор и остаться. А я отвечал за то, чтобы на ракете никого из посторонних не было. Сергей Павлович несколько раз делал мне замечания:
—Что это тут все шляются?
Молчал, когда рядом с Митрофаном Ивановичем толпились начальники и народ, связанный с полигоном; но если там кучковались люди, которых он не знал, мог сказать и более резко. Другой раз и не проберешься сквозь толпу на нулевой отметке. В этих случаях подходил к Сергею Павловичу:
—Сергей Павлович, невозможно работать, посмотрите, это что, музей, что ли?
Он как рявкнет:
—Ваш пропуск? Ваш пропуск?
Смотрю, те, кто ездил на «Волгах» и на «Победах», как мальчишки, рассыпались в стороны. Кого-то он раз прихватил, отобрал пропуск и больше на полигон вообще не пускал. Он жестко проводил эту линию, чтобы лишние там не шатались. Это я свидетельствую.
Такое понимание своей роли диктовало и соответствующее отношение к нему и военных, и промышленности. Мы ни перед кем не пасовали и вообще-то начальством были избалованы. Для нас начальством были кто? Главком, начальник полигона. А.И. Носова и Е.И. Осташева мы рассматривали как наших руководителей, работая с ними непрерывно. А Сергей Павлович для нас всех был непререкаемым авторитетом и руководителем. Все понимали: на стартовой и технической позициях главный — он.

Неоднозначность С.П. Королёва

Некоторые сейчас ссылаются в своих воспоминаниях на то, как хорошо отзывался о главкоме Сергей Павлович и как главком отзывался о Сергее Павловиче. Это все понятно, я думаю, это все дипломатия, так как по существу, по рабочему процессу, трения между ними были. Это я лично видел, поэтому и высказываю свое мнение. Я это и чувствовал, и видел.
Например, Сергей Павлович проводил в пультовой совещание, не помню по какому вопросу (но во всяком случае не по чрезвычайному происшествию). Митрофана Ивановича нет, хотя он и приглашен. Оказывается, он зашел к радистам, которые располагались рядом с пультовой. Видимо, ошибочно зайдя туда и увидев там беспорядок (пиалы, полные окурков, и т.д.), он «вливал» им так, что слышно было и нам. Сергей Павлович не начинает совещания, ждет. Там же в пультовой была и ВЧ-связь, по которой он разговаривал с руководством в Москве. Зазвонил аппарат ВЧ-связи, и Сергей Павлович взял трубку. Видимо, начальник на той стороне связи был очень большой. Мне запомнились его слова, которыми он хотел то ли подчеркнуть, то ли показать, кто есть кто. Как я понимаю, его спросили:
—Как у вас дела?
—Вот, знаете, совещание никак не могу собрать, — отвечает он, — то одного нет, то другого.
А не было только одного главкома, который воспитывал курильщиков-радистов.
Этот факт говорит о том, что во взаимоотношениях, конечно, были трения. Они по-деловому вообще-то неизбежны, но с таким человеком, как Сергей Павлович, трения очень опасны и очень, очень сложны. Поэтому я хочу сказать, что Сергей Павлович был многолик. Нельзя судить его однозначно, я его видел в диком гневе, видел в хорошем настроении. Ну кто я был — начальник расчета, начальник стартовой команды. Подошел ко мне на старте, взял под руку, несколько шагов прошел, поговорил о старте, какую он ракету делает твердотопливную. «Пальчики оближешь», —вот его высказывания. На технической позиции тоже был такой прилив хорошего настроения, и он мне рассказывал о М.К. Янгеле, что тот ушел от него и организовал свое КБ в Днепропетровске: «Посмотрим, что он там сделает, он думает, что так легко это все сделать». (Кстати, впоследствии М.К. Янгель вооружил Ракетные войска ракетами своей разработки.) Но я хочу сказать о его многоликости. Однажды я присутствовал, когда он разговаривал с большим начальством по телефону о какой-то собаке. Вхожу в МИК, а Сергей Павлович у дежурного разговаривает по простой связи:
—Вы знаете, Мария Ивановна так плохо себя чувствует.
А это была собачка, она себя плохо чувствовала. Разговаривал, видно, с каким-то высоким начальством. Лицо у него было одухотворенное (до этого я его таким ни разу не видел), лицо благородного, интеллигентного, мягкого человека, сочувствующего от души.
Никто из знающих его близко — а я отношу себя к категории людей, которые наблюдали его ежедневно, — поверить не мог, что он может так разговаривать. Он мог отругать, иногда даже унизить человека до глубины души, причем резко и грубо. Невозможно было даже себе представить, что такой человек разговаривает таким обворожительным, спокойным, профессорским голосом. На той стороне провода, естественно, Сергей Павлович представлялся человеком мягким, внимательным, такого старого профессорского типа.
Кстати, это была собачка, которую готовили к полету. О причинах ее плохого самочувствия я догадался сразу. Перед тем как привезли этих собачек, ко мне приходил В.Н. Ломакин, заместитель командира части по тылу, такой матерый хозяйственник: —Саша, слушай, чем их, стерв, кормить-то? Привезут этих собачек, а что им жрать давать, никто не говорит. Какие деликатесы я им могу предложить из солдатской кухни? Самый большой деликатес у меня — это гречневая каша с мясом.
—Я не знаю. Но, наверное, надо давать самое лучшее, — ответил я. Короче, он стал кормить их этой гречкой с мясом, а когда их «прохватило», он прибегает ко мне и с тревогой спрашивает:
—Слушай, на этих сук напала «ср...ка», и они хлещут против ветра на три метра, паршивки. Что же теперь будет? Ведь докопаются, чем я их кормил. Как ты считаешь, что мне будет?
—Василий Николаевич, исключать больших неприятностей нельзя. Могут и тебя призвать к ответу.
—Ох, суки проклятые, могут всю мою службу изгадить.

Воспоминания испытателя В.Г. Соколова о работе на Байконуре

После окончания в 1949 году средней школы в городе Ростове-наДону я поступил в Ростовский институт сельхозмашиностроения (РИСХМ). В 1951 году (после пяти семестров) из целого ряда технических вузов страны был проведен специальный набор студентов с призывом в Советскую Армию для обучения в Артиллерийской инженерной академии Дзержинского в г. Москве. Я добровольно и с большим удовольствием сменил место обучения. В академии мы изучали только-только зарождавшуюся строго засекреченную ракетную технику — боевые ракеты. Наш выпуск из академии в 1955 году совпал с созданием испытательного полигона (в последующем — космодром Байконур) для отработки баллистической ракеты 8К71, где начались интенсивные строительно-монтаж-ные работы по сооружению стартового и технического комплексов для указанной ракеты. Практически весь наш спецнабор после выпуска получил назначения для прохождения службы на полигон, откуда должны были запускаться ракеты, в службу измерений на ИПы и на Камчатку, куда должны были падать головные части ракет.
Службу мы начали с того, что разъехались по предприятиям промышленности и КБ, где проектировалась, отрабатывалась и изготовлялась ракета и различное оборудование к ней (ТК, СК и измерительные комплексы).

Перед первым запуском ракеты на полигоне постоянно находилась Госкомиссия, руководство МО во главе с маршалом артиллерии М.И. Неделиным и знаменитая шестерка главных конструкторов: С.П. Королев, В.П. Глушко, Н.А. Пилюгин, В.П. Бармин, В.И. Кузнецов и М.С. Рязанский.
В начале подготовки ракеты СП вместе с другими главными конструкторами собрал в МИКе пл. 2 (как сейчас помню, в комнате 30 на втором этаже) боевой расчет и провел инструктаж. Он указал на важность отработки баллистической ракеты, высокую ответственность боевого расчета за качество проверок, необходимость высочайшей дисциплины и организованности при испытаниях. И еще он обратил внимание на обязательное условие испытательной работы — честность. Ни одно замечание, ни одна ошибка или неправильное действие не должны быть скрыты, ибо это может привести к большим неприятностям — к аварии, катастрофе. Соблюдению этого принципа он всегда придавал огромное значение и даже считал, что виновного, честно признавшего свои оши-бочные действия, несмотря на любые последствия, наказывать нельзя. Я это испытал на своем опыте несколько позже.
В начале 60-х годов к запуску готовился один из новых космических аппаратов (КА) в интересах Министерства обороны. Председателем Госкомиссии был Керим Алиевич Керимов. Подготовка ракеты-носителя проходила очень тяжело, и в процессе электропроверок на стартовом комплексе возникло серьезное замечание. При подаче напряжения на борт ракеты возникло короткое замыкание в бортовой кабельной сети, проходящей по всей длине центрального блока ракеты. Стали искать причину. Я тогда был контролером расчета электроогневой команды, то есть отвечал за качество проверок системы управления ракеты-носителя. По функциональным обязанностям я должен был контролировать действия исполнителей, чем я и занимался. И вот в четырехграннике стартового сооружения, проверяя правильность подключения силовых штепсельных разъемов на мотор-генераторе, подающих напряжение на центральный блок ракеты, я отключил ШР 214 и осмотрел его на предмет правильности проведения доработки. Накануне по этим ШР (силовые четырехконтактные) были замечания, и надо было проверить, выполнена ли доработка, исключающая замыкание проводов на корпус ШР. Осмотрев ШР и убедившись в проведении доработки, я подключил его, но не в то гнездо, из которого вытащил, а в соседнее, которое было свободным. Это и явилось причиной возгорания кабельного ствола и вывода из строя PH.
Ракета была снята со старта и отправлена на завод «Прогресс» в г. Куйбышев для ремонта. Пуск был сорван. Когда в процессе анализа электрических схем пришли к выводу, что, возможно, неправильно был подключен штепсельный разъем 214,я сразу вспомнил ситуацию, когда последним его отключал и подключал, и понял, что, вероятнее всего, ошибку совершил я. Проверка на месте подтвердила это предположение, о чем я доложил руководству. Этот случай предусматривал самое суровое наказание виновника, и руководство Министерства обороны было готово меня наказать. Об этом факте стало известно С.П. Королеву и Г.А. Тюлину (в то время председатель Госкомиссии по пилотируемым запускам), которые в это время тоже были на полигоне. И вот они начали принимать меры к тому, чтобы наказание было не очень жестоким. Наказание я, естественно, получил — строгий выговор от начальника Главного управления ракетного вооружения генерала А.И. Семенова. Но сделано это было достаточно формально, в карточку взысканий и поощрений наказание не было записано и вообще на мою дальнейшую воинскую судьбу не повлияло никоим образом.

Воспоминания испытателя В.Н. Крылова о главном конструкторе, военных испытателях и ракете Р-9А

С.П. Королев уделял большое внимание личному составу боевого расчета, работающему на технической и стартовой позициях при подготовке ракеты Р-7 к пуску. Многих он знал лично. Всегда внимательно просматривал перед утверждением список боевого расчета и иногда спрашивал: «А где такой-то?» Были случаи, когда командованию приходилось отзывать офицеров, направленных в отпуск без согласования с Сергеем Павловичем.
В ходе испытаний и подготовки к пуску первой МБР не всегда все шло гладко. Случались неисправности, над устранением которых приходилось работать сутками. Так, при предстартовых испытаниях ракеты Р-7 № Л1-5 (первой боевой ракеты) в ходе проверок автомата стабилизации команды на рулевые двигатели центральных и боковых блоков исполнялись не так, как это требовалось. Поисками причины этой неисправности занимались, помимо бортового расчета, самые опытные профессионалы —представители промышленности Л.A Воскресенский, Н.М. Лакузо, И.Н. Ионов и другие.
Шли уже не первые сутки, а причина оставалась невыясненной. Тогда Сергей Павлович собрал на короткое совещание непосредственно на стартовой позиции военных испытателей. Он не говорил никаких речей о сложности и важности проводимых работ, а сказал просто, что если у кого-либо будут какие-то соображения о причинах неисправности, чтобы обращались непосредственно к нему в любое время. Тут же он спросил: «Может быть, у кого есть какие-то соображения сейчас?»
Вышел Б.Н. Цветаев, специалист по системе опорожнения баков, и показал лист бумаги со схемой. Сергей Павлович взглянул на нее и сказал: «Нет, это не то». Вслед за ним встал полковник Н.Г. Кальжанов, начальник комплексного отдела, и сказал: «Сергей Павлович, мне кажется, что, помимо тангажа и рысканья, рулевыми машинами отрабатывается еще и команда вращения». Больше предложений не было. Тогда, закрывая совещание, Сергей Павлович еще раз подтвердил свою готовность рассмотреть любые предложения и иронически произнес: «Но только не такие, с которыми здесь выступил товарищ Кальжанов в роли спасителя отечества Российского».
В начале 1957 года все военные испытатели, находящиеся на предприятиях промышленности, были откомандированы на полигон и включились в напряженную работу по приемке после монтажа оборудования технической и стартовой позиций, проведению автономных и комплексных испытаний систем и агрегатов. Важность проводимых работ Сергей Павлович, безусловно, понимал. Тем не менее, он счел необходимым отозвать на несколько дней наиболее «ключевых» испытателей полигона для участия в стендовых испытаниях ракеты Р-7. Это были уникальные испытания, когда все двигатели боковых и центрального блоков ракеты, закрепленные на стенде, отработали полностью 320 секунд полета. Зрелище было незабываемое. Все прошло успешно.
Участие в этих испытаниях вселило в нас, военных испытателей, огромную уверенность в надежности ракеты, в конечную цель наших работ на полигоне. Теперь нам стало понятным, зачем Сергей Павлович прислал за нами на полигон самолет и зачем мы были нужны ему на стендовых испытаниях.

Нельзя не сказать об особом отношении и жесточайшей требовательности Сергея Павловича к безопасности проведения работ, особенно после катастрофы 24 октября 1960 года при испытаниях на полигоне ракеты Р-16 главного конструктора М.К. Янгеля. Никакие доводы, даже его ближайших соратников, пойти на отступления от требований технической документации при работе на заправленной ракете не помогали. Однажды не состоялся пуск ракеты Р-9А, не прошла команда «земля-борт», что свидетельствовало о неисправности бортовой батареи. На этой ракете впервые применялась импульсная батарея, часто выходившая из строя из-за ее конструктивного несовершенства. Главный конструктор системы ракеты Н.А. Пилюгин стал настойчиво убеждать Сергея Павловича провести работы по замене батареи на заправленной ракете. Сергей Павлович, выслушав его, сказал: «Нет, Коля, хватит, порисковали», — и, повернувшись к руководителю работ, дал указание на слив компонентов топлива, задействование батареи на земле и установку ее на борт. Все необходимые работы были выполнены. Повторный пуск прошел успешно.
В другом случае, также при испытаниях ракеты Р-9А, прошла команда «отбой» перед запуском двигательной установки. Ракета стояла на пусковом столе, желоб бортовых коммуникаций, связывающий ракету с наземным оборудованием, был отведен от ракеты. Сложилась крайне напряженная обстановка. Требовались неординарные решения. Тут последовал доклад B.C. Патрушева о том, что непосредственно у ракеты находится помощник главного конструктора по испытаниям Б .А. Дорофеев. Сергей Павлович по громкой связи потребовал немедленного возвращения Б.А. Дорофеева в бункер. По прибытии его в пультовую бункера «разразилась буря». Таким Сергея Павловича нам не приходилось видеть никогда, он был вне себя. «Мальчишка, вон с полигона по шпалам», — голос его переходил на крик. После этого случая Б.А. Дорофеев хотя и находился в конструкторском бюро, руководимом С.П. Королевым, но в испытаниях ракеты Р-9А на полигоне участия не принимал.
Сергей Павлович, когда был в хорошем настроении, иногда беседовал с военными испытателями в ходе работ на технической и стартовой позициях. Однажды при подготовке к пуску одной из первых ракет Р-7 он подошел к бортовому расчету и стал расспрашивать об условиях жизни, о настроениях. Начальник бортового расчета боковых блоков старший лейтенант Г.А. Зайцев сказал: «Сергей Павлович, мы работаем на самой передовой технике в мире и гордимся этим. Но посмотрите, во что мы одеты? Вот в эти «переперденчики». И он показал на ватные брюки и телогрейки, в которые были одеты все офицеры и солдаты стартовой команды. Сергей Павлович строго посмотрел и ничего не ответил. Однако через 2-3 месяца весь личный состав боевого расчета получил летные комплекты (меховые куртки, брюки и унты).

Для летных испытаний ракеты на полигоне Байконур были построены: одна экспериментальная стартовая позиция (площадка 51), располагавшаяся приблизительно в трехстах метрах от знаменитого «Гагаринского старта», а также две наземные штатные стартовые позиции (площадка 321) и три шахтных (площадка 309).
В качестве технической позиции служил существующий монтажностроительный корпус, построенный для испытаний первой МКР Р-7А (8К71). Для укрытия личного состава стартовой команды при пуске ракеты с экспериментальной позиции использовался тот же бункер, что и для пусков ракеты Р-7А.
Летные испытания ракеты Р-9А начались в апреле 1961 года и проходили тяжело, как говорили тогда испытатели, «раз до цели, раз за бугор». Причиной большого количества аварийных пусков были высокочастотные колебания, возникающие при работе двигателей первой ступени и приводящие к ее разрушению. Трижды в результате аварий полностью выводились из строя наземные стартовые позиции. «Главный строитель» полигона генерал Г.М. Шубников, осматривая разрушенные старты и оценивая объем ремонтно-восстановительных работ, говорил с присущим ему юмором: «Да, мужики, с вами не соскучишься».
Надо сказать, что, несмотря на большое количество аварий, в том числе и непосредственно на стартовых позициях, имел место всего лишь один случай гибели номера стартовой команды, задохнувшегося в парах азота из-за неумелого обращения с изолирующим противогазом.

Важность анализа в работе испытателей

Аналитическая сторона подготовки офицеров-испытателей, конечно, требовала совершенствования. Анализ — это уже производная результатов испытаний. Мало видеть недостатки, надо их обобщать, анализировать и делать выводы, а это как раз одна из важнейших сторон деятельности испытателя. Вот этому научить испытателя значительно труднее, это дается с опытом и зависит от способностей человека. Но первая, так сказать, фаза подготовки испытателя к анализу — это знания и опыт. Есть люди, которые от природы имеют эту способность, но все, кто медленнее, кто быстрее, приобретают это качество через опыт. Считаю это одной из главнейших задач испытателя. Нет этого ? нет и испытателя, он становится просто участником пусков, а кто-то за него делает все, что положено испытателю: дает заключение, можно или нельзя (и в обоих случаях надо ответить почему) принимать комплекс на вооружение. Еще раз спрошу себя: а были ли мы все готовы к исполнению этой функции? Думаю, что нет по целому ряду причин, и прежде всего изза отсутствия опыта. Не буду обобщать, потому что это дело, может быть, не совсем праведное, а скажу о себе. Чего мне не хватало? Во-первых, столкнувшись с высокочастотными колебаниями двигателя в полете, мы поняли, что подготовлены недостаточно. Тепловые процессы, горение, истечение, движение в полете, теория гравитационных полей, материаловедение новых неметаллических соединений, — в этом мы были подготовлены слабо, во всяком случае я. Мне надо было добирать достаточно много и по радиотехнике, потому что этого требовала аппаратура, которую мы испытывали. Это все надо было поднимать, и все надо было знать. Дисциплин, которые надо было теоретически изучать, было достаточно много. Повторяю, плюс к этому аналитическая работа, так как я участвовал в выдаче замечаний. Замечания давали и наши инженеры, и техники. Помню цифру: было выдано больше сотни замечаний. Просматривая их тогда и анализируя сейчас, думаю, что из них серьезных (с точки зрения летно-технических характеристик, эксплуатации, надежности) было процентов 10-15, а может быть, и меньше. Думаю, что работа велась с очень большими недостатками. Замечания выдавались, отчеты писались, но мне представляется, что мы все, включая наше руководство, только учились этому делу. Опыта хватало не всем.
Первое управление было занято подготовкой ракеты на технической и стартовой позициях, эти работы отнимали массу времени и требовали большой физической нагрузки. Замечания, полученные в ходе этих испытаний, накапливались в отделах и обобщались управлением.
Основной массив информации в полете дают, как известно, телеметрия и внешнетраекторные измерения; анализ этих показателей (проводимый совместно с испытателями управления) был более глубоким, так как это касалось летно-технических характеристик. Эта часть аналитической работы велась значительно лучше.
Как итог отмечу, что годы моего участия в испытаниях ракетного комплекса Р-7, Р-7А дали мне, военному инженеру, очень много. Вопервых, дополнили мое образование, во-вторых, позволили понять суть полигонной отработки ракетного оружия, его технологии, ответственности и безопасности. Понять (!) отношения военных и промышленности в ходе отработки.
Ну и, в-третьих, общение с главными конструкторами всей кооперации, заводами-изготовителями позволило понять сложность управления всеми процессами отработки комплекса.

Назначение А.А. Ряжских заместителем командира по ракетному вооружению на 31-ю площадку (69-я боевая стартовая станция)

Мы договорились с Андреем Григорьевичем, что я буду отвечать за все, что касается спецсооружений, строительство и монтаж, а они — за обеспечение, строительство штаба, общежитий, формирование части и воспитание людей. —Сейчас у нас полторы сотни человек, но уже есть разнарядка на 300 офицеров, и солдаты будут. Всего в части должно быть около 500 офицеров и 1200 солдат.
Так 69-я боевая стартовая станция (войсковая часть 33797) появилась в составе НИИП-5 МО.
Еще раз обошел все объекты, которые уже вырисовывались, а также и те, которые были только на планах или в виде котлованов. На складской зоне — гора ящиков до неба. Впечатление было не очень радостное... С кем и как работать? Познакомился со строителями и монтажниками на стартовом сооружении, в пункте радиоуправления, в монтажно-испытательном корпусе, в дизельной. Монтажом руководил, по-моему, Четверкин, матерый такой, тертый, властный. Военпредом был подполковник от главного инженерного управления (фамилию уже запамятовал) — спокойный, рассудительный, но очень принципиальный человек и очень, кстати, знающий. Познакомился с капитаном Головковым Владимиром Васильевичем, который вел строительство на площадке и все время ходил в кожаной куртке.

Взял их график строительства и монтажа и стал оценивать обстановку. В обсуждении хода строительства и монтажа принимали участие: главный инженер от монтажников — человек толковый, спокойный, знающий, отзывчивый, а от строителей — начальник планового отдела. В течение недели провели анализ состояния дел на каждом сооружении: сколько времени потребуется, чтобы их окончить строительством и монтажом. На основании этого анализа можно было уже составить «догоночный» график с планом мероприятий по ликвидации отставания.
На объекты назначили ответственных, каждому из них вручили выписку из «догоночного» графика и поручили докладывать о ходе его выполнения на оперативках.
Много вопросов было к нам (к части) по поставке оборудования. Оборудования навезли — под небеса ящики, от громадных, несколько тонн весом, до маленьких. Кстати, было там, по-моему, и секретное оборудование. А склады только строились, стены выведены наполовину. Както это все нужно было сохранить, чтобы ничего не пропало — ведь ходят десятки монтажников, строителей. Начальником склада был лейтенант Коваль. Как он мог это все учесть и сохранить, представить было невозможно. Быстро укомплектовали его штат, солдат дали человек пять, организовали охрану, запретили монтажникам разбивать ящики (разве это можно было допустить?). Общей спецификации не было. Железная дорога была уже проложена, и вагоны подавали прямо на склад. Снег, пыль, грязь. Куда девать оборудование, как его сохранить, как принимать? Что в ящиках, неизвестно. В общем, причин для беспокойства было более чем достаточно. Пришлось срочно принимать меры. Быстро соорудили стеллажи, накрыли их брезентом, сделали, что могли, и обеспечили какой-то элементарный порядок. Постарались разобраться с оборудованием — где и какое. Крана своего не было, пришлось брать у строителей. Раскладывали ящики по системам, навели первоначальный порядок в учете, и выявилось большое количество непоставленного оборудования.
Теперь нужно было быстро расставить людей, которые будут принимать участие в монтаже электросилового оборудования, заправочного, стартового, систем азотно-воздушных коммуникаций, пожаротушения, хранилищ, МИКа и т.д. Одному справиться с таким объемом невозможно, там работали сотни монтажников и строителей, и за ними нужен был контроль.

Надо было создавать группу инженеров. Все-таки по штату в отделе СВ было до десятка инженеров. Начальником отдела прислали майора Шмончева Юрия Петровича, который пришел «за подполковником» (должность была подполковничья), и, конечно, комплекс не знал. В основном он помогал при разгрузке оборудования, которое прибывало ежедневно по нескольку вагонов (но и оборудования этого тоже не знал). Надо было готовить боевой расчет — пришлось создавать группу контроля монтажа. Стали прибывать офицеры из высших инженерных и технических училищ: моряки, танкисты, летчики (около трехсот человек). Эту массу офицеров надо было распределить, определить и начинать учить. Пришлось переделать штатное расписание. Штат, который был, не соответствовал реальной работе, и я составил боевой расчет — где и кто должен быть, чем должен заниматься. Это первое. Во-вторых, создал программу их подготовки. У нас даже документацию разложить негде было, так как идет строительство и монтаж. Надо и в монтаже участвовать, и их готовить. Начали учить: заправщик — заправщиков, двигателист — двигателистов, электриков — В.Г. Меркулов. Организовали отправку шестидесяти офицеров на вторую площадку для учебы в боевых расчетах, предварительно получив согласие (разрешение) А.И. Носова и Е.И. Осташева.

Месяц-полтора они работали в расчетах, изучали все, а потом сдавали зачеты. Вернулись, мало-мальски освоив технику, и мы расставили их по специальностям и направили уже в боевые расчеты на технику для проведения автономных и комплексных испытаний. Для того чтобы создать опору, с помощью которой можно было готовить людей и решать вопросы монтажа, сформировали в отделе группу контролеров и преподавателей —прикомандировали их к службе вооружения. Для этой группы подобрали хороших офицеров из вновь прибывших (в основном окончивших школы с золотой медалью или вузы с отличием), человек пятнадцать.

Оперативку проводили каждый день, а раз в неделю проводили ее на 10-й площадке у строителей в главном штабе. В некоторых оперативках принимали участие Г.М. Шубников и К.В. Герчик. Руководил монтажом Четверкин — как уже говорил — крутой, властный, авторитетный, прожженный волк, которого на мякине не проведешь. Все внимание было, конечно, ему: что он хотел, то там и делал. С ним и его главным инженером отношения сразу же наладились деловые, а затем они стали доверительно-уважительными. Я не был сторонним наблюдателем, а работал с ними от утра до глубокой ночи. Монтаж закончили — начинается приемка (нет четкой грани — где испытания, а где приемка). Четверкин сам вел испытания, а потом нам сдавал. Как-то расставили офицеров, составили боевой расчет и стали работать.
На этом этапе со строителями уже работали монтажники; они выдвигали претензии строителям, но при обсуждении этих претензий на оперативках все смотрели в мою сторону. Кое-что мы уже освоили, но основное внимание уделяли стартовому сооружению, внутри которого трубопроводы идут на кислородный завод (он еще только строился). В общем, голова пошла кругом.
Я стал требовать конкретно. У меня схема, график — что сделано, почему не сделано; в чем отставание и насколько. Требовал, просил принять меры к устранению отставания, потому что это взаимосвязано. Постепенно у нас взаимоотношения с начальниками монтажа выровнялись и стали сугубо деловыми, появилось доверие друг к другу.

Уже где-то к концу 1960 года мы приняли стартовую позицию и МИК. Кислородный завод еще не был готов, но все сооружения и пункт радиоуправления были приняты. Поблагодарили монтажников, строителей, Головкова Владимира Васильевича. Уложились мы в срок, буквально день в день. Это была большая победа.

После этого у нас начались тренировочные будни: вывозили пакет, стыковали, отстыковывали. Очень много было всяких неурядиц. Например, в стартовом сооружении есть так называемый силовой пояс. Когда ракета еще висит на стреле установщика, подводятся четыре силовые опорные фермы. При установке ракеты они сводятся, и весь ее вес передается на силовой пояс. Однажды по разгильдяйству (то ли при разведении силового пояса, то ли, наоборот, при сведении) не сняли растяжки и «порвали» его. После чего наши «умельцы», не спросив никого, сами принялись ремонтировать. С постели меня подняли ночью. Приехал. Включили прожектора, поднимаюсь наверх. Картина ужасная. Инженеры и солдаты во главе с лейтенантом В.Д. Галкиным стоят, понурив головы, —стартовое сооружение выведено из строя. Что делать? Все очень серьезно, это сейчас легко вспоминать. Ругать людей без толку — надо принимать меры, а монтажники с площадки уже ушли. Я в машину и на 75-ю площадку к монтажнику Четверкину (а там был и представитель военпредов от ГИУ, который осуществлял контроль монтажа). Приехал — ночь, все спят. Поднял их:
—Братцы, выручайте, случилась беда — «порвали» силовой пояс.
Никто и слова не сказал против:
——Александр Александрович, не волнуйся, сейчас все сделаем.
Вызвал двух спецов, которые монтировали силовой пояс.
—У вас запасные детали силового пояса есть?
Запасные части у нас были. Приехали под утро, за день они все собрали, отрегулировали. Военпред поставил печать в паспорте, и все было отписано. Сорванный силовой пояс отправили на завод, отремонтировали и заложили в ЗИП, но это уже было потом.

Воспоминания Лукьянова Александра Николаевича о работе на 31-й площадке

На полигон Тюра-Там я прибыл в начале августа 1960 г. после окончания инженерного факультета Харьковского высшего авиационноинженерного военного училища ВВС. Замечу, что уже с осени 1959 г. и (факультативно) в процессе написания диплома с начала 1960 г. нам в училище начали преподавать ракетные специальности. Отделом кадров полигона я был направлен в в/ч 33797 на должность начальника отделения испытаний боковых блоков «Б» и «В».

Не успев как следует представиться начальнику группы майору Гогсадзе Владимиру Емельяновичу, начальнику команды капитану Чередниченко Борису Григорьевичу и ознакомиться с личным составом отделения, я с несколькими офицерами команды и части под командованием старшего лейтенанта Петелина Юрия Петровича по распоряжению капитана А.А. Ряжских был направлен на знаменитую, известную потом всей стране запуском спутников и космонавтов, «двойку» для стажировки по специальности. Наша часть, как упоминалось, в то время только формировалась: МИК, стартовая позиция (СП), пункт РУП, КАЗ и другие объекты находились в стадии завершения строительства и монтажа испытательных систем. Все прибывшие молодые инженеры нужны были, по-моему, позарез и здесь, но ведь в вузах, которые мы окончили, нам в принципе не могли дать знаний по конкретным наземным системам для испытаний новейшей ракетной техники (да и по бортовым системам тоже). А где же можно было приобрести эти знания, как не в действующей испытательной части, со старта которой уже были запущены первый и другие ИСЗ (искусственные спутники Земли), Белки, Стрелки и т.д.
Стажировались мы месяц-полтора, не более: изучали устройство ДУ ракеты, пневмогидравлическую схему «семерки» и некоторых других ракет, созданных на ее основе, испытательную технику, используемую на ТП и СП, инструкции по проведению автономных и комплексных испытаний. Сами под руководством Ю.П. Петелина проводили весь цикл испытаний ДУ учебной ракеты, помогали боевым расчетам испытательной части в подготовке ракеты к пуску, тем самым сдавали экзамен на допуск к самостоятельным работам в составе боевых расчетов. Большего времени нам не отпустили, так как надо было возвращаться в свою часть.
Вернувшись в часть, я попал практически под двойное руководство: с одной стороны, надо было заниматься личным составом отделения (обучение по специальности, политзанятия, строевая подготовка, суточные наряды, то есть обычная жизнь воинского подразделения), с начальником команды и группы; с другой стороны — прием от монтажных организаций стационарных испытательных систем (специальных пневмои электрощитов, систем подачи с КАЗа сжатого воздуха и азота), отыскание на складах спецвооружения (а это подчас целые горы просто сложенных ящиков) и получение испытательного оборудования (под руководством Ю.П. Петелина — офицера отдела СВ). Непосредственно у меня эта вторая часть работы занимала не так уж много времени, зато для стартовиков, заправщиков, офицеров КАЗа и пункта РУП это был титанический труд.
И именно здесь зачастую возникали противоречия между командованием (в частности капитаном А.А. Ряжских) и частью офицеров, от которых требовалось задержаться или остаться на ночь для продолжения работ.
Все мы были одного возраста (разница составляла максимум три года), с большинством офицеров вместе стажировались ? а потому быстро нашли общий язык и, в общем, дружно принялись за дело. Получили на складах СВ положенное испытательное оборудование, в отведенном помещении МИКа оборудовали стеллажи, проверили все оборудование, закрепили его по расчетам и начали плановые занятия по спецподготовке. Сами изготовили необходимые плакаты по устройству двигательной установки, пневмогидросхемам, устройству основных электропневмоклапанов, дренажно-предохранительных клапанов, агрегатов ДУ, испытательного оборудования, проштудировали еще раз инструкции.
Напряжение с подготовкой нас к самостоятельной работе и вводом части в строй действующих возрастало. Мы буквально дневали и ночевали в части, занимались спецподготовкой и устранением недоделок при строительно-монтажных работах. В марте-апреле 1961 г. после бесед с инженер-капитаном А.А. Ряжских и майором В.Е. Гогсадзе, оставаясь на штате начальника отделения и исполняя эти обязанности по боевому расчету, я был откомандирован в отдел спецвооружения части (СВ).

Помню, во время Карибского кризиса я целый месяц не ездил домой (а уже приехала жена, мне дали комнату в 5-комнатной квартире на «десятке»), жил, как и все, в общежитии на 32-й площадке. Но даже и в эти дни дежурства наша работа часто затягивалась до темноты, так как дел хватало: А.А. Ряжских сам работал в пример другим и мастерски умел «озадачить» всех, но я не припомню ни одного случая просто так надуманной работы. Часто во время этого кризиса мы до полуночи, а иногда и всю ночь, поставив кровати в одной из комнат отдела, находились в здании штаба части; на вечерних поверках и отбое присутствовали в командах и группах. В вечернее и ночное время наводили порядок в учете и хранении ЗИП, переукомплектовывали их, проверяли сроки хранения (гарантийные сроки) наиболее важных агрегатов, подчищали все ранее недоделанные дела, учились печатать на машинке и т.п.
С конца 1961 г. некоторым из нас доверили заступать на боевое дежурство в качестве оперативных дежурных по части. Помню, я каждый раз очень сильно волновался (хотя и гордился), заступая после соответствующего развода и зачитывания боевого приказа, заканчивавшегося словами «к боевому дежурству по защите нашего государства —Союза Советских Социалистических Республик — приступить», настолько высокий пост в боевой смене. И поныне помню свой позывной —«Элерон-104».

Воспоминания Лагойко Льва Григорьевича о драматических и комических событий при запусках МБР на 31-й площадке

В конце четвертого курса моего обучения (1959 г.) в Киевском политехническом институте на радиофаке в группе физики диэлектриков и полупроводников в институт прибыли военные кадровики и отобрали десять человек с факультета для продолжения обучения в Ленинградском высшем артиллерийском училище (при выпуске — Военная артиллерийская академия). Стране нужны были военные инженеры для Ракетных войск. На специальном курсе обучалось примерно двести бывших студентов из различных технических вузов страны (Киев, Харьков, Ленинград, Казань, Новосибирск и др.). Выпуск состоялся 31 марта 1961 г. Были отобраны 44 лучших выпускника и направлены «в распоряжение товарища Неделина». В мае мы прибыли на космодром Байконур. 17 человек было направлено служить в часть на площадку 31.

Я стал начальником расчета автономных испытаний гироприборов. В состав расчета входили офицер и рядовые. В курс дела вошел быстро и сдал зачет на допуск к самостоятельной работе инженером испытательного управления. В состав командных приборов системы управления ракеты входили гирогоризонт, гировертикант, гироинтегратор — измеритель системы регулирования кажущейся скорости, — акселерометры систем нормальной и боковой стабилизации. Акселерометры и электролитические интеграторы автомата управления дальностью испытывал другой расчет. Приборы приходили с завода вместе с ракетой, но в отдельном вагоне. Мы их распа-ковывали, устанавливали в лаборатории на специальные стенды (был и качающийся стенд) и проводили их автономные испытания по методикам и инструкциям организаций-разработчиков. По окончании проверок при-боры помещали в железные шкафы в специальной комнате моей лаборатории. Кроме того, гировертикант использовался в процессе сборки блоков ракеты и выставлялся в исходное положение по крену, учитывающее скрут-ку (обычно несколько дуговых минут) центрального блока ракеты (до пристыковки к нему боковых блоков). Эта работа проводилась расчетом прицеливания —указываю специально для понимания дальнейших событий.
Летом мы участвовали в большой и очень успешной работе по «скоростным» пускам в район акватории Тихого океана двух ракет в течение одних суток.
Целую эпопею различных драматических и комических событий представляло собой ознакомительное посещение полигона (в том числе и нашей части) министром обороны маршалом Р.Я. Малиновским в ноябре 1961 г. Все готовились тщательно... Наш расчет стеклышками выскоблил весь паркетный пол в помещениях лаборатории... В зале монтажноиспытательного корпуса (МИК) возле ракеты были вывешены плакаты, таблицы и схемы — предполагался доклад командира части о боевых характеристиках ракеты... Для оперативности из пожарной машины к дежурному по МИКу был проброшен провод полевого телефона...
При установке гировертиканта на борт ракеты офицер, осуществляющий прицеливание ракеты, заявил, что начальная выставка прибора не соответствует его записям в личном блокноте. Лимб стоял на двух делениях, а у него записано четыре, причем знак (плюс или минус) не указан. Ошибка в одну дуговую минуту ведет к промаху на полигонной дальности пуска на величину более километра, а при ошибке еще и в знаке величина промаха удваивается. Последовало нервное выяснение — кто сбил установку прибора? Обращаясь ко мне, А.А. Ряжских сказал:
—Поедешь в Магадан!
—Поедем вместе, — согласился я, не видя своей вины, поскольку результат операции выставки не был отражен в документации и вообще это происходило еще при моем предшественнике на должности начальника расчета.
Все в МИКе находились на своих местах в напряженном ожидании прибытия высшего начальства. На входе в МИК маршал запнулся о протянутый через порог телефонный провод и все! Раздался мат и негодование, вроде того что вы, молодые, специально натянули провод, чтобы я, старый, упал, а вы молодые, смеялись! Этим эпизодом осмотр МИКа, ракеты и заслушивание доклада командира части закончились.
Дальше — хуже. Показательный пуск нашей ракеты министру обороны был сорван сержантом — комсомольцем, отличником боевой и политической подготовки. В нервной обстановке, морозной ночью, в парах жидкого кислорода он пристыковал кабель в носовую часть бокового блока неправильно — протянув кабель через элемент фермы обслуживания. Как потом сетовал А.А. Ряжских, ветром пары кислорода сносило прямо на этот район и с нулевой отметки старта офицеры ИРС не увидели неполадку. Штатно кабель отстыковывался просто ходом ракеты, то есть усилием в продольном направлении ракеты. Но перед стартом фермы обслуживания ракеты отводились в стороны. Ферма натянула кабель в перпендикулярном к ракете направлении и «с мясом» вывернула, оторвала весь блок разъема от носовой части ракетного блока.
Топливо слили, ракету сняли, и через сутки часть провела успешный пуск второй дежурной ракеты.
С упаковкой ракеты помучились изрядно. Операция для нас необычная, часть упаковочных материалов конкретно этой ракеты куда-то подевалась. Мой расчет вдоволь потрудился при герметизации гироприборов в большие металлические банки с помощью молоткового паяльника.
После такой встряски А.А. Ряжских в течение полугола наводил образцовый порядок в техническом состоянии ракетного комплекса и выучке боевого расчета. Это удалось сделать исключительно благодаря его высоким личным качествам — организованности, жесткости, самоотдаче и высокому профессионализму в вопросах эксплуатации ракетной техники.
Проводились частые (днем и ночью) учебные боевые тревоги, иногда в противогазах. Проводились автономные и комплексные занятия и тренировки на учебной ракете и приборах. Каждый вечер А.А. Ряжских собирал офицеров службы ИРС, которой руководил В.Д. Галкин — его ближайший помощник, — заслушивал доклады о проделанной работе и ставил задачи на следующий день. Очень обширная и сложная документация по проведению боевых и регламентных работ была приведена в порядок. В качестве рационализации собственными силами офицеров и солдат был создан демонстрационный макет пультовой и стартового сооружения с ракетой в масштабе 1:50. Когда красили макет ракеты, у А.А. Ряжских спросили, какой номер на ней написать. Он ответил:
—Л2-12. Она меня подвела, она меня и выручит.
Я сказал, что у меня в сейфе хранится злополучный разъем от оригинала этого макета — туда его спрятал офицер особого отдела. А.А. Ряжских попросил принести разъем и забрал его к себе как ценнейший экспонат в его коллекции атрибутов ракетной техники.

Отдел анализа летно-технических характеристик ракет Р-7 (9-й отдел) был создан в 1956 г. и первоначально дислоцировался на площадке 2.

С постройкой штаба отдел анализа перебазировался на площадку 10. Он был снабжен (говорят, по инициативе Н.А. Пилюгина) мощнейшей по тем временам аналоговой ЭВМ «Электрон» — закрытой копией современной ей машины США. «Электрон» проработал в штабе почти двадцать лет, обеспечивая моделирование процессов угловой стабилизации, регулирования кажущейся скорости, синхронизации и опорожнения баков ракеты Р-7, а также другие исследования. Уместно напомнить, что вначале телеи траекторная информация обрабатывалась вручную, пока в ВЦ к середине 60-х годов не были отработаны специализированные комплексы обработки телеизмерений («СТАРТ», МО-9, в дальнейшем «Лотос») и автоматизированная обработка траекторных измерений на универсальных цифровых ЭВМ («УРАЛ», М-20, БЭСМ-6, ЕС 1030 и т.д.).
Работы было много — непрерывным потоком испытывались боевые ракеты и ракеты-носители. Это изделия с условными индексами 75 (конструкции С.П. Королева); 64,67,69 (М.К. Янгеля); 84,81, 82 (В.Н. Челомея). Все это шло одновременно с насыщенной космической программой на базе уникальной королевской «семерки».
Ежегодно проводилось более ста пусков ракет-носителей и боевых ракет. Например, только за один август 1966 г. было проведено 16 успешных испытаний ракеты 8К84 конструкции В.Н. Челомея — первой ампулизированной ракеты в транспортно-пусковом контейнере.
В самом конце 80-х годов на базе отдела сформировались отделы анализа ЛТХ ракет стратегического назначения, ракет-носителей КА и отдельная метрологическая лаборатория.

Итак, работы было много, работа интересная. В год проводилось до ста и более летных испытаний. Аварийность пусков по многолетней статистике составляла 13% для новых и 4% для уже испытанных ракет. Таким образом, в год происходило 6-8 аварийных пусков, и по каждому из них в срочнейшем порядке (это задерживало проведение последующих испытаний) велись обработка информации и ее анализ. Особенно урожайным на аварии был декабрь високосного 1976 года: шесть аварий — годовая норма. К чести отдела анализа, должен отметить, что он ни разу не ошибся в своих заключениях о вероятных причинах аварий и часто указывал причину однозначно. Авторитет отдела у Заказчика и промышленности был высоким.

Влияние окурка на дальность полёта МБР Р-7А

Несколько пусков было нормальных, а потом случились две аварии, то есть срывы пусков. Один раз — неточность пуска, а во второй раз — срыв. В первом случае ракета не долетела три тысячи километров, так как ее недозаправили перекисью водорода. Опять эта проклятая перекись. А что было? Честно говорю, работал заправщик с первой площадки, опытный инженер, а в момент заправки погас транспарант «Заправка закончена». Я посмотрел на часы (мы заправляли сами уже несколько раз) — что-то очень быстро закончилась заправка. Спустился вниз (к ме-сту расположения вертикальных трубопроводов со стеклами для контроля операции уравнивания) и увидел, что на одном трубопроводе не было перекиси вообще. Я спросил заправщика с первой площадки, опытного испытателя:
—В чем дело?
—Да, такое может быть — осталось дозаправить 20-30 литров. Это бывало и у нас.
Я дал добро на слив остатков в смесительную емкость. В процессе расследования причин аварии выяснилось, что в датчике контроля окончания заправки под поплавок был подложен окурок (это случилось в ходе монтажа системы), и он во время заправки выпал из-под поплавка, сигнализируя конец заправки.
А заправщик как-то даже и не среагировал, хотя у него был большой опыт. Должна проводиться операция выравнивания уровней (все-таки четыре бака и пятый в центре). Сравнивают уровни — у боковушек они должны быть одинаковые. В данном случае уровни были не видны, все находились внизу, но я ему поверил. И ракета не долетела.
Конечно, создали комиссию по расследованию причины случившегося, вторая комиссия приехала из Москвы. Я, естественно, получил взыскание. Начальником полигона уже был Захаров Александр Григорьевич, но особенно агрессивно вел себя генерал П.В. Павельев.
Как ни было мне тяжело, не стал говорить о заправщике с первой площадки: я руководитель пуска и должен нести ответственность за случившееся. И ответил.

Управление главного инженера Ракетных войск стратегического назначения

Что у тебя есть? Есть какой-то опыт и никаких знаний о работе в центральном аппарате. Какие задачи стоят? Задач много. Первое — это боеготовность. Второе — эксплуатация техники, регламент, меры безопасности, надежность. Вот круг твоих задач, и решать ты их можешь с помощью организаторских способностей, общения с конструкторами, промышленностью, главным управлением ракетного вооружения. Если ты это все освоишь, — он как-то заколебался, все ли я понял, — то будешь хорошим специалистом, хорошим чиновником, а сейчас у нас ты будешь хромать на одну ногу. Вот так я вижу твою готовность к этой работе. Не думай, что здесь кто-то будет заниматься твоим воспитанием. Этого не будет. Тебе подпишут любую бумагу, но на этом все и закончится. Все остальное, пожалуйста, делай сам. Разрабатывай свою схему, действуй, общайся, договаривайся, пробивай, организуй — вот тогда ты ценный работник.

В управлении было не так уж и много людей, по-моему, человек под сорок. Отделы маленькие. Много было высокопрофессиональных чиновников (еще из 4-го Главного артиллерийского управления), знающих все ходы и выходы.

Начал с надежности. Наверное, самое главное — это надежность. Ибо что такое эксплуатация? Это те мероприятия, которые направлены на обеспечение заданной надежности оружия, техники — вот суть-то. Задачи эксплуатации — это поддержание ее уровня, заданного в тактикотехнических требованиях Министерства обороны. Если надежность в эксплуатации оказалась ниже, то надо понимать, какие мероприятия необходимо провести для ее повышения — конструктивные или организационные. Направление, связанное с надежностью, мне стало понятнее.
Теперь конкретно. Работая на шахтах, я стал понимать, что системы в проведении эксплуатационных мероприятий еще нет. Шахты в эксплуатации —очень сложные сооружения: три пусковые установки, командный пункт полка, заправочные системы — диметилгидрозин и азотная кислота (это все практически вместе). Подвижная техника для обслуживания этого комплекса, установщики, заправщики (как, впрочем, и на наземном старте) требуют системы технического обслуживания.
В шахте есть свои проблемы, и это прежде всего сложная завязка между подразделениями, проводящими обслуживание. Вот эти мысли стали меня все больше и больше вынуждать принимать меры к тому, чтобы все обслуживание проводилось в системе и не было элементов неорганизованности, которые очень часто наблюдал.
Мой опыт работы по ракете Р-1 и Р-2 в инженерной бригаде (а затем на БСС ракеты Р-7А) в этом отношении мне ничего дать не мог. На Р-7А были предпусковые и послепусковые работы. Пуски проводились довольно часто, и проблемы обслуживания не стояли так остро, а на шахтах Р-16 и Р-9А они уже становились острой необходимостью.
Нужна была система в технологической последовательности проведения операций, чтобы «не натыкаться» друг на друга при их исполнении. Наличие системы позволило бы обеспечить безопасную, четкую и слаженную работу. Нарушений мер безопасности было очень много, оборудование использовалось очень сложное, и малейшая течь гептила или азотной кислоты могла привести (и приводила!) к печальным последствиям.

«Семерочные» комплексы стали уходить «под космос», но тем не менее работать на них надо было, и задача стояла та же. А вот мысли по отношению к комплексу ракет Р-16 и Р-9 требовали практических действий. Что для этого надо делать? Во всех своих поездках я советовался с главными инженерами полков, дивизий, корпусов; спрашивал, что они считают целью эксплуатации, как они видят этот технологический процесс. Все тяготели к мысли, что нужно проводить паркохозяйственный день (годовой, полугодовой, квартальный) и чтобы во время его проведения не было нарядов. Все крутилось вокруг этого, но меня это не удовлетворяло. Я считал, что такое решение как-то схематично и очень неглубоко. В управлении была еще текущая работа, которая требовала большого напряжения и времени.

Разработка системы проведения регламентов ракетного вооружения

Собрали мы группу главных инженеров по видам комплексов (там разные системы заправки — в наземном варианте и в шахте). Перед этим я сам подготовился, составил план и поставил задачу: что нам надо сделать по шахте — нужен график последовательности проведения регламентных работ и времени на проведение операций. Скажем, в течение десяти суток проводятся все регламентные работы на шахтной пусковой установке ракеты Р-16 от начала до конца; все должно быть расписано, в том числе последовательность по командам, по отделениям, по расчетам. Это первое.
Второе. В каждой команде, отделении и расчете должна быть расписана последовательность, по которой команда, расчет, отделение приступают к исполнению своей операции. В книжечке «Технологическая по-следовательность выполнения операций» прямо и конкретно расписано, как на агрегате проводится, скажем, проверка герметичности. По команде «Открыть вентиль такой-то» номер расчета делает то-то и докладывает о выполнении. И так по всей технологии регламента. В итоге получится книжечка для каждого номера расчета. Книжечка для отделения, книжечка для команды, и к нему прилагается график для расчета (для отделения, для команды), график выполнения операций (для руководителя регламента). У руководителя регламента громкая связь; по ней он дает команды начальникам команд, отделений на начало проведения операций регламента в соответствии с имеющимся графиком. Начальники отделений, расчетов, получив команду, выполняют ее, докладывая руководству о начале ее выполнения и по завершению.
Эту последовательность необходимо было расписать конкретно каждому номеру расчета. В то время она бралась из нескольких описаний: смотри туда, смотри сюда, а через пять минут у офицера уже «голова кружилась», куда смотреть. Все это должно находиться в одном документе при обязательном согласовании с конструктором.

Система контроля и безопасности для РВСН

Теперь о системе контроля и безопасности. Этой системы еще не было, нам ее только предстояло создать. Должен сказать, что и мы, и Николай Федорович работали над ней в течение значительного времени и он мне посоветовал: —Знаешь, надо с атомщиками поговорить — у них очень хорошая система. Ты съезди в 12 ГУМО, поговори с ними, посоветуйся.
В чем состояли недостатки мер безопасности при работе на ракетном вооружении? Выполняя задачу Н.Ф. Червякова, пришлось проанализировать все аварии, катастрофы, поломки, произошедшие в РВСН за период 1963—1970 годов. Они сводились к нескольким причинам: нарушению технологической дисциплины, невыполнению требований технической эксплуатационной документации, неумению правильно выполнить технологические операции и их совмещение (несоблюдению последовательности их проведения), низкому уровню знаний техники, отсутствию непрерывного контроля за проведением работ на ракетном вооружении со стороны ру-ководящего состава полков, ТРБ, дивизии.
По этим причинам (в основном) произошли десятки аварий с гибелью людей. Особенно сильно подтолкнули нас к разработке системы мер безопасности взрывы на БРК «ОС» УР-100 в Пермской и Красноярской дивизиях.
Что предусматривала разработанная нами система безопасности? Прежде всего был составлен строго фиксированный перечень должностных лиц, имеющих право дать разрешение на начало работ с техникой. Должностное лицо, разрешившее начало работ, обязано проверить готовность расчета, их допуск к самостоятельной работе, укомплектованность, наличие документации, положенного испытательного (возимого, переносного) оборудования, знание мер безопасности. Сами должностные лица должны были пройти соответствующую подготовку и сдать зачет на право проверки.
В перечне всех технологических операций на регламенте БРК определены опасные операции. Их проверка и исполнение осуществляется тройным контролем. Кроме того непрерывно осуществляется контроль технологической последовательности и выборочно — контроль должностными лицами регламентной группы, полка, ТРБ, дивизии с записью в журнале.
Имеется перечень наиболее ответственных и сложных операций, контроль которых осуществляется командованием дивизии (отстыковка и пристыковка головной части, заправка изделия, установка ракеты в ПУ и т.д.). Эта система была введена в Ракетных войсках приказом главкома РВСН маршала Н.И. Крылова.

Аварийные ситуации

Во время моей работы было очень много поездок, связанных с авариями и их расследованиями, а также с руководством пусками. Аварии были серьезные. Например, сухая ракета оказалась вдруг несанкционированно заправленной в ходе дежурства — затем был взрыв сухой ракеты в пусковой установке. Представляете, на центральный командный пункт и к нам приходит информация о том, что при проведении учений в шахтной пусковой установке взорвалась ракета Р-16. И меня посылали расследовать вот такие происшествия. Например, проводит проверку генерал-лейтенант А.С. Буцкий, первый заместитель начальника Главного штаба Ракетных войск. В Пермской дивизии в ходе подготовки ракеты к пуску обнаружилось, что заправочные шланги не стыкуются с фланцем заправочной горловины ракеты. Нам докладывают, что это происходит из-за производственного дефекта ракеты. Слушаешь — и волосы дыбом встают, как же такое может быть? Бывали и тяжелые пуски, о некоторых расскажу подробнее. В шахтной пусковой установке в Юрьянской дивизии был сорван пуск при итоговой проверке дивизии заместителем главкома по боевой подготовке ге-нерал-полковником П.Б. Данкевичем. Я руководил всей подготовкой ракеты к пуску из шахтной пусковой установки. Первый пуск был сорван, а потом мы разобрались и пустили ракету по команде главкома. Это была тяжелейшая ситуация. Еще один тяжелый пуск в Юрьянской дивизии был на пятом наземном старте, когда пускали ракету для министра обороны и отказал заправщик. С большими усилиями мы это довели до конца. Короче говоря, с этой задачей мы справились, хотя уж не буду вспоминать, что там было. Многие просто от страха с позиции просто сбежали, а я уходил, когда уже начался пуск и камни летели (не скажу, что на голову, но падали рядом, потому что до пусковой установки было 50-60 метров и по времени мы не укладывались). Но справились.

Для военного инженера-ракетчика пусковой опыт — это большая и неоценимая учеба. Прежде всего оценка его личных знаний, уровня подготовки и психологической закалки. Неуверенность, страх — эти чувства присущи всем. Я хорошо помню: когда первый раз исполнял обязанности стреляющего —напряжение было очень большим, и все, что знал, как-то забылось, в голове осталась одна только ответственность за последствия, только это чувство и преобладало. Когда проведешь сотню и больше пусков, то чувствуешь только ответственность и думаешь о том, все ли сделано и проверено в ходе их подготовки. Когда появляются отклонения, отрицательно влияющие на подготовку, то накопленный опыт, знания подсказывают, что нужно сделать немедленно в том или ином случае. Очень важно также проводить анализ подготовки каждого своего пуска, даже после удачного. К сожалению, самая большая школа бывает при отклонениях, а если хотите, то и авариях.

О заместителе главнокомандующего Ракетными войсками по эксплуатации генерал-полковнике Николае Федоровиче Червякове

О заместителе главнокомандующего Ракетными войсками по эксплуатации генерал-полковнике Николае Федоровиче Червякове. Я проработал с ним очень долго, знал его десять лет, работал под его руководством и смею считать себя его воспитанником. Он, по существу, брал меня в ГУЭРВ (Главное управление эксплуатации ракетного вооружения), выдвигал на должность главного инженера ракетной армии.

Мы думали, что это, может быть, такая стариковская манера, что ли, — так долго беседовать. Ты пришел с документом на 10-15 минут, а сидишь целый час.
Много позже понял, что он исподволь готовит людей, обстреливая их своими вопросами по оценке различных ситуаций, мнений и т.д., чтобы мы тоже знали тонкости или особенности той или иной личности, организации (как и где надо себя вести), представляли себе, с кем имеем дело. Другого объяснения я просто не находил.
Однако было полезно знать про отношения с Главным штабом, про ведущих должностных лиц, руководителей других служб, боевой подготовки. Он давал свои характеристики некоторым людям, о которых у меня было и свое мнение, но к его высказываниям надо было прислушиваться. Характеристики давал меткие; часто они касались не человека вообще, а только каких-то конкретных черт, которые он считает особенностями данного человека. Вроде бы предлагая думать вместе с ним и, главное, запомнить их. При этом он наиболее подробно останавливался на трудностях при решении вопросов. Вот это было особенно полезно. Давался развернутый анализ неудач, которые у него были, а такие тоже случались в работе с Главным штабом, в министерствах, в Военно-промышленной комиссии, в Генеральном штабе. Он называл фамилии и очень подробно и глубоко все описывал, показывал тональности разговора, впечатления, выражения лиц при ведении беседы и решении проблемы, давал свои заключения. Например, вот это он понял, вот это совершенно не понял, этого совершенно не знает, а вот тут он собеседника «ущучил». И говорил конкретно, в каком вопросе.

Николай Федорович был руководителем очень крупного масштаба. Мне даже трудно сравнить его с кем-либо из генералов в центральном аппарате. По моим глубоким убеждениям, это была глыба — такая мощная, крутая глыба. Он обладал колоссальным государственным опытом работы, прекрасно знал всех в Центральном Комитете партии, в Совете Министров, Госплане, Министерстве обороны. Его биография внушает большое уважение: был работником научно-исследовательского института, научно-технического отдела артиллерийского управления Советской Армии, работал в Наркомате вооружения страны, Главном артиллерийском управлении при Совете Министров, Главном управлении Министерства обороны Советского Союза. Кто из самых больших наших начальников, включая Министерство обороны, может похвастаться таким опытом? Можно, конечно, назвать это опытом чиновника, но это будет очень и очень несправедливо, грубо и неточно.
Работая в этих организациях, Николай Федорович приобрел ни с чем не сравнимый опыт решения организационно-технических задач. По моему глубокому убеждению, ни у одного человека, который находился в центральном аппарате Ракетных войск, в то время не было такого опыта.

Иногда он принимал мгновенные решения с блестящим результатом. Доказательством этому служит тот факт, кото-рый я приводил: когда мы доложили ему, что так дальше мы не потянем, просто провалимся, он мгновенно решил с начальником Генерального штаба Маршалом Советского Союза С.С. Бирюзовым вопрос об увеличении штата. Да еще насколько — более чем на сто человек. Это поразило всех нас и, по-моему, даже главкома.

Не говорю уже о его связях: он был авторитетным человеком для многих организаций, и это облегчало ему и нам решение вопросов.
Главная заслуга Николая Федоровича заключается в том, что он создал систему государственного гарантийного надзора за техническим состоянием ракетного вооружения. Подумать только, во всех министерствах были созданы главки, занимающиеся гарантийным надзором за вооружением и техникой, находящейся в Ракетных войсках. На всех заводах, КБ были созданы такие группы, которые отвечали за техническое состояние, помогали, обеспечивали и т.д. Это все было создано в комплексе с системой регламентов, отработкой и заданием требований по эксплуатации новых ракетных комплексов. Он провел колоссальную работу по повышению надежности. Многие приписывали это себе, но это начинал Николай Федорович. У него было какое-то неотвратимое желание ругаться с промышленностью по всем поставкам оружия и техники, где были обнаружены недостатки. Разматывал проблемный вопрос до мельчайших деталей, и хотя говорили, что он технический садист («смотри, что он делает, смотри, как он расправляется с промышленностью»), он требовал неукоснительного и быстрейшего устранения этих недостатков на уровне министра, заместителя министра оборонных отраслей промышленности. Это ведь факт. Я думаю, что никто, включая главкома, не мог создать такую систему как служба гарантийного надзора — а он создал.
Да, порой он не уделял внимания эксплуатации, не любил ЗИПы всякие и т.д., мало ими занимался, оставляя это Сергееву Сергею Александровичу, начальникам управлений и нам. А сам наваливался на эти кардинальные вопросы, без которых все наши потуги приносили бы минимальные результаты, — это мое твердое мнение. Борьба за надеж-ность —это было его кредо, кредо руководителя.

Пройдя эти все государственные инстанции, о которых говорилось выше, Николай Федорович накопил большой опыт решения вопросов на государственном уровне. Это, безусловно, выделяло его из всех заместителей главкома. Уважение к нему со стороны маршала Н.И. Крылова вызывало у многих зависть, что после смерти Николая Ивановича обернулось серьезными последствиями для него.

Иногда Николай Федорович бил очень жестоко. Я приведу такой случай. У меня служила женщина, которая под Новый год потеряла документ. Представляете — проверяем, а документа нет. Она была очень неорганизованной. Перерыли все, даже половицы стали вскрывать — не завалился ли он туда. Документа нет. Смотрю, Николай Федорович разговаривает со мной уже как-то не так мягко, как раньше, а главкому уже об этом доложили. Пошел слух, что Ряжских откомандируют из центрального аппарата. Этому я удивился. Документ-то мы все-таки нашли: она сдавала на уничтожение тетрадь и вложила в нее этот никому не нужный паршивый листочек (но с грифом «секретно»). Пять раз мы этот чемодан смотрели, пять раз не могли обнаружить. Потом уже секретник листал тетрадь, слюнявя пальцы — и вот он лежит, проклятый. Доложили, что нашли, но все равно меня наказали. Я так думаю, что он продолжал меня уважать в душе (уверен в этом), но прикрывался мной тогда, когда надо было как-то защитить. Он был жестким в этом отношении. Это нехорошее качество.
И еще мне не нравилось следующее. Была у нас машина РТ-2, которую начинал разрабатывать еще С.П. Королев (он мне лично говорил, что «делает такую твердотопливную ракету, что пальчики оближешь»). Эту ракету создали и поставили на дежурство. Она по всем параметрам превосходила те, что имелись на вооружении, а ее мурыжили несколько лет, не давали хода, хотя и командный пункт был лучше, и обслуживание, и применение. Это была первая твердотопливная ракета, и вот такое неправильное к ней отношение было и со стороны Н.Ф. Червякова. Но ведь это же чистой воды конъюнктура.
Говорили, что это мнение министра общего машиностроения Афанасьева Сергея Александровича. Ну, пусть так. У Сергея Александровича свое мнение, а при чем здесь интересы Ракетных войск? Думаю, что такое отношение Николая Федоровича было ошибкой и нанесло большой вред Ракетным войскам. По этой причине твердотопливная тематика получила задержку в своем развитии на 10-12 лет, а нам уже тогда можно было бы создавать кооперацию промышленности по межконтинентальным ракетам. Этого понять многие из нас не могли.
Н.Ф. Червяков даже в управлении по отношению к Кравченко Ивану Николаевичу, его заместителю, повел себя очень жестко, обвиняя их в том, что они пропускают комплекс, который еще недоработан. Это было несправедливо. Вот такие недостатки у него были — но, повторяю, и на солнце есть пятна, надо судить не только по ним. Он создал главк, расширил его, ввел все системы управления, по которым главк работает и сейчас. Этого бы никто без него не решил, и не догадался бы даже

Назначение А.А. Ряжского на должность главного инженера в 31-ую Оренбургскую ракетную армию

В Шадринской бригаде (командир М.А. Шигорин) было три шахтных полка ракет Р-16, которые я хорошо знал.
Иван Андреевич ставит задачу:
—Здесь будем работать сутки, а затем перелетаем в Сары-Озек. За это время надо проверить один полк. Мы все пять человек поедем туда, проверим его, сделаем разбор и полетим дальше. Ну, что же — поехали так поехали; я так понял, что это не только знакомство с бригадами, но и с нами. Стал проверять полк по своей методике: обход, регламент, состояние дел, отказы, неисправности. Недостатков в шахтном комплексе ракеты Р-16 много. Бригаду я знал хорошо. Сел за столик, перевел все это в цифры, факты, проценты; изложил буквально на трех листочках основные недостатки — кто виноват, что виновато. Но с анализом, выводами и претензиями к командиру бригады и к командиру полка.
Весь день проработали в полку. Поздно вечером Иван Андреевич дает команду:
—Ну-ка, докладывайте, какие у вас замечания.
Начал он с К.М. Воробьева. Тот достал листки с записями и стал докладывать, отдав ему свои материалы. Командарм при всех стал ругать его:
—Как же так, Константин Михайлович? Вы проработали целый день — и что вы мне даете? Здесь же ничего нет. Член Военного совета произносит общие фразы.
В общем, он взвинтился, стал нервничать, шуметь.
—Ну, Александр Александрович, давайте вы.
Я даю эти три листа и два листочка таблички с выводами. Я не перечислял недостатков (все это было в перечне), но в анализе и выводах показал роль командира. Как пример привел грубейшие недоработки командира бригады и главного инженера в системе поддержания ракетного оружия в боевой готовности. Иван Андреевич прочитал материал, посмотрел таблицу, еще раз прочитал:
—Слушай, тут прямо можно разбор делать. Когда же ты успел?
—Целый день работал в шахте.
—Что ж, хорошо. Вот, Константин Михайлович, посмотри — этот инженерюга все сделал, а ты?
Тут я понял разницу между мной и командиром дивизии. Он не может так проверять. Он ставит задачи, ему кто-то приносит материалы, он в них разбирается и переваривает. А тут он один, подсказывать некому. Мне было проще: я мог самостоятельно проверять, обобщать, делать конкретные выводы — поэтому и оказался в лучшем положении. Командарм сделал разбор на моем материале, добавил кое-что (у него опыт-то богатый), и получился доклад часа на два, построенный на конкретном материале.

На самолете Ил-14 полетели в Сары-Озек. Достал замечания, стал думать о своих задачах, как их решать. А полет был долгий, наверное, часов девять. Прилетели мы ночью. Ехали в машине вместе с командармом.
Приехали, и командарм сразу объявил тревогу, а перед этим в самолете сказал:
—Вот мы сейчас приедем и объявим тревогу. Вы в состоянии проверить боевую готовность?
—Конечно, в состоянии, — сказал К.М. Воробьев.
—А вы можете проверить?
—Могу, — ответил я.
—А вы этот комплекс знаете?
—Нет, не знаю. Но дело в том, что для меня разницы в этих комплексах нет. Это янгелевская машина Р-14, мне она практически известна, заправка похожа, наземный и шахтный комплекс тоже.
Начали работать на наземном старте, проверяли один дивизион. Командир дивизиона посмотрел на меня — мол, приехал чиновник и этого комплекса не знает. Подстыковывают заправочные шланги и не опрессовывают их, а в одном месте вообще не подстыковали. ПЩС не подключили и т.д. При проверке электроиспытаний сплошное очковтирательство. Что-то там у них не сработало (не было контактов), так они сняли напряжение и стали голосом имитировать выполнение команды. Я-то все вижу, но ничего не говорю: хожу, запоминаю. Только спрашиваю фамилии виновников.
Закончилась эта проверка, командир дивизиона докладывает мне:
—Товарищ полковник, пуск ракеты произведен в точно назначенное время. Разрешите получить замечания.
—Замечание одно: ракета ваша со стола не ушла, а вы занимаетесь очковтирательством.

—Александр Александрович, а откуда вы эту ракету знаете? Вы же ее в первый раз видите.
—Иван Андреевич, а что ракета-то? Если идет электроиспытание, надо подавать напряжение, подключать наземную кабельную сеть, соблюдать меры безопасности. Если вы заправку готовите, то должны опрессовать шланги, подключить их и поставить прокладки. А почему они не опрессовывали? Потому что прокладок нет. А раз прокладок нет, то когда будешь опрессовывать — пойдет шипение воздуха, сразу понятно, что негерметично. А они думали проскочить налегке. —И так по каждому пункту.

Главное — системность в работе, вот что надо. Обязательно нужно понять, с кем ты работаешь, кто стоит рядом, что можно и что нельзя от них ожидать, на кого опереться, каков уровень знаний. Вот это меня очень интересовало. За какую-то неделю, конечно, я этого узнать не мог, поэтому и не спешил с постановкой задач. Что значит —задачи? Они не должны быть «бумажные» и абстрактные. Нужно конкретно поставить задачу по каждому направлению. Каждый инженер —это какое-то направление: то ли безопасность, то ли испытательное оборудование, то ли двигателист, то ли заправщик, то ли комплексник.

В этой поездке главной задачей было знакомство с людьми с целью понять стиль и методы их работы в звене «армия — дивизия — ТРБ — полк», это основной участок моей работы. Затем надо было разобраться с системой проведения регламентов и обслуживания техники в технической ракетной базе, с обеспечением ракетно-ядерной безопасности боевых ракетных комплексов, электробезопасностью (за нее отвечал главный инженер армии) и, конечно, планированием. Как планируют люди свою работу, как расходуют (а может быть, и транжирят) свой бюджет времени. Вот эти задачи я ставил перед собой. Еще хотел посмотреть, как управляют главные инженеры дивизии и ТРБ процессом эксплуатации. Я пришел к выводу, что знакомиться надо методом заслушивания каждого офицера, командира, главного инженера ТРБ, инженера в дивизии; обобщив все это, сравнить с моими «воззрениями», внести, если потребуется, коррективы.
Впечатления от работы в этих дивизиях радужными не были. Общее впечатление таково, что все занимаются текучкой и затыканием дыр. Такая спонтанная работа, не привязанная к получению конкретного результата, меня насторожила. Вроде бы народ неплохой, а целенаправленности в работе нет, как в одной дивизии, так и в другой.

В этой поездке и при дальнейшем знакомстве со всеми дивизиями я обратил внимание на планирование работы. Нигде не видел почерка работы главного инженера дивизии и командира технической ракетной базы. Что они планируют сделать с точки зрения улучшения эксплуатации, мер безопасности, дежурной технической смены, поддержания боевой готовности? К каким показателям идут? Что хотят добиться за месяц, за полгода, за год? И второе: из всех опрошенных специалистов (а это около полусотни человек) только один сумел доложить о состоянии дел на закрепленном участке. Это меня повергло в уныние: как же может работать специалист, не зная состояния дел на своем участке? Ругать, наказывать было нельзя — еще рано. Я думал: как же так, мы там наверху, в Главном управлении эксплуатации, считаем, что у нас везде порядок, а здесь, несмотря на большую загрузку, — столько неиспользованных резервов. В чем дело, почему? Текучка. Решение вопросов спонтанное, нецеленаправленное. Деятельность инженеров не планируется — им и не дают ее планировать, все внимание только текущим делам: вводу, строительству. Это было, конечно, главным, на этом этапе. Ну, а уже несущим боевое дежурство БРК разве не надо уделять внимания?

Пытался считать время. Каким бюджетом времени обладает специалист? Дал задание сделать расчеты: сколько времени они работают по своему направлению за день, неделю, месяц. Картина получилась ужасная. Столько-то времени на тактико-техническую подготовку, столько-то времени на различного рода проверки, не связанные с ракетным вооружением, столько-то времени на наряды, КШТ и т.д., отвлечение на другие задачи, совершенно не связанные с прямыми обязанностями. Когда я это все сложил вместе, проанализировал — то понял, что тут есть над чем работать. Читая эти строки, командиры дивизий могут подумать: а как же иначе? Они все входят в боевой расчет, их надо учить. Это правильно, без этого нельзя! Но каждый опытный командир должен чувствовать, понимать соотношение всех этих нагрузок. Есть объем задач у инженеров, он должен как-то соответствовать возможностям его выполнения, и если уровень внимания (объем задач инженера) стал недостаточен в отношении качества регламента ТРБ, дежурной технической смены, безопасности, обучения —жди серьезных провалов. В том и мудрость командиров — чувствовать эти соотношения и не допускать решения одних задач за счет других.
Вот с такими мыслями я вернулся из поездки в эти две дивизии. С такими же мыслями возвращался и через два, и через три месяца при работе в войсках.

Система подготовки рождалась из поездок в Державинскую и Домбаровскую дивизии. Причем потратил на нее очень много времени, ума, энергии. Кстати, в дивизиях ее встретили не очень здорово:
—Вот чудик приехал, начинает составлять какие-то сетевые графики. Ничего мы не делали и делать не будем.
Я про себя отметил, что это они глубоко ошибаются: будут, и как миленькие.

Задачи управления главного инженера ракетной армии

Про меня говорили, что я вижу в войсках на технике одни недостатки. Это неправильно. Мой большой опыт пусковых работ, испытаний, расследования аварий и поломок приучил меня видеть последствия этих, как говорится, «мелочей и недостатков».
Теория в эксплуатации в условиях армии и соединения, наверное, не шибко требуется. А вот анализ состояния сил и средств эксплуатации, разработка способов и методов их совершенствования — нужны. На чем же надо было сосредоточиться управлению главного инженера армии в этих условиях? Мне думалось, что наша система работы должна заключаться в плановости подготовки инженеров ТРБ, полков, дивизии, во введении организационных начал, в повышении технического уровня вооружения и техники, закрепленной за этими инженерами. Каждый специалист должен знать и уметь оценить уровень состояния техники на основе фактических показателей, уметь спланировать мероприятия по устранению имеющихся недостатков.
Основное внимание инженеров армии должно уделяться (по своему направлению) уровню подготовки направленца в соединении и ТРБ. Подготовка регламентных групп ТРБ, работа с командирами регламентных групп должна быть кардинально изменена и улучшена. Цель эксплуатации — обеспечить неснижаемую боевую готовность БРК проведением плановых регламентов силами ТРБ и полка, а также устранением неисправностей в ходе дежурства выездными расчетами (дежурная смена) ТРБ. Следовательно, необходимо на плановых и строго контролируемых началах улучшить подготовку к регламенту и подготовку дежурных расчетов ТРБ. Ракетная безопасность — задача каждого должностного лица соединения и инженеров соединения, ТРБ,полков. Безопасность повышается за счет выборочного контроля проводимых операций на ПУ и КП. Ну и, конечно же, необходимо поднятие роли, авторитета, подготовки, качества работы командира регламентной группы, основного лица, организующего эту работу на ПУ, КП и у себя в ТРБ.
Все эти задачи необходимо решать через главного инженера дивизии, организуя, контролируя, оказывая ему помощь со стороны управления главного инженера армии. Все это надо максимально проводить на плановой основе. Так понимал я свою задачу по руководству эксплуатацией вооружения в армии.

Так вот, вопрос: соответствовал ли уровень управления системой эксплуатации в 31-й ракетной Оренбургской армии требованиям Главнокомандующего и Червякова Николая Федоровича? Ответ — не совсем. Думаю, что процентов на 30-40 не соответствовал. Сужу об этом не по недостаткам, поломкам, авариям, а по работе, зависящей от инженеров, от командиров технических ракетных баз, полков. Меня всегда интересовал анализ недостатков, их причины, понимание их «происхождения» инженерами и их влияние на устранение. А это уже система. Инженерам приходилось очень много работать, нагрузка на них была неимоверная — вводы, строительство, постановка, регламенты. Вроде и вздохнуть некогда.
Существующая система управления эксплуатации сводилась к вопросу о недостатках — я же считал, что нам надо бороться с причинами. Это значительно сложнее, но зато и гораздо эффективнее, а для этого нужна система. Я обращался к своим инженерам с предложениями и вопросами. Равнодушие меня, конечно, расстраивало. Видя такое состояние дел, я хотел получить результат побыстрее.

В общем, потихоньку управление главного инженера ракетной армии прибавило обороты — стало работать целенаправленнее, глубже. Появились свои собственные планы. А ведь там были лучшие люди ракетной армии, они тоже относились к этому неравнодушно; когда нас критиковали, ругали — они же тоже переживали. Я переживал за них, они переживали за меня. Повторяю: около года мы в общем-то выходили на режим, и авторитет у нашего управления главного инженера, я думаю, поднялся.

Я так построил свою работу: приезжал в дивизию и работал с главным инженером. Когда надо было — проводил разбор один на один с командиром дивизии, с первым замом или начальником политотдела. Говорил, что хорошо, что плохо и что надо сделать. Они знали: все, что сказано —будет проверено, и на Военном совете при подведении итогов это все всплывет; а если это будет принимать угрожающее состояние, то немедленно будут приняты адекватные меры. Это они прекрасно понимали. Я наказаниями не злоупотреблял, но и упрашивать считал недопустимым. Послаблений по отношению к технике мы допустить не могли и не допускали, так как у нас были и пожары на макетах ОК-1700 при заправке, и пролив компонентов топлива.
Отношение к ракетно-ядерному оружию — дело серьезное. Тут спустя рукава ничего делать нельзя, каждый должен чувствовать ответственность. За вопросы с техникой отвечает главный инженер, но за все, что происходит в дивизии, — командир дивизии, причем именно он будет первым нести ответственность. Хотя, повторяю, мы репрессиями не злоупотребляли. Спрашивал со своих инженеров, учил, показывал, рассказывал и сам учился.

Мы все, армейские инженеры, понимали: нам придется приложить очень много усилий, чтобы эта система прижилась и заработала. Приживалась система трудно. Иногда приходилось вертолетом из Оренбурга лететь в полк прямо на пусковую установку и проверять качество регламента, строго спрашивать за нарушения. Почему так строго? Да потому, что аварии, которые были в Пермской и Красноярской дивизиях, показали, насколько все это сложно и ответственно, насколько безопасность зависит от подготовки номеров расчета. Психика человека устроена таким образом, что да — он боится, он переживает, он осторожен, а потом все это становится обыденно-привычным и острота проходит. Поэтому требовались очень кропотливая воспитательная работа и непрерывный жесткий контроль. Все ли это понимали? Нет, не все.

Возврат 22 ракет Р-36 из Карталинской дивизии на завод «Южмаш»

6 ноября 1973 года, как раз перед праздниками, у нас был очень серьезный и тяжелый случай в Карталинской дивизии. Руководство области в честь наступающего праздника пригласило командарма на торжественное собрание. В его отсутствие мне позвонил командир дивизии Хлопячий Радмир Михайлович:
—Товарищ полковник, при осмотре тяжелой ракеты в шахтной пусковой установке слышен какой-то периодический стук в баке. Я думаю, это что-то серьезное.
Карталы здесь рядом; я в вертолет — и туда. Прилетели на пусковую установку, слушаем, действительно — бух, бух с периодичностью 15-20 секунд. Что может быть? Позвонили конструкторам в КБ «Южное». Они говорят:
—Александр Александрович, возможно, это негерметичность — окислитель капает в горючее, получается микровзрыв. Такой принцип, кстати, у нас используется для наддува.
Представляете, сейчас капелька, а через полчаса может быть течь сильная и взрыв! А там десять блоков висит на платформе. Я командую P.M. Хлопячему:
—Приготовиться к отстыковке головных частей на этой ракете.
И тут же всем командирам дивизий даю команду выяснить, какая серия ракет из этой партии у них имеется. При наличии таких ракет немедленно провести их осмотр. Таких оказалось двадцать две штуки — это мне быстро сообщили. По всей вероятности, из-за негерметичности, когда окислитель попадает в горючее — там происходит микровзрыв. Тут же позвонил Г.Н. Малиновскому, но он отнесся к этому спокойно: разбирайтесь сами и решайте вопрос с промышленностью. Первое, что надо было сделать в аварийном порядке, — это отстыковать головную часть и организовать меры безопасности. Командую P.M. Хлопячему:
—Не жди никаких указаний. Выезжайте — и в аварийном порядке отстыковывайте головную часть. Докладывайте по линии ЦКП.
Они тут же приступили к отстыковке.
Командарм сидел в президиуме на торжественном собрании в театре. Там были охранники, но меня они знали в лицо, и я пробрался к Шевцову:
—Иван Андреевич, плохо дело, выявлена негерметичность ракеты. Я доложил Г.Н. Малиновскому и приказал отстыковать головную часть. Таких ракет у нас двадцать две в трех дивизиях. Надо докладывать главкому немедленно. Вот шифровка о случившемся главкому.
Командарм тут же подписал шифровку, и она ушла с грифом «вручить немедленно».
Все двадцать две ракеты осмотрели и прослушали, аналогичных стуков не обнаружили.
Это было серьезное испытание в моей жизни: обстановка была очень напряженной, я понимал всю тяжесть ответственности за возможные последствия этой неисправности.
Отстыковку головной части провели быстро. За моей подписью к командиру дивизии ушла шифровка по мерам безопасности. Как сейчас помню текст той шифровки: «Определяю меры безопасности в случае аварии... Срочно проверить наличие загазованности, выставить охрану, оцепление, подготовить необходимое количество изолирующих противогазов. Назначить ответственных, караулы вывести за периметр пусковой установки. Организовать связь...»

Еще раз вышел в КБ и на завод: давайте решение, что делать дальше. Сливать-то надо, безусловно. Получаем подтверждение, что надо сливать. А дальше-то что? Это же рекламация в их адрес, а они в ответ предлагают: давайте будем ремонтировать у вас в МИКе. И главком уже мне звонит:
—Слушай, Саша, мне тут звонил Уткин Владимир Федорович и говорит, что они отремонтируют у вас в МИКе.
—Товарищ главнокомандующий, что он говорит? Во-первых, мы отвечаем за меры безопасности, если это делается у нас. Во-вторых, как мы в загазованном баке можем качественно провести эту работу? В баке в парах окислителя ничего не видно, а загазованность в тысячу раз больше санитарных норм. Человек, которого мы туда направим, погибнет, и мы его не спасем. И как мы обеспечим контроль по мерам безопасности, контроль самого хода работ? Какая у нас технологическая оснащенность для этого? Кроме того, кто даст гарантию безопасности этих ракет на боевом дежурстве после такой «технологии ремонта» на весь гарантийный срок?
—А может быть, ты боишься?
—Я боюсь не за себя, а за гибель людей и, главное, за надежность этих ракет на боевом дежурстве. Это надо делать на заводе. Товарищ главнокомандующий, вы даже не думайте пойти у них на поводу. Этого нельзя делать.
—Ты дай мне свое заключение.
Написал, по каким вопросам нельзя этого делать (я так понял, что он затребовал заключение для доклада министру обороны). Доводы-то наши были убедительны. Командарм и я подписали доклад и отослали главкому. Ночь прошла, опять звонит главком:
—Я с тобой согласен. Это не трусость, а наша с тобой ответственность. Тут по-другому просто нельзя, и я им категорически отказал. Ракеты будут отправлены на завод.
Так мы и сделали.

Об опыте армейских инженеров

Работать в центральном аппарате тоже непросто, но в армии все конкретнее и сложнее. За каждую команду, принятое решение — отвеча¬ешь головой. В большинстве систем эксплуатации РВ, которые разрабатывались и вводились ГУЭРВ, я принимал самое активное участие, и мне это здо¬рово помогало. Хорошо понимал динамику работы каждой системы по¬блочно —от ввода сигналов до выхода. Понимал ли я работу главного ин¬женера дивизии? Да, но всего объема его работы в деталях не чувствовал. Понимал ли я работу технической ракетной базы? Понимал, что это ос¬новная часть, которая обеспечивает боевую готовность ракетного оружия; имел неплохое общее представление о работе регламентных групп ТРБ. Но понимать — одно, а, подставив свое плечо, тащить эту тяжесть нагруз¬ки каждый день — это совсем другое. Сидя в центральном аппарате, по¬нять начальника группы, его трудности очень сложно. Начальник отдела или начальник управления ГУЭРВ не работают с командиром ТРБ столь¬ко, сколько работают инженеры армии. Они знали положительные и от¬рицательные стороны каждого из них: наклонности, особенности воспри¬ятия, степень быстродействия, сообразительность, уровень подготовки как инженеров и как организаторов. И не вообще представляли, а изо дня в день с ними работали. Поэтому могли работать, уже зная их способнос¬ти и возможности, понимая заранее, где и кому надо помочь. То же самое и по отношению к главному инженеру дивизии.

Я уже говорил, что ключевые фигуры в нашей армии (да и вообще в Ракетных войсках) в этих вопросах — конечно, главные инженеры дивизий, командиры техничес¬ких ракетных баз и командиры дивизий. Они создают систему реализации всех требований, законов (будем так их называть), которые сложились в Ракетных войсках по этим вопросам. Думаю, что стал правильно пони¬мать это, потому что мог оценить их вклад в боевую готовность и безопас-ность, а также уровень профессионализма каждого.

Командир отвечает за состояние вооружения, а главный инженер выступает как исполнитель. Командир дивизии создает (для всех своих заместителей, командиров полков) условия, в которых система должна работать. Если такая система не создана, его заместители мало что могут. Без помощи командира дивизии создать эту систему невозможно. Ника¬кие приказы, «зуботычины» (извините за выражение) не помогают. Ко¬мандир может это сделать, конечно, с помощью штаба. Главный инже¬нер —одна из ведущих фигур, которая обеспечивает боеготовность ору-жия, работая в этой системе. Вот это я понял. Видел ли я, придя в армию, структуру управления любой операцией (я имею в виду организацию исполнения какой-то большой проблемы, в которой участвуют множество людей — от полка до армии)? Организа¬тором в общем-то я был неплохим, понимал, что нужен контроль, но в та¬ких масштабах его себе не представлял. В армии жизнь научила меня по¬нимать основы организации любого мероприятия.

На вопрос — можно ли планировать свою работу в армии? — отвечу: можно. Но этого недостаточно. Главный инженер армии должен планиро¬вать работу всего управления главного инженера, главных инженеров ди¬визий, да и командиров ТРБ тоже. Если это все увязать — тогда работа пойдет эффективней.

Наблюдал за нашими инженерами: занимаются ли они научной работой? В подавляющем большинстве нет (особенно в дивизиях, в ТРБ). Рыбной ловлей — пожалуйста, охотой — пожалуйста, а этими вопросами — единицы. Почему? А потому, что у главного инженера ар¬мии руки не доходили. А может быть, и не было понимания этой про-блемы: сам-то я понимал, а вот до людей не доводил. Как-то я считал это кощунственным: приезжаю в дивизию, работы по горло — а я вдруг заговорю о науке, о работе над диссертациями. Такой элемент был. Но повторяю: если инженер остановился сегодня в своем росте, то зав¬тра он уже сильно отстанет. Его уровень профессионализма начинает падать.

Вот такие уроки получил в 31-й Оренбургской ракетной армии, с та¬кими впечатлениями об этих оренбургских университетах я собирался в Москву. Тяжелая школа, трудная школа: пять лет жизни отдал я этой ар¬мии и все задавал себе вопрос: а правильно ли сделал, что пошел сюда главным инженером? Впоследствии понял: поступил абсолютно правиль¬но. Такой школы, таких университетов, таких преподавателей нигде не найдешь, нигде не встретишь. Да и такую сумму знаний (как человеку, ин¬женеру, организатору) нигде в другом месте не получишь. Никакие сове¬ты, никакой чужой опыт этого тебе не даст.
Этот большой жизненный опыт я прочувствовал на собственной шкуре (прошу простить, но другого слова не подберешь). Я доволен им так же, как был доволен, когда попал на полигон. Такой же тяжелой шко¬лой была и Оренбургская армия.

Хотя Оренбургская армия и очень тяжелая, но тем не менее у ме¬ня сохранилось родственное, теплое отношение к этим стенам, к это¬му старому зданию штаба. Сейчас штаб армии в новом здании, я там уже не работал. Один раз приезжал, прошел Матросский переулок и видел этот большой и высоченный пятиэтажный дом. В Оренбург¬ской армии проходило мое становление как инженера-организатора, как воспитателя.

Мы с женой пять лет прожили здесь, это все-таки срок. От города у нас осталось теплое чув¬ство —с дорогим тебе городом расстаешься как-то по-особенному. Лидии Даниловне не очень нравился Оренбург, а мне наоборот. Даже какая-то тоска была, когда уезжали. Город такой провинциального типа: слева от него на карте Европа, справа Азия со всеми отпечатками прошлого. Город многоликий, многонациональный, даже в некоторой степени патриар-хальный.

Начальник первого управления Главного управления эксплуатации (ГУЭРВ)

Обобщая свой опыт за 1955-1975 годы (и особенно 1963-1975 годы), много думал о совершенствовании системы эксплуатации, пытался загля¬нуть в перспективу (то есть проанализировать имеющиеся в ней пробле¬мы и изъяны). Система эксплуатации шахтных ракетных комплексов потребовала внесения технологических и организационных изменений в проведение регламентов БРК, МКР и РСД, обеспечивающих повышение качества и безопасности проводимых работ. Такие изменения были внесены, и это позволило обеспечить на заданном уровне надежность по боевому приме¬нению БРК с групповыми шахтными установками.
Появление одиночных пусковых установок («ОС») МКР потребова¬ло внесения новых кардинальных изменений в систему обеспечения за¬данной надежности заправленных (ампулизированных) ракет, пусковых установок, командных пунктов и автоматизированной системы боевого управления.
Это было сделано за счет формирования технических ракетных баз. Эта специализированная часть силами входящих в нее регламентных групп проводила все виды регламентов на БРК, имея в своем распоряже¬нии все виды подвижной техники и необходимое стационарное оборудо¬вание на технической зоне (стенды, лаборатории, зоны заправки).
Была также введена гарантийная служба технического состояния БРК группировки «ОС» РВСН, а впоследствии и подвижных комплексов.
Гарантийная служба, образованная по постановлению правительст¬ва, имела в своем составе (практически на каждом заводе и КБ, в минис¬терствах оборонных отраслей промышленности) специальные подразде¬ления, занимающиеся надзором за техническим состоянием всех элемен¬тов ракетного комплекса, находящегося на боевом дежурстве. Непосред¬ственно в дивизиях находилась группа специалистов, возглавляемая уполномоченным министерства и техническим руководителем от КБ и головных заводов.
Таким образом система эксплуатации (поддержание заданного уровня надежности) обеспечивалась проведением силами ТРБ регламен¬тов на БРК, устранением неисправностей в ходе боевого дежурства выезд¬ными расчетами дежурной технической смены ТРБ и доработками недо¬статков, выявленных на полигоне в ходе летно-конструкторских испыта¬ний.
Все это организовывалось и проводилось под контролем гарантий¬ной службы промышленности с участием специалистов ТРБ и ракетного полка.
Такая система создавалась в течение нескольких лет и полностью се¬бя оправдала. Роль ГУЭРВ в создании этой системы — определяющая.
При анализе этой системы эксплуатации вырисовывались и задачи для работы первого управления. Они заключались в необходимости повы¬шения качества работы регламентных групп ТРБ на БРК, мер безопасно¬сти за счет улучшения подготовки расчетов (инженеров и всего личного состава), улучшения технического состояния подвижной техники ТРБ и всей технической зоны, повышения выучки выездных расчетов техни¬ческой смены, автоматизации процессов разработки и принятия решений на устранение неисправностей.
С образованием гарантийной службы вопросы по надежности про¬мышленности стали решаться значительно лучше, но недостатков в этой работе было много, и прежде всего это касалось информации ее прохож¬дения, обработки, доведения до потребителей и реализации предложе¬ний. Здесь вопросов (причем сложных) был непочатый край. Этим, как я понимал, придется заниматься управлению всерьез и надолго.
Работы по надежности и безопасности должны были быть самыми приоритетными.
Большой объем работы, в котором еще предстояло разобраться, проводился по введению в состав группировки новых БРК, что потребо¬вало увеличения эффективности управления этим процессом. За 1975-1984 годы в группировку вводились не менее десятка новейших БРК.
Немаловажными я считал проблемы создания ракетно-техническо¬го обеспечения. Этого требовали проводимые Главным штабом РВ разра¬ботки, которые касались основ операции РВСН. Они были не только те-оретическими, но и практическими. В моем понимании производство по¬вторных пусков (после ракетно-ядерных ударов по нашим боевым пози¬циям на комплексах с жидкостными двигателями) было не проработано. Это тоже являлось задачей для решения, и немалой.
Говоря о необходимости автоматизации процессов принятия реше¬ния на устранение неисправностей, надо было использовать открывшие¬ся технические возможности появления на борту цифрового вычисли¬тельного комплекса.

Однако новые комплексы и системы требовали новых подходов в эксплуатации, в боевом применении, в ракетно-техническом обеспече¬нии. Это выходило на повестку дня и было первоочередной задачей уп¬равления.
Подвижной грунтовый комплекс «Пионер», межконтинентальный грунтовый комплекс «Тополь», боевой железнодорожный комплекс тре¬бовали не только изменений системы эксплуатации, но порой и взглядов на нее в условиях боевого дежурства и ведения боевых действий. Все это требовало также штатных изменений ГУЭРВ. И эти изменения начались.
Освоение унифицированного командного пункта (УКП) привело к переходу отдела по УКП в энергетическое управление (третье по номе¬ру), поделив зону ответственности по БРК на две части: пусковые уста¬новки и системы боевого управления — в первом управлении, а УКП — в третьем. Это решение не очень хорошее, так как мы отступили от осно¬вополагающего принципа: за ракетный комплекс должно отвечать одно управление. Но, видимо, штатно решить этот вопрос не представлялось возможным.
Подвижные грунтовые и железнодорожные комплексы требовали соответствующих решений. В частности, нужна ли техническая ракетная база в каждом полку? РВСН были — за, а ГШ ВС и генеральный конст¬руктор —против. Требовалось также создавать систему ракетно-техниче¬ского обеспечения.
Появилось новое управление, занимающееся твердотопливной те¬матикой подвижных комплексов.
Разбросанность тематики между управлениями не создавала един¬ства руководства (что нужно было для решения задач эксплуатации всего БРК). Такое единое руководство мог обеспечить продуманный план рабо¬ты всех управлений по принципу «сверху вниз» с ежедневным (непрерыв¬ным) руководством. Такое руководство, встреченное «в штыки», начало работать сначала «подпольно», а потом и на законных началах и сущест¬вует до сих пор.
Все задачи, перечисленные выше, отделами и управлениями были решены при прямом участии НИИ-4.

Низкая автоматизация процессов устранения неис¬правностей в ходе боевого дежурства

Ракеты с БЦВМ принесли в эксплуатацию и проблемы, связанные с надежностью элементной базы. Это потребовало значительных мер, включая изменения периодичности проведения дистанционных прове¬рок. Ракетно-техническое обеспечение также требовало новых взглядов и решений с выходом на практическую реализацию. Решение задач, воз¬никающих практически ежедневно в ходе освоения войсками подвиж¬ных комплексов, во многом зависело от отдела В.А. Жиляева, а потом Н.А. Жукова.
Главному управлению эксплуатации пришлось испытать большое давление со стороны, выстоять и решить в свою пользу предложения войск о технической ракетной базе для подвижных ракетных комплек¬сов «Пионер». Промышленность предлагала создать техническую ракет¬ную базу для каждого полка. Главное управление эксплуатации настаи¬вало на своей точке зрения, которая предусматривала единую техничес¬кую базу для всей дивизии. Наше предложение было признано опти¬мальным, и его приняли. Появилась система эксплуатации новейших подвижных комплексов — грунтовых и железнодорожных. Для случая нахождения подвижного ракетного комплекса в специальных устройст¬вах в технической зоне было разработано специальное сооружение «Крона», из которого можно было проводить пуск ракеты в режиме «ста¬ционарной ПУ» за короткое время.
Новая система эксплуатации — это заслуга Главного управления эксплуатации. Эти «Кроны» делались на наших ремонтных заводах, уча¬стие в их изготовлении принимали Николай Никифорович Павлов, Георгий Николаевич Малиновский и Юрий Степанович Морсаков.

Одним из недостатков эксплуатации нового поколения ракетного оружия являлась низкая автоматизация процессов устранения неис¬правностей в ходе боевого дежурства. У американцев это было сделано неплохо. У них надежность при каждой неисправности рассчитывалась в автоматическом режиме и выводилась на специальное табло. Мы эти вопросы автоматизации на новейших комплексах решить до конца не сумели. А ведь подавалось много рационализаторских предложений по этому вопросу — но, видимо, мы были не готовы к этому.
Автоматизация процессов управления началась в так называемой информационно-расчетной системе, которая проводилась с помощью ГУРВО и, главным образом, Главного штаба. Они были разработчиками теории этой системы, и она стала создаваться. Но вывод сигналов с пус¬ковой установки на эту систему мы сделать не смогли, а это сдерживало дальнейшее проведение автоматизации. Перспектива решения этой проблемы стала затягиваться. Правда, в дальнейшем на стационарных «ОСовских» комплексах удалось накопить наработки в выводе сигнала о неисправности с пусковой установки в расчетный центр дивизии, из него — в дежурную техническую смену ТРБ. То есть система дистанци¬онного управления позволяла вывести эту информацию на КП дивизии и далее — в ТРБ и техническую смену.
Как всегда, нужны были соответ¬ствующие технические требования, проект, финансирование, время и... согласие промышленности (а главное, по-моему, наше понимание роли такой системы и наличие воли к ее созданию). Ни одна из перечислен¬ных трудностей не была устранена. Многие считали это дорогой роско¬шью, но это не так. Реализация такой системы дала бы нам возможность подняться на новый, более высокий уровень надежности, безопасности и боевой готовности. У нас не хватило энергии, и это вина прежде всего ГУЭРВ (и в том числе нашего НИИ-4). Говорить-то мы говорили, а до¬казать не сумели. И, главное — не сумели «принудить» промышленность к пониманию значимости этой проблемы.

Возгорание батарей унифицированного командного пункта в Первомайской дивизии Винницкой армии

Мне очень часто приходилось заниматься различными проис¬шествиями на технике и вооружении — ив отделе, и в армии — и ког¬да был начальником управления, и работая заместителем начальника ГУЭРВ. В 1981 году в Первомайской дивизии Винницкой армии произошел пожар на командном пункте. Это случилось в июле 1981 года. В системе автономного электроснабжения в восьмом отсеке контейнера, изготов¬ленного заводом «Большевик» (город Ленинград), где находились бата¬реи, обеспечивающие автономность, произошел пожар. Доклад к нам прошел сразу, и мы получили команду главкома вылететь на объект и ра¬зобраться в причинах и последствиях этого происшествия. Нам дали са¬молет, я взял с собой Лавриненко Владимира Ивановича, Савина Георгия Александровича и других специалистов (из 7-го главка Министерства об¬щего машиностроения — Комова Игоря Вениаминовича, из ГУРВО — Алферьева Евгения Сергеевича); вылетели к месту происшествия в Первомайск. Прилетели мы туда уже где-то к вечеру, часов в 17. Там меня ждал Усенков Артур Владимирович, который был к тому времени глав¬ным инженером Винницкой армии. Разговор происходил наверху, все бы¬ли возбуждены. Я говорил, что мне надо лезть туда и разобраться в этом деле, что там произошло.
—Александр Александрович, туда идти нельзя, там очень опасно. Температура была настолько высокая, что там даже металл поплавился, и, кроме этого, лифт не работает.
—Ты там был?
—Да.
—Так тебе не опасно, а мне опасно? Полезем по скобам лестницы в шахту.
Он попытался, конечно, меня отговорить, но я не согласился. Мы взяли фонарики, оделись соответствующим образом, надели изолирую¬щие противогазы (это тридцать минут на автономном кислородном пита¬нии) и полезли в шахту. Кромешная тьма в отсеках. Картина там была страшная. Все оборудование системы автономного энергообеспечения выгорело, аккумуляторные батареи вздулись, пострадала и вышла из строя вся кабельная сеть, голые провода с обгоревшей изоляцией местами спеклись. Кое-где прогорел пол и потолок восьмой секции. Когда стали осматривать контейнер (а он у нас был особого состава), то в районе рас¬положения кабельной трассы он прогорел и потерял прочность. Вытаски¬вать его сразу, чтобы заменить, возможности не было, потому что сущест-вовала опасность его разрушения.

Первое, что нужно было понять, это в чем причина пожара, а затем уже принимать меры. К этому времени прибыла бригада с завода «Боль¬шевик» и из конструкторского бюро от Окунева Владимира Александро¬вича. Бригаду возглавлял заместитель главного конструктора по внешним работам И.П. Ильин. Прибыли также начальник военной приемки В.А. Тарасов, ведущий испытатель Л.Л. Горячев.
Самое первое, что надо было сделать, — это дать свет в контейнер, подав напряжение по временной схеме. Это сделали быстро. Анализируя схемы, наши представители В.И. Лавриненко, Г.А. Савин, В.А. Тарасов, совместно с конструкторским бюро на заводе «Прожектор» и представи¬телями завода «Большевик» продумывали все возможные варианты, кото¬рые могли быть причиной этого пожара. После обсуждения осталось две версии. Первая версия — причиной пожара явилось короткое замыкание в одном из кабелей освещения секции номер 8 (и даже назывался номер этого кабеля, изготовления завода «Большевик»). Но когда для проверки этой версии В.И. Лавриненко, Г.А. Савин, В.А. Тарасов и представитель ОТК завода «Большевик» К.А. Ибрагимбеков спустились вниз — то они нашли этот кабель, который практически не пострадал, и представили его членам комиссии. Осмотр кабеля показал однозначно, что эта версия от¬падает. Вторая версия, которая была принята всем составом представите¬лей заводов и конструкторских бюро — это короткое замыкание в блоках транзисторов батарейных стабилизаторов. Понятно, что доказать это бы¬ло невозможно, так как блоки все выгорели. Все мы приняли эту версию за основную.

Теперь надо было восстанавливать сам контейнер. Контейнер, как я говорил выше, с прогаром стенки потерял устойчивость, и вынимать его было уже опасно. Приняли решение сделать бандаж, усилить его алюми¬ниевым листом толщиной порядка 10 мм. Заводу было дано поручение провести соответствующие расчеты на сохранение тех параметров, кото¬рые должен иметь контейнер в таком виде. Расчеты показали, что полу¬ченные результаты при таком «корсете» вполне обеспечивают необходи¬мую жесткость и прочность контейнера. После этого можно было присту-пать к демонтажу и замене оборудования. Сделать что-либо другое там не представлялось возможным. После осмотра был составлен соответствую¬щий график, и с завода «Большевик» были вызваны бригады опытных сварщиков. Вскоре они прибыли для проведения этой работы. Все было сделано, оборудование восьмого отсека и кабели заменили. УКП поста¬вили на дежурство.
Должен сказать, что контейнер простоял долгое время, не имея ни¬каких неисправностей, пока не был заменен. То есть все сделали доброт¬но и надежно. По этому поводу должен выразить благодарность заводу «Большевик», его директору Ващенко Анатолию Федоровичу, которого я очень хорошо знал. Они прислали блестящих специалистов, которые, по¬нимая тяжелую ситуацию, работали день и ночь. Никто там не хныкал, а работа была тяжелая, да и опасная. Все было рассчитано и просчитано, «на ура» ничего не делали. Было еще одно возгорание, но уже с меньшими последствиями. Ес¬ли мне не изменяет память, была проведена доработка — поставлено спе¬циальное устройство, которое, в случае нагрева или появления короткого замыкания в этих блоках отключало электросхему.

Анализ отказа открытия защитной крышки шахты при пуске ракеты УР-100Н УТТХ

Был у меня очень интересный случай при пуске ракеты УР-100Н УТТХ с боевых позиций дивизии в Татищеве. От ГУЭРВ на пуске были В.А. Никитин и B.C. Остапенко. Мне позвонил Владимир Михайлович Вишенков:
—Александр Александрович, приходи на командный пункт.
Пришли — нам доложили о готовности и приступили к пуску. При пуске не открылось защитное устройство. По команде в циклограм¬ме срабатывает газогенераторный двигатель, давлением газа крыша от¬крывается, и ракета выходит из стартового сооружения. Тут этого не про¬изошло, и мы получили отбой. Мало приятного.

Председателем по разбирательству причин отбоя назначили Ере¬меевского Валентина Степановича. Проходит день, два, три, неделя — с причиной никак не разберутся. Вроде бы все на месте, не так уж и сложно. Вышли они на клапан, а на нем оказалась сорвана пломба. Промышленность говорит, что клапан был неопломбирован и гаранти¬ровать работоспособность они не могут; следовательно — клапан вино¬ват. Вокруг этого и шли баталии. В субботу мы приехали на работу (я си¬дел как раз у Малиновского), разговаривали о дебатах в комиссии — по¬чему никак не могут разобраться. Георгий Николаевич высказался по этому поводу так:
—Дело дохлое. Раз клапан вскрыли, то это уже все, невозможно до¬казать невиновность боевых расчетов. — Это мнение было абсолютно правильным.

В дивизии была представительная группа конструкторов во главе с Дья¬ченко Юрием Васильевичем (прекрасный инженер, заместитель гене¬рального конструктора Челомея Владимира Николаевича). От ЦКБТМ — заместитель главного конструктора Сахаров Олег с разработчиком этого клапана. Кроме того, большая группа представителей заводов и предста¬витель МОМ Сиворин Николай Семенович (седьмой главк), который возглавлял промышленность. Я заслушал всех своих специалистов, по¬просил принести мне этот клапан и внимательно его рассмотрел. Когда не знаешь, что делать — надо анализировать, почему он вышел из строя. Ну ладно, сорвана пломба на клапане. Это, так сказать, беда, но она не влия¬ет на причину аварии (хотя сорванная пломба, это, конечно, плохо). Ска¬жем, это может быть и случайность — а суть-то в чем? Почему не сработал клапан в циклограмме? Стал анализировать. День проходит, никаких мыслей нет; второй день проходит, никаких мыслей нет; третий — ника¬кой зацепки. Тогда я позвонил главным инженерам армий (у кого есть УР-100Н) и попросил:
—Ребята, когда будете выезжать на пусковую установку — посмот¬рите, в каком состоянии у вас клапан, который производит дренаж газов после пуска.
Через пару дней звоню в одну дивизию:
—Ну, как дела?
—А нам Георгий Николаевич запретил это делать.
Ничего себе. Как же так — будто ему неинтересно это дело. Ладно. Разобрался с этим клапаном. Клапан-то простейший. На дежурстве он за¬крыт, а после пуска его вручную открывают для стравливания газов высо¬кого давления. Думаю: хорошо, что кроме ворот Спасских есть ворота Боровицкие. Попросил принести мне пару новых клапанов. Разобрал их, посмотрел, как они работают. А этот клапан одноразовый: раз сработал — его надо менять. У меня закралось подозрение: а герметична ли заглушка, которая отсекает полость высокого давления от дренажной магистрали, стравли¬вающей это давление.
Через день звонит Георгий Николаевич:
—Что ты там какие-то исследовательские работы проводишь? Что тебе надо? Ведь ясно, из-за чего авария произошла. Все исследует там что-то. Что тебе, делать нечего?
Но меня уже нельзя было оторвать — вроде я зацепился, вышел на тропу, которая ведет к разгадке этой неисправности. Мы собрали не¬сколько десятков этих клапанов — даю команду В.А. Никитину:
—Бери вертолет. Тут рядом завод, опрессуй мне все клапана — те¬кут они или не текут.
Дренажный клапан работает таким образом, что заглушка прижи¬мается нажимным винтом, перекрывая полость высокого давления от дренажной. В таком положении этот клапан находится на дежурстве. После пуска для стравливания высокого давления нажимной винт отворачи¬вается на один-два оборота, и через образующуюся открытую полость давление стравливается. Вся суть работы клапана в этом. А что могло слу¬читься? Защитное устройство (крыша) не открылось потому, что в полос¬ти газоводов не было высокого давления. Значит, оно (давление газов) стравилось через негерметичную полость конусной заглушки в этом злополучном клапане. А почему? Вывод только один: клапан был негер¬метичен. Теперь надо разобраться в причинах этого. Я всегда руководст¬вовался правилом: кто виноват, что виновато — это на втором плане. А на первом плане — боеготовность. Как эта причина влияет на боеготов¬ность —вот что главное.

Мы отобрали эти клапаны, и В.А. Никитин на вертолете улетел с ними для опрессовки на завод, вызвал «своего» военпреда подполковни¬ка Симбирцева Анатолия Ефремовича (еще будучи начальником управле¬ния, я взял его к себе), так как он хорошо знал всю технологию производ¬ства, и отправил его на ленинградский завод-изготовитель этих клапанов. Через некоторое время звонит В.А. Никитин:
—Товарищ генерал, клапаны травят. Травление — от мелкого до значительного.
И из Ленинграда поступил аналогичный доклад:
—Товарищ генерал, клапаны, которые опрессовали (несколько де¬сятков), травят. — По техническим условиям травления не должно быть. Производство их на заводе остановлено.
—Подписывайте акты, что клапаны негерметичны — и везите их мне.
Что они и сделали.

Когда я получил все эти документы и продумал всю ситуацию — то на работу дренажного клапана посмотрел по-новому. Связь с атмосферой через трубопровод дренажа находится примерно на метр выше клапана, перепад температуры при открытии и закрытии защитного устройства приводит к появлению конденсата. Конденсат через образовавшийся за¬зор из-за негерметичности оседает на поверхности заглушки, что приво¬дит к появлению коррозии и еще большей негерметичности. Ведь когда вскрыли клапан, он был обгоревшим. Из этого можно сделать два вывода. Первый: клапан негерметичен, и второй: наличие коррозии. А это свиде¬тельствует, что клапан должен быть обслуживаемым. И первое заключе¬ние, и второе требуют доработки клапана.
Полностью разобравшись, имея все документы, подготовил доклад главкому и министру С.А. Афанасьеву с такими выводами: причиной срыва пуска явилась негерметичность дренажного клапана газогенерато¬ра открытия защитного устройства, у которого оказалась сорвана пломба (вывод промышленности). Однако при проверке герметичности клапанов на заводе-изготовителе выявлена негерметичность нескольких десятков дренажных клапанов, выпуск которых руководством завода остановлен. Кроме этого, наличие коррозии клапана свидетельствует о необходимос¬ти его обслуживания. И как главный вывод — необходимость проверки всех клапанов на пусковых установках, стоящих на боевом дежурстве (кстати сказать, в ходе последующего осмотра в войсках было обнаруже¬но несколько таких негерметичных клапанов с коррозией).
Так закончилось разбирательство с этой аварией.

Запрет пуска после необратимых операций по подрыву пиромембран на ракете

Очень тяжелый пуск у нас был на Южном Урале 30 марта 1981 года. Не помню, где я был (то ли в отпуске, то ли на предприятиях промышлен¬ности), но был срочно вызван в Карталы. Командир дивизии В.А. Кон¬дратьев доложил мне, что они готовы к пуску тяжелой машины КБЮ. На стартовой позиции все было приведено в исходное положение. Глав¬ным инженером дивизии был Кожевников Алексей Иванович. Заслушав всех, поехали на стартовую позицию. Защитное устройство закрыто. Пус¬ковая установка готова к пуску. Помню, состояние у меня было какое-то тревожное. Когда не знаешь, как готовилась машина, ты должен доверять тому, что сделали люди до тебя. Посмотрел все записи (как готовили), бортжурнал, протокол осмотра — все нормально. На следующее утро в 6 часов был пуск. Меня (я приехал в гражданском) переодели — дали летную куртку, меховые брюки и сапоги (шапка-ушанка у меня была своя). Перед этим приехал В.В. Коробушин:
—Как дела, Александр Александрович?
—Вот приехал, все готово. Пуск будем проводить.
—Ну, давай. Я поехал. Счастливо!
Пуск, циклограмма пошла ровно в 6 часов. Утро такое хорошее. Вдруг с КП полка доклад:
—Отбой. По времени мы установили, что уже прошли некоторые необрати¬мые операции по подрыву пиромембран. Как всегда, в таких случаях на¬чинается катавасия. Докладываю в Москву, что на такой-то секунде по циклограмме произошел «отбой». Начали разбираться. Отбой произошел по неоткрытию защитного устройства. Командный аппарат при опросе не выдал соответствующие команды на дальнейшее исполнение циклограм¬мы. Сразу подходить к пусковой установке было нельзя, и мы сделали па¬узу. Посмотрели схему. Полезли в шахту, нашли командные аппараты (а их там два — ВК-10 и ВК-9, как сейчас помню), и у них были перепутаны подключенные кабели. Вместо ВК-9 подключен ВК-10, и наоборот. А они, как близнецы, похожи друг на друга, но маркировка кабеля оказа¬лась внизу, а не вверху. Короче говоря, допустили вот такой просмотр, что и привело к аварии. Это и было причиной отбоя. Причина ясна, теперь надо отвечать за срыв пуска и принимать решение, что делать с ракетой. Позвонили на фирму в Днепропетровск (в КБЮ), там проработали во¬прос и решили — можно пустить ракету из такого состояния и при опре¬деленных условиях. Траектория ракеты проходила над городом Карталы. Прилетел заместитель главного конструктора, который занимался испы¬таниями. Расстелили пневмосхему, стали ее смотреть, анализировать со-стояние борта ракеты. Теоретически все можно было сделать, но я сказал:
—Нет, братцы, пуска делать не будем.
—Как? Почему? Это пятно ляжет на всех нас. Давайте ее пустим.
—Подожди. Что у нас сейчас произошло? Необратимые операции были? Были. Ты помнишь случай на полигоне? Чем мы рискуем? Мы сей¬час рискуем не только тем, что нам башку снимут, а представляешь, что будет, если машина упадет на город? Он немножко утих, но, как понимаю, конечно, побежал звонить ге¬неральному. Мы уже были в гостинице, решался вопрос — сливать, не сливать. Я позвонил Г.Н. Малиновскому, доложил свои сомнения и ре¬шение.
—Александр Александрович, что ты сопротивляешься? Мне звонят из КБ и завода — давай сделаем, что они говорят.
—Я не могу на это пойти, потому что мы не можем гарантировать успех. Это раз. Траектория проходит над городом — это два. И что может быть — я не знаю, никто не может этого сказать. Нельзя этого делать.
—А я считаю, что можно.
? А я считаю, что нельзя.
Звонит главком:
—Александр Александрович, вот мне звонит В.Ф. Уткин, что Ряж¬ских заартачился и не дает согласия на пуск. Давайте, пускайте.
—Товарищ главнокомандующий, этого делать нельзя. Вы вспом¬ните, что было с М.И. Неделиным. Машина же сейчас не в исходном со¬стоянии, прошли необратимые операции. Представьте себе последствия, если ракета упадет на город.
—Так ты окончательно принял такое решение?
—Окончательно. Товарищ главнокомандующий, на риск идти нельзя. Мы уже ничего не исправим. Ляпа уже есть, отвечать за нее все равно придется. А пуск проводить нельзя.
—Ну, хорошо.
(Этот пример привожу для подтверждения моей «жесткости», как некоторые считали — а ведь можно было проявить и «мягкость»... Маши¬ну мы слили, конечно, пуск сорвали, шею, конечно, нам намылили. Я по¬лучил выговор от министра обороны. Но если бы это повторилось еще раз, я поступил бы так же.)
Прошло уже больше двадцати лет, этот командный аппарат лежит сейчас передо мной. Я смотрю на его контакты, которые должны быть за¬мкнуты, и вспоминаю этот тяжеленный случай.

Взрыв ракеты УР-100 во время проведения регламентов на шахтной установке Пермской дивизии

В июне 1967 года в Пермской дивизии на шахтной установке раке¬ты УР-100 проводился регламент. После проверки наземной части элек¬трооборудования эквивалентом борта ракеты (ЭБР) проводилось под¬ключение электросоединителей борта ракеты к наземной части электропускового оборудования, расположенного в оголовке шахты. Связь электропускового оборудования с ракетой осуществляется следующим обра¬зом: блок электроразъемов — кабели — гермокассета, отделяющая внут¬реннюю часть шахты от оголовка, с выходом кабелей на плату П-1 разъ-емами 201-205 (пять штук). Связь ракеты с пусковым оборудованием ? через плату П-1.
После проверки наземной части электропускового оборудования к плате П-1 вновь подключают кабели с разъемами 201-205.
Подстыковав разъемы на плате П-1, номер расчета (сержант Ершов) включил тумблер «Обогрев» на токораспределительном устройстве. При хлопке запуска двигателя второй ступени номер расчета — техник по гражданской специальности (как показало дальнейшее расследование и его признание) — сообразил, что им допущен перепут электросоедини¬телей (к номеру 201 им был подстыкован 204,контакты которого выходи¬ли на цепи пиропатронов). Поняв свою ошибку, он отстыковал электро¬соединитель 204 и подключил 201-й, как это должно было быть.
По имеющимся у меня данным, на стенде НИИ АП проведенное моделирование процессов, происходящих при перепуте, подтвердило предварительные выводы о том, что перепут электросоединителей 201 и 204 приводит к запуску двигателя второй ступени.
На регламенте от ракет головные части были отстыкованы, защит¬ное устройство (крыша) было открыто. К большому счастью, при взрыве ракеты гермокассета не разрушилась, поэтому пламя огня и газы в оголо¬вок не попали.

Для объективности приведу воспоминания заместителя главного конструктора Хазановича (заместителя Челомея Владимира Николаеви¬ча), участника комиссии по расследованию причин взрыва. Вот как он описывает эти события.
«В 1967 году на боевом ракетном комплексе в районе Перми во вре¬мя проведения регламентов произошла авария. Для расследования ее причин была образована Государственная комиссия, в которую вошли основные участники разработки комплекса генерального конструктора В.Н. Челомея — Н.А. Пилюгин, С.А. Косберг,крупнейшие специалисты из научно-исследовательских, отраслевых институтов промышленности и Министерства обороны, соответственно ЦНИИМАШ и НИИ-4, ко¬мандиры управления генерального заказчика, представители Министер¬ства общего машиностроения. К работе комиссии были привлечены веду¬щие специалисты предприятия, разработчики комплекса центрального конструкторского бюро машиностроения, заместитель главного конст-руктора Юрий Васильевич Дьяченко, конструктор Д.Ф. Орочко, началь¬ник отдела эксплуатации М.С. Казаков и ряд других, в том числе и автор этих строк.

Государственная комиссия прибыла на объект на следующий день после аварии и приступила к работе по секциям. До ее прибытия вся материальная часть, остатки ракеты, пусковая установка, аппаратура бы¬ли «арестованы», то есть к ним не допускался никто, чтобы не исказить возможные вещественные доказательства. Перед Государственной комис¬сией предстала картина — остатки ракеты, разбросанные на нулевой стар¬товой площадки в радиусе 100-150 метров, пусковой контейнер. Шахта имеет следы пожара, направляющая решетка выброшена из шахты, в ого¬ловке имеются следы воздействия высоких температур. Погиб один чело¬век, находящийся в шахте на момент взрыва. Были пострадавшие среди персонала, находившиеся на нулевой отметке. Государственная комиссия восстановила картину происшедшего, произвела осмотр материальной части, получила доклады всех участников работ. Наиболее важные остат¬ки материальной части были отправлены на экспертизу в специализиро¬ванные институты.

В результате работы было установлено: авария произошла во время проведения регламентов в момент стыковки элект¬росоединителей на плате П-1 в оголовке. Последовательность разруше¬ний была следующая: запуск двигателя второй ступени, разрушения конструкций первой степени, соединение компонентов окислителя и горючего и последующий за этим взрыв. Рассмотрение электросхемы наземной аппаратуры показало, что для поддержания гиростабилизированной платформы в состоянии боевой готовности на нее подавалось на¬пряжение со стойки обогрева. Все электросоединители, стыкуемые к пла¬те П-1, были одинаковы и не имели предохранительных устройств для предотвращения перепутывания при стыковке, хотя и имели ясную мар¬кировку. На этой же плате был расположен электросоединитель, на кото¬ром имелись проверочные цепи, выходившие на пиропатроны запуска второй ступени.

Была выдвинута версия, что из-за перепутывания штеп-сельных разъемов после подключения машины регламентной проверки напряжение обогрева попало на пиропатроны запуска двигателя второй ступени. Для подтверждения этой версии были изъяты пиропатроны, ко-торые, к счастью, были обнаружены и отправлены на экспертизу в специ¬ализированный научно-исследовательский институт для установления характера их состояния. Задача заключалась в определении, что произош¬ло раньше ? подача напряжения на подрыв порохового заряда пиропатро¬на, после чего он попал под воздействие пожара, или целый пиропатрон попал в зону пожара, из-за чего произошел подрыв порохового заряда. Ра¬бота в специализированном научно-исследовательском институте была поручена мне лично генеральным конструктором Челомеем Владимиром Николаевичем. В течение полутора суток была проведена экспертиза и по¬лучено заключение: «Пиропатрон сработал штатно от подачи напряжения на нити подрыва, а затем попал под воздействие высоких температур».

Вернувшись из Москвы, я узнал, что к этому моменту оператор, проводивший стыковку электросоединителей, дал показания о своей ошибке при стыковке. Таким образом, версия получила двойное под¬тверждение, и Госкомиссия дала заключение о причине аварии и потребо¬вала от разработчиков комплекса внедрить мероприятия по исключению возможности перепутывания при стыковке любых электросоединителей. В числе мероприятий было предусмотрено введение ограничительных тросиков, не допускающих неадресную стыковку, а затем и более ради-кальные изменения расположения опасных цепей. По инициативе гене¬рального конструктора В.Н. Челомея было организовано посещение всех боевых ракетных комплексов группами специалистов центрального кон¬структорского бюро машиностроения для разъяснения участникам регла¬ментных работ необходимости строгого соблюдения требований эксплуа¬тационной документации и поддержания доверия к эксплуатируемой тех нике. Эта группа начала объезд с самого дальнего расположения в районе Свободного. В ходе поездки нас застало сообщение о том, что на одном из объектов возле Красноярска произошло повторение аварии с более зна¬чительными последствиями».

Взрыв ракеты УР-100 во время проведения регламентов на шахтной установке Красноярской дивизии

5 августа 1967 года в Красноярской дивизии на регламенте комплек¬са ракеты УР-100 вновь произошла авария с гибелью людей.
Первое исследование, проведенное в Пермской дивизии, проходи¬ло, по-моему, в несколько облегченном варианте.
К исследованиям после второй аварий подошли более серьезно.
Причины первой и второй аварий объяснялись версией перепута электросоединителей. Эту версию надо было подтвердить проверкой на стенде в НИИ АП. Такая проверка была проведена, ее результаты под¬твердили правильность выдвинутой версии. В этой связи Малиновский прав: доклад Устинову Дмитрию Федоровичу (о том, что причина ава¬рии — перепут) был преждевременным. Я бы не осмелился поступить та¬ким образом. Сначала надо подтвердить все на стенде, получить техниче¬ское заключение, а потом делать выводы.

Меня, как инженера, смущало несколько моментов. Во-первых, до этих двух аварий регламенты проводились и на других объектах, при этом ничего подобного не происходило. Второе, и самое главное — как могло попасть напряжение на пиропатроны запуска двигателя второй ступени. Проверка блоков наземной электроаппаратуры проводилась лег¬ко —анализом схемы и практической проверкой их на стенде. При этом ни теоретически, ни практически выйти на какую-то возможность пода¬чи напряжения на пиропатроны не удалось.
Версия о возможности запуска двигателя ракеты УР-100 подтверж¬дается анализом перепута подключения электросоединителя 204 вместо 201, что привело к подаче напряжения на один из пиропатронов. При его срабатывании остатки сгоревшего пороха образуют переходное сопротив¬ление, через которое коммутируется цепь запуска двигателя.
Как выяснилось еще при первом исследовании причин запуска двигателя, этот пиропатрон сработал штатно, то есть не от пожара: на него было подано напряжение. Надо было доказать это предположе¬ние в работе на стенде.
Сначала это проверялось при перепутывании электросоедините¬лей 201 и 204 на имитаторах (загорались лампочки сигнализации о сра¬батывании первого пиропатрона). Впоследствии десятками испытаний на стенде было подтверждено срабатывание пиропатрона запуска дви¬гателя двигательной установки (при перепутывании электросоедини¬телей) за счет образования переходного сопротивления первого пиро¬патрона. Но вот обнаружить переходное сопротивление по сгоревши¬ми остатками пороха было очень сложно. При снятии пиропатрона со стенда это «хрупкое» соединение остатков сгоревшего пороха разруша¬лось.
Николай Алексеевич Пилюгин показывал руководству ГУЭРВ и ГУРВО такой пиропатрон с переходным сопротивлением, хранив¬шийся в его сейфе. (Я являюсь свидетелем рассказа Н.Ф. Червякова об этом.

Были проведены независимые исследования и ГУРВО. Они про¬водились по указанию министра обороны. Под председательством ге¬нерала А.А. Курушина была создана комиссия, выделена ракета УР-100 с пусковой установкой, на которой по специальной программе полигона проводились исследования возможных ситуаций, при кото¬рых на пиропатрон запуска двигателя второй ступени могло бы по¬пасть напряжение. Проведенные испытания (о них в Ракетных войсках знало несколько человек) показали: попадание напряжения на пиро¬патрон возможно только при указанном перепутывании токосоединителей с маркировкой 201-го и 204-го.
Мало того, в Козельской дивизии работала специальная группа представителей НИИ АП. Они фотографировали (осциллографировали) все возможные наводки, броски токов при различных ситуациях, моделировали различные неисправности, ошибки на борту и в назем¬ной часта кабельной сети на шахтной пусковой установке ракеты УР-100. Ничего нового выявлено не было.
Анализ проведенных исследований показал правильность сде¬ланных выводов по перепутыванию электросоединителей 201 и 204.

С некоторым опозданием были проведены доработки, исключа¬ющие подачу напряжения на пиропатрон при перепутываниях. Были установлены тросики на токосоединители на плате П-1, что исключа¬ло возможность неправильного подключения. Была изменена окраска этих разъемов.

Эта авария побудила и Н.Ф. Червякова и нас всех задуматься о том, что система безопасности, которая рождалась в таких кровавых событиях, имеет недостатки. Мы пришли к выводу, что необходима разработка строгой системы ракетной безопасности.
Но должен подчеркнуть, что этот случай здорово встряхнул Глав¬ное управление эксплуатации. Контроль за состоянием в работе на ра¬кетном оружии был удесятерен. Тут уже мы спрашивали за мельчай¬шую оплошность в работе на технике. Главком Николай Иванович прямо головы снимал (образно говоря) за малейшее попустительство в нарушениях мер безопасности, за нарушение технологии. Русскому народу очень свойственно забывать уроки прошлого. Поэтому «выжи¬гали» недостатки «каленым железом», и таких случаев уже не было на протяжении многих десятилетий. У нас в ту пору был такой настрой: при малейших попытках что-то нарушить при работе с ракетным ору-жием —необходимо принимать самые строгие меры. Народ (в частно¬сти командиры регламентных групп) это понимал. Так рождалась сис¬тема регламентов, система безопасности.

Опрокидывание пусковых установок комплекса РСД-10 «Пионер»

Приведу из моей инженерной практики такой случай, когда интересы боеготовности и безопасности ракетного оружия требова¬ли принятия неординарных, не имеющих прецедентов в эксплуата¬ции мер. В конце марта 1982 года мне позвонил из госпиталя порученец главкома Эдуард Николаевич Кузнецов:
—Товарищ генерал, главком просит вас подъехать к нему.
Я нашел его на втором этаже в двухкомнатной палате в постели:
—Товарищ главнокомандующий, слушаю вас.
Вид у него был очень болезненный:
—Саша, помоги, сделай хоть что-нибудь...
Перед этим в одной из дивизий пусковая установка (СПУ) с раке¬той «легла набок». Последствий никаких не было, но это уже ЧП. Кста¬ти, это к вопросу о том, нужна ли была система аварийного подъема пусковой установки. Подняли ее, естественно, нашими приспособле¬ниями, но дело в том, что главком вынужден был доложить министру обороны о происшествии, и, видимо, у них с Дмитрием Федоровичем Устиновым состоялся очень тяжелый разговор.

Вышел от главкома и думаю: что делать? Расскажешь Г.Н. Мали¬новскому —он может запретить привлекать ремонтный завод, а дора¬ботать характеристики автошасси и пусковой установки можно только там. Это архисложная задача — «влезать» в систему, которую разрабо¬тала промышленность. Ни Валериан Маркович Соболев с волгоград-ского завода «Баррикады», ни Виноградов Александр Константино¬вич, заместитель генерального конструктора А.Д. Надирадзе, ни Чвялев Владимир Ефимович с Минского завода колесных тракторов, ко¬торый изготавливал автошасси для пусковой установки, ни ГУРВО со¬гласия на доработку пусковой установки не дадут. Так ведь надо еще знать, что и как дорабатывать. Как решать эту задачу? Я подумал так: «Доработаю какую-нибудь учебную пусковую установку, чтобы никого не спрашивать, потому что начнешь спрашивать, договариваться — поднимется шум, волна несогласий, и ничего из этого не получится». Кстати, был у меня разговор с Виноградовым Александром Константи¬новичем, с которым у нас поддерживались очень хорошие джентль¬менские отношения:
—Александр Константинович, а есть возможность что-нибудь сделать по улучшению обзорности кабины? Ведь поперечная устойчи¬вость РК «Пионер» желает быть лучшей; уже было несколько случаев, когда пусковые установки ложились набок. — Да я и сам все прекрас¬но понимал, такой сложный, серийный агрегат, уже отработанный (в том числе и пусками). Как они будут его дорабатывать?
—Нет, Александр Александрович, испытания закончились.
Понятно, не согласится он на доработку. Тогда я позвонил на¬чальнику главка Министерства оборонной промышленности Якову Григорьевичу Выскребову:
—Ну-ка, Яша, приезжай ко мне — есть разговор.
Приехал он ко мне, а с министром Белоусовым Борисом Михай¬ловичем говорить было еще рано, никаких предложений по доработ¬кам пока еще не было.
—Яков Григорьевич, надо доработать кабину. Если я прямо сей¬час ринусь к Надирадзе, ничего у меня не получится, и Соболев меня не поддержит.
—Не поддержит.
—Давай мы сами доработаем. А потом с помощью Белоусова и твоей попробуем как-то договориться с конструкторами, убедим их.
—Давай попробуем.
Нашли две учебные пусковые установки и отогнали их на наш Брянский ремонтный завод, которым руководил полковник Павлов Николай Никифорович, замечательный человек, конструктор и инже¬нер. Не помню ни одной моей просьбы, которую бы он отказался вы¬полнить —все у него получалось быстро и толково. При этом же заво¬де было и конструкторско-технологическое бюро. Оно числилось от¬дельно, но работало на них. Для того чтобы понять, что нужно сделать, сначала необходимо было переговорить с водителями. Это не было проблемой: позвонил Усенкову (он был главным инженером армии):
—Артур Владимирович, собери мне с каждой дивизии десятка полтора-два опытных водителей, чтобы смогли высказать претензии по вождению пусковой установки «Пионер». — Я ему не очень откры¬вал свои карты. — Ты сможешь это сделать?
—Смогу.
—Только, Артур, подготовь командиров полков и начальника автослужбы, чтобы они очень внимательно подумали, что нам мешает в подготовке водителей и управлении пусковой установкой. Совеща¬ние будем проводить в Мозыре.

Сказано — сделано. Приехали, встречал нас командир дивизии. Собрались автомобилисты, несколько человек из автотракторной службы, главный инженер дивизии Барабанов Владимир Михайлович и кто-то из армии. Объявил порядок работы: работаем столько време¬ни, сколько потребуется, но каждый должен рассказать о недостатках при управлении установкой «Пионер» и вообще в подготовке водителя. Конкретно: что мешает ему в обзорности, что мешает в управлении аг¬регатом. При этом важно поделиться, сколько и каких неприятностей было у него лично. Тут надо отметить,что я им сказал о важности это¬го совещания, что мы хотим принять конструктивные меры, чтобы ус-транить имеющиеся недостатки.
—Поэтому, уважаемые товарищи водители, — так я к ним обра¬тился, —пожалуйста, прикиньте, что вам мешает. Не формулируйте, чтобы гладко было, а говорите так, как чувствуете, когда держите ба¬ранку. Что бы ты сделал, если бы был главным конструктором, чтобы было легче и проще управлять этой машиной, чтобы избежать съездов в кювет и т.д. Они всё поняли, и работа началась. Водителей мы собрали боль¬шое количество, и все до одного выступили. Они меня спрашивают:
— Как со временем, товарищ генерал?
— Братцы, не время определяет ваше выступление, а его содер¬жание. Если у вас есть конкретные предложения — вы хоть весь день говорите. Но лишнего не надо. Все предложения мы записываем и бу¬дем прорабатывать с промышленностью. — Специальная группа все стенографировала. Со мной из ГУЭРВ приехали несколько человек, в том числе Жиляев Владимир Александрович (он был уже, по-моему, заместителем начальника управления).
Работа пошла. Сначала выступили прапорщики, затем начальни¬ки автослужб, наши вооруженцы, командиры полков. В блокнотике у меня до сих пор сохранились их выступления. Я все их речи записал пунктуально.

Вечером начали работать с конструкторами. Прежде всего дал слово Соболеву Валериану Марковичу. Промышленность — это братия известная: В.М. Соболев, В.Е. Чвялев и А.К. Виноградов уже посове¬товались и переговорили меж собой. Встретили они наши предложения, мягко сказать, прохладно.

Мне стало понятно, что сразу их поддержку нам не получить: на¬до самим разобраться, что и как сделать. И я предложил:
—Давайте поступим так. Мы за ночь отпечатаем эти все предло¬жения, я вам их раздам — а вы думайте, что можно сделать.

И вот теперь мне хотелось бы привести воспоминания Николая Никифоровича [Павлов, руководитель Брянского ремонтного завода]. «Первый разговор, в котором А.А. Ряжских в общих чертах по¬ставил передо мной задачу на доработку пусковой установки ракетно¬го комплекса «Пионер», состоялся где-то в апреле-мае 1982 года. Из¬ложив важность проблемы, А.А. Ряжских первоначально высказался за демонтаж всех систем управления, доработку рамы и кабины водителя с целью перемещения ее вперед на расстояние, обеспечивающее води¬телю нормальный обзор правой части дороги, чтобы не допустить вы¬ход правых колес многоосной машины на обочину дороги и дальней¬шее ее сползание в кювет (что могло бы привести к большим неприят¬ностям). Однако для окончательного принятия решения необходимо было тщательно изучить проблему и возможность проведения дорабо¬ток на уже принятых в эксплуатацию и несших боевое дежурство ра¬кетных комплексах.
С этой целью мы с А.А. Ряжских выехали на машине из Брянска в Мозырь (в дивизию, которая в то время, одна из первых, была воору¬жена комплексами «Пионер»). Нас принимал главный инженер диви¬зии Барабанов Владимир Михайлович (кстати, мой однокурсник). Он же организовал встречу с водителями этих ракетных комплексов, где мы из первых уст получили информацию о сложности управления ма¬шинами. За время, когда мы были в Мозыре, на завод было поставлено две пусковые установки, одна из которых должна была быть доработана как опытный образец. Для изучения особенности конструкции и про¬изводства этих автошасси и самого ракетного комплекса, а также для получения конструкторской документации я выехал в Волгоград на предприятие «Баррикады». Там же я встретился и с главным конструк¬тором Соболевым Валерианом Марковичем. Главный вопрос, который меня интересовал на заводе-изготовителе, — это возможность доработ¬ки силовых элементов несущей рамы, на которой монтировались все узлы и агрегаты (как самой пусковой установки, так и ходовой части).
Вывод был сделан не в пользу версии выноса кабины вперед, так как при этом не только нарушалась несущая способность отдельных элементов, но и ограничивалась проходимость пусковой установки. Главное — это еще и сложность доработок всех систем, особенно меха¬нической и гидравлической частей. Поэтому была разработана другая компоновка передней части машины, которая значительно расширяла обзор для водителя и обеспечивала выполнение тех же условий без сме¬щения кабины вперед. В то же время мы значительно упростили реше¬ние поставленной задачи. Суть доработки установки состояла в том, чтобы убрать кабели, проходившие от одной кабины к другой, убрать из поля зрения все приборы и агрегаты, мешающие обзору водителя (осо¬бенно с правой стороны). Расширили в полтора раза проем окон каби¬ны. Эта работа вызвала значительные трудности, так как увеличение проемов окон ослабляло несущую способность кабины, которая была рассчитана на определенное избыточное давление при ядерном ударе.
Мы предлагали изменить конструкцию приборной панели, кото¬рую установили таким образом, что водителю не надо было изменять положения тела, чтобы контролировать работу агрегатов и следить за дорогой. В исполнении завода-изготовителя приборная панель была установлена так, что водителю, чтобы прочесть показания приборов, надо было наклоняться, и эта операция затрудняла управление маши¬ной. Доработан был рычаг переключения скоростей, с целью исключе¬ния возможности включения передачи заднего хода, при переходе с высшей на низшую. На серийных установках такие случаи включе¬ния не гарантировались, что приводило к поломкам. Было установле¬но самолетное переговорное устройство для связи командира машины с водителем, а также с номерами расчетов в случае маневрирования задним ходом, когда это представлялось необходимым. Разработан специальный ртутный кренометр, роль которого выполнял датчик сиг¬налов для срабатывания различных систем. При крене порядка 13 гра-дусов он включал звуковой сигнал в машины, а при повышении угла на большую величину включал тормоза и останавливал машину помимо воли водителя. Планировалось также установить специальный модуль, который срабатывал бы при определенном угле и выбрасывал специ¬ально разработанную конструкцию, исключающую возможное перево¬рачивание пусковой установки.
В разработке технической документации приняли активное учас¬тие А.Б. Урлин, Б.В. Бурмистров, В.А. Бутузкин, Н.Н. Потапкин, Н.С. Осипов, В.И. Данильченко, В.Н. Тыщенко, B.C. Лябин. В изготовлении деталей узлов сборки, в организации производст¬венных работ участвовали начальники цехов Ю.В. Плаксин, C.Л. Веклич, В.П. Шагин, а также мастера А.И. Власов, В.П. Таранков, В.Г. Шумейко, А.И. Самсонов, B.C. Павлов, Н.И. Сочнов, бригадиры В.В. Гришков, В.Ф. Воробьев и многие другие рабочие, одним из них был B.C. Могилевцев.
После завершения доработки были проведены заводские испыта¬ния в присутствии главного конструктора В.М. Соболева и А.А. Ряжских. Необходимо иметь в виду, что все работы проводились в очень сжатые сроки. Чертежи шли в работу прямо с чертежной доски за под¬писью конструктора и моей.
После доработки опытного образца 22 октября 1982 года на завод прибыл главнокомандующий Ракетными войсками маршал артилле¬рии Толубко Владимир Федорович. Более авторитетного председателя комиссии по приему опытного доработанного образца у нас на заводе еще не было.

В цехе было две ус¬тановки —одна доработанная и закрытая чехлом, а вторая недорабо¬танная, для сравнения с первой. Мы предложили главкому, без всяко¬го предупреждения, сесть в кабину недоработанной СПУ, после чего он возмутился и спросил А.А. Ряжских:
—Зачем ты меня сюда привез?
И тут рабочие раскрыли штору, и А.А. Ряжских показал дорабо¬танную пусковую установку. Главком тут же не вышел, а «вылетел» из недоработанной ПУ и быстро пересел в кабину доработанной установ¬ки. Более счастливого человека я в жизни не видел. Он несколько раз садился в кабину, выходил, обегал вокруг машины, вновь садился. По-том, несколько успокоившись, потребовал открыть ворота цеха, чтобы самому попробовать проехать на доработанной машине по территории завода. На это мы ответили, что этого не позволяет спутниковая обста¬новка, и поэтому выезд не состоялся.

Не¬много прокомментирую сказанное. Главком дал мне определенный срок для доклада. Когда эта работа была закончена, мы выехали в Брянск группой: я, Я.Г. Выскребов, В.М. Соболев и, по-моему, В.Е. Чвялев. Это было буквально за неделю до вылета туда главкома. Все, что мы запланировали, было сделано, и сделано очень прилично. Я сам проехал на этой доработанной пусковой установке — обзорность из кабины водителя улучшилась значительно. Было введено много новшеств: освещение, кренометр, связь с командиром, улучшена об¬зорность, произведена перекомпоновка измерительных приборов. Ни¬колай Никифорович с поставленной задачей справился полностью.
В.М. Соболев спросил:
—А кто будет дорабатывать?
—Мы сами, давайте отработаем бюллетень и начнем доработку своими бригадами.
Он согласился завизировать бюллетень вместе с А.К. Виноградо¬вым. Этот очень сложный вопрос наконец-то был решен. Дальше пош¬ли организационные детали: бригады, ОТК, военпреды и т.д. Здесь проблем не было. Главное было согласовать бюллетень.
Вы представляете, бюллетень, разработанный Н.Н. Павловым, получился объемом листов в 30 или 40 — целая книжечка. Показал его Жиляеву Владимиру Александровичу:
—Давай езжай к В.Е. Чвялеву на «Баррикады», а мы здесь поста¬раемся получить подпись А.К. Виноградова.
Владимир Александрович совершил «второй подвиг Геракла» и через пару недель пришел ко мне здорово побледневший:
—Все. Есть все подписи заводов, и у А.К. Виноградова мы тоже подписали.

Сроки доработок на всех машинах, находящихся в войсках, по нашим расчетам, исходя из загрузки завода, составляли три года. Главком нам при этом разговоре отпустил только один год. А в его пись¬менном приказе на доработку изделия был установлен срок в восемь месяцев.

Рискованный эксперимент для поиска неисправности системы прицеливания РСД-10 «Пионер»

Анатолий Федорович 25 лет прослужил в Забайкальской армии [заместитель командира по ракетному вооружению 4-й Харбинской дивизии, полковник-инженер Кадегроб А.Ф.]. Это очень большой срок и большие трудности военного инженера в организа¬ции эксплуатации ракетной техники. Прошел большую школу — был заме¬стителем главного инженера дивизии, заместителем главного инженера ар¬мии и главным инженером армии. Дивизия, в которой он служил, дала ему большой опыт. Все эти забайкальские годы он прошел ступенями освоения новых комплексов (прежде всего «ОСовских»), их эксплуатации, а перед этим монтажа и строительства. Это очень тяжелая ноша, очень тяжелый этап. Затем снятие этих комплексов с боевого дежурства и массовый слив компонентов топлива. Это он все прошел. Кто работал с этими ядовитыми компонентами ракетного топлива,знает, что такое слив и что такое заправка. Все прошло без аварий, без поломок. Это большой труд офицеров пол¬ков, ТРБ и лично Анатолия Федоровича.

Он участвовал в освоении новых комплексов РСД-10; это вообще новое направление и совершенно новая эксплуатация. Ее освоение проходило с большим трудом, опыта у нас не бы¬ло. Провел десятки учебно-боевых пусков с боевых позиций, в том числе и РСД-10. Я вспоминаю, у нас было несколько случаев срывов пусков. Они происходили, прямо скажем, из-за выявленных недостатков по вине про¬мышленности (это ведь все испытать надо и все перенести). Читатель, не знакомый с нашей профессией, не представляет, какая это психологическая нагрузка. Когда звучит автоматический отбой по непрохождению команды из-за какой-то неисправности — этого на словах не передашь. А он прошел это все не один раз. Мы разбирались с причинами срыва пусков, но иногда проводили рискованные эксперименты.
Помнится, у нас прошел сброс из-за того, что в одном из световодов была негерметичность. Появилась влаж¬ность, и световой луч, который должен проходить по определенному на¬правлению, отклонялся от заданного направления; из-за этого в системе прицеливания формировалась «ненорма» передачи информации. Пусковая циклограмма, не получив ответа при опросе прохождения команды, выдава¬ла автоматический отбой. Разбирательство причин имело много своих вер¬сий. С кем посоветоваться? Я позвонил Лапыгану Владимиру Лаврентьеви¬чу, генеральному конструктору, и спросил:
—Владимир Лаврентьевич, у нас такая неисправность, мы просим совета.
—Александр Александрович, ты нам напиши — мы рассмотрим и да¬дим тебе ответ.
—Какой смысл писать? Ведь мне еще «вчера» надо было это решать.
—Мы так не можем.
Короче, я понял, что никто нам не поможет, надо принимать решение самим. Чтобы понять, в чем дело, принял решение опять повторить пуск до ситуации, где произошел отбой. Поставили страховку (не запуск двигателей и т.д.) с тем, чтобы не произошло пуска — ракета-то боевая с учебной голо¬вной частью. Подстраховались, но тоже не очень приятно себя чувствуешь, когда делаешь такие эксперименты. Кстати, смотрю на Анатолия Федоро¬вича —а у него глаза то расширяются, то сужаются, он хватает воздух ртом. Когда отбой повторился, мы поняли, где неисправность. Никого не вызыва¬ли, перевезли пусковую установку на техническую позицию и при осмотре выявили, что в одном месте световода нет прокладки. Таких случаев у нас с Анатолием Федоровичем было много.

Помнится мне, мы с В.Ф. Егоровым, командующим армией, впер¬вые переправляли на понтоне нашу учебную пусковую установку «Пио¬нер» через реку Ингоду. Почему-то никто не помнит, но я-то не могу за¬быть, как мы с ним на лодке проверяли глубину реки шестом: было более 1,8 метра, и переправа вброд исключалась, нужны были понтоны. При¬гнали понтоны; катера, включив задний ход, страховали их от сноса (те¬чение реки было сильным), располагая строго по линии. Сначала про¬гнали одну груженую машину, вторую, а потом прошла и пусковая уста-новка. Это было, по-моему, впервые в РВСН. Когда я сейчас читаю, что пусковые установки впервые переправляли понтонами через реку в Бело¬руссии —это же неправильно; впервые это было в Забайкалье. Планиро¬вали рекогносцировку, а ракета-то как приходит? Приходит пусковая установка, и отдельно приходит ракета. Когда ракета загружена — как пе¬ревозить ее: мостов-то с такой грузоподъемностью нет, а вода поднялась. Что делать? Вот мы с В.Ф. Егоровым и решили переправить пусковую установку таким образом.

Очень сложный пуск был (я уже дважды о нем говорил), когда был ли¬вень страшный и гроза (на нем присутствовала наша группа вместе со мной). У нас дивизион развалился из-за удара молнии, которая угодила чуть ли не в пусковую установку. Всю ночь мы восстанавливали дивизион, но привели его в порядок.

Пуски эти были очень тяжелые. Ночью холодно, днем жарко. Пози¬цию выбрали в предгорной части. Кругом холмы, сопки и небезопасно для пусковой установки. Но эти трудности преодолевали, никуда не денешься; русский человек везде пройдет, ко всему привыкает, быстро адаптируется к самым тяжелым условиям. Обстановка на этом пуске была особенная, все-таки готовились к приезду министра обороны и всего ру¬ководящего состава Вооруженных сил. Это тоже накладывало на нас большую психологическую нагрузку. На нас лежала колоссальная ответ¬ственность, но с помощью и при активном содействии всех инженеров эта работа была выполнена с хорошим качеством. Правда, одна машина на траектории завалилась. Я считаю, что по самой простой причине: не было у нас в тот момент хорошей защиты от электрозаряда. Не было, но мы ее быстро доработали. У нас, кстати, уже и план был, но этот факт подстегнул нас, и мы быстро провели доработки, поставив соответствую¬щие разрядники. Все это проверяется методом тыка, методом опыта. Ког¬да же получили такой результат, то, не сговариваясь, мы быстро доработа¬ли по этому направлению все полки.

Главное управление ракетного вооружения (ГУРВО)

ГУРВО создано во исполнение приказа министра обороны от 31 де¬кабря 1959 года, оно являлось заказчиком и участником разработки, отра¬ботки и серийного изготовления ракетного оружия.
Свою историю Главное управление ракетного вооружения (ГУРВО) ведет от Четвертого управления Главного артиллерийского управления, созданного постановлением правительства 13 мая 1946 года. Руководил этим управлением генерал-майор инженерно-технической службы Анд¬рей Илларионович Соколов, а первым заместителем у него был полковник Мрыкин Александр Григорьевич.
Управление ведало заказом баллистических ракет дальнего действия, неуправляемых реактивных снарядов, а также зенитных управляемых ракет.

Задание тактико-технических требований Минобороны, согласова¬ние их с промышленностью, подготовка постановлений правительства на начало разработки ракетного оружия, наземная отработка, испытания на полигоне и серийное производство — это объем задач, решаемых ГУРВО в течение жизненного цикла каждого ракетного комплекса.
Этой работе предшествовал важный и достаточно длительный этап научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ. Заказчиком значительной их части наряду с промышленностью являлось Главное уп-равление ракетного вооружения, которое осуществляло жесткий контроль за ходом и результатами этих работ на всех этапах с последующей их прак¬тической реализацией в конкретные образцы техники.

Этап 1984-1993 годов был очень сложным для страны в целом и для нас, инженеров-вооруженцев. По-моему, именно на этот период прихо¬дится пик напряженности между СССР и США. Гонка стратегических на¬ступательных вооружений шла исключительно интенсивно и в больших размерах.
На этот период времени промышленностью велась разработка и от¬работка семнадцати ракетных комплексов, полутора десятка командных пунктов (в том числе абсолютной и высокой защищенности), а также мно¬гих десятков систем, входящих в состав ракетного оружия четвертого по¬коления. Среди них и новейшая система боевого управления «Сигнал-А».
Программа перевооружения и совершенствования группировки РВСН сама по себе была очень сложной и требовала привлечения всех ресурсов и возможностей промышленности. Тем не менее практически еже¬годно вносились изменения в сторону ее увеличения как в объеме научноисследовательских и опытно-конструкторских работ, так и в разработке новейших комплексов.
По поступавшим к нам сведениям, в США интенсивно велись рабо¬ты по значительному повышению точности ракет, повышению боевой го¬товности (сокращению времени отработки циклограммы пуска) и (что для нас было особенно неприятно) повышению стойкости ракет к поражаю¬щим факторам ядерного взрыва. В этих направлениях, как нам было изве¬стно, они достигли серьезных практических результатов. Надо признать, по некоторым параметрам мы от них отставали. Нужны были ответные меры по ликвидации этого отставания. И та¬кие меры принимались.
Говоря о большом количестве ракетных комплексов (семнадцать), надо также иметь в виду их значительно возросшую сложность. Ракеты чет¬вертого поколения имели значительно улучшенную точность. Они были оснащены головной частью, разделяющейся на боевые блоки индивиду¬ального наведения. В несколько раз увеличилась готовность ракет к пуску.

Проблемы с системой боевого управления «Сигнал-А»

Заместительское звено начальника ГУРВО в этом процессе занимало нейтральную позицию, требовало только информа¬ционные доклады и в основном было обременено государственными ис¬пытаниями четырех новых ракетных комплексов. Аппаратура системы для этих комплексов ими оценивалась как ти¬повая техническая. Это вполне объяснимо: в то время за создание систе¬мы боевого управления отвечал только главный конструктор системы. Он имел с нами отдельный договор. Главные же конструкторы комплек¬сов ответственности за ее комплектование не несли. Вместе с тем, успеш¬ное завершение государственных испытаний старой системы «Сигнала-М» с расширенными функциями, постановка ее на боевое дежурство на объектах Ракетных войск в составе высших звеньев управления заслу¬женно принесли главному конструктору Тарасу Николаевичу Соколову и его коллективу большой авторитет и уважение среди конструкторовоборонщиков и руководства Министерства обороны.
В условиях ответно-встречного удара наших стратегических ядерных сил система «Сигнал-М» с использованием закрепленных каналов связи обладала на тот период уникальными вероятностно-временными характеристиками. После снятия соответствующих защитных блокиро¬вок по санкции военно-политического руководства страны в считаные секунды сигнал поступал в систему управления стратегических ракет, и они, в зависимости от степени боеготовности, могли стартовать и поражать цели вероятного противника. Такими характеристиками не обладали другие автономные системы, созданные под руководством ака¬демика Семенихина Владимира Сергеевича. В некоторой степени такой результат «вскружил» голову специалистам ОКБ Ленинградского поли¬технического института и военным специалистам, которые в дальней¬шем переоценили возможности промышленности практически реализовать задаваемые требования на систему «Сигнал-А».
Принятая в 1970-х годах концепция отказа от нанесения первого ядерного удара привела к необходимости сосредоточить усилия коопера¬ции и промышленности на решении проблемы живучести ракетного вооружения и, естественно, его систем управления. Это был период напряженной и целеустремленной работы военных, ученых и промыш¬ленности. Впервые в Ракетных войсках создавалась уникальная резервная система, разрабатывались специализированные радиоканалы боевого уп¬равления, создавались командные ракеты стационарного и подвижного базирования, проектировались унифицированные приемные средства.
Заказывающее управление, созданное в 1969 году на базе двух отде¬лов —отдела системы дистанционного управления и контроля и отдела «Сигнала-М», — превратилось в комплексное управление, отвечающее за создание практически всех компонентов системы боевого управления Ракетных войск, подвижных командных пунктов дивизий, полков и ди¬визионов, а также специальных средств защиты от несанкционирован¬ных пусков. При этом за основу были приняты технические средства «Сигнала-М». Это стало залогом успешного завершения государствен¬ных испытаний системы и постановки ее на боевое дежурство. Ракетные войска получили в районе дислокации центральных пунктов управления дополнительные высокозащищенные объекты, обладающие уникальны¬ми техническими возможностями.
На фоне явных успехов создания резервной системы работы по си¬стеме «Сигнал-A» характеризуются как провальные. Многие, кто имел непосредственное отношение к этой теме, после ряда неудачных попы¬ток сдвинуть проблему с мертвой точки предлагали вернуться к воспро¬изводству средств системы «Сигнал-М», провести существенную реви¬зию тактико-технических характеристик системы и ограничиться малой ее модернизацией. Встал вопрос о принципе построения новой системы управления. Стратегия развития группировки РВСН на 4-м этапе модер¬низации ориентировалась на решение принципиально новых тактико-¬технических характеристик.
Можно сказать, что излишняя самоуверенность команды генерала В.Т. Долгова (заместителя начальника четвертого научно-исследователь¬ского института Министерства обороны, оперативного управления Главного штаба и специалистов ОКБ Ленинградского политехнического института) не позволила своевременно и всесторонне проанализировать существующую ситуацию и дать объективную оценку возможности со¬здания новой системы с такими характеристиками. Все слепо поверили в непогрешимость концепции создания этой системы, несмотря на двух¬летнее упорство Тараса Николаевича Соколова, отказывавшегося подпи¬сать на нее тактико-технические требования. По-видимому, только он и мог в этот момент, обладая высокой интуицией и опытом, предвидеть конечные результаты этой работы. И, как показывают последующие события, он оказался во многом прав.
Подписывая тактико-технические требования после соответствую¬щего (можно сказать, силового) воздействия со стороны заведующего оборонным отделом ЦК КПСС, он сказал, обращаясь к генералу В.В. Коробушину и полковнику А.М. Шулову:
— Систему с такими характеристиками можно создать с использо¬ванием элементной базы, разработанной нашей организацией. Элемент¬ная база Минэлектропрома не позволяет реализовать требования, предъ¬являемые Минобороны СССР. В этом вы, молодой человек, — обратил¬ся он к В.Г. Халину, — в ближайшем будущем убедитесь сами.
Его слова оказались пророческими, в чем мы убедились через пять лет, возглавляя ресурсные испытания низших звеньев на харьковских за¬водах, а в дальнейшем и их испытания на надежность на полигоне Пле¬сецк. Главный конструктор оказался прав, правда, только в одном: в ка¬честве электро- и радиоэлементов. В остальном характеристики отечест¬венных изделий электронной техники позволили реализовать основные высочайшие требования, предъявляемые к системе боевого управления ракетных комплексов. Это позволило выполнить, хотя и с определенным отставанием, программу перевооружения Ракетных войск в части поста¬новки на боевое дежурство комплексов четвертого поколения.

В ходе совместного рассмотрения дел подтвердилась тяжелейшая об¬становка с системой боевого управления (СБУ) «Сигнал-А». Весь сыр-бор, как мне показалось, заключался в том, что многие вопросы не решались ни Министерством общего машиностроения, ни конструкторским бюро «Импульс», разработчиком этой системы (г. Ленинград).
На мой взгляд, Ракетные войска (ГУРВО и Главный штаб) не реша¬ли также многих зависящих от них вопросов, отделываясь «постреливани¬ем» письмами и обращениями в различные государственные инстанции.

В конце концов сделал для себя несколько выводов.
Первое: нет постановления правительства о разработке и серийном производстве этой системы. Без этого постановления движения вперед не будет.
Второе — отношение руководства Ракетными войсками к этой сис¬теме: ее невероятно усложнили, задав такое большое количество требова¬ний по объему и сложности, что промышленность просто не могла их вы¬полнить. Не принималось также во внимание отсутствие соответствующей элементной базы и кооперации, сложные организационно-технические проблемы межминистерских взаимоотношений. Надо было сокращать ко¬личество тактико-технических требований до уровня, достаточного для обеспечения боевого управления новейших ракетных комплексов, а часть показателей, связанных с перспективой, отнести на будущее. «Все и сей¬час» промышленность сделать не могла. Руководство же Ракетными вой¬сками стояло на своем — делайте все сразу. Тяжба согласования требова¬ний затянулась на несколько лет.
И третье ? у меня сложилось мнение, что промышленность, Воен¬но-промышленная комиссия, отраслевые министерства не верили в воз¬можность создания такой системы в настоящее время. Они считали, что организационно-технические проблемы кооперации не позволяют сего¬дня этого сделать.

И самое главное (почему-то об этом никто не говорил): шесть новей¬ших ракетных комплексов, находящихся уже в отработке без этой новой системы боевого управления, не могли реализовать свои высочайшие бое¬вые и эксплуатационные характеристики. И более того, из-за отсутствия новой системы «Сигнал-А» боевой железнодорожный и грунтовый ракет¬ные комплексы принимались нами со старой СБУ — «Сигнал-М». А это уже было Ракетным войскам совершенно не нужно. Без решения этих во¬просов житья нам не будет.

Какие же можно было сделать общие выводы по этой проблеме для себя? Во-первых, опоздание с отработкой системы «Сигнал-A» составляет 2,5-3 года. РВСН стали принимать новые комплексы со старой системой управления «Сигаал-М», что значительно снижало их боевые и эксплуата¬ционные характеристики. Во-вторых, промышленность в лице отраслевых министерств (и прежде всего Министерства общего машиностроения) не верила в возможность разработки такой системы в ближайшее время. И в-третьих, Ракетные войска и министерства вели длительные «дискус¬сии», которые на протяжении нескольких лет не дали положительных результатов. Такое состояние дел с системой боевого управления стало походить на заложенную под нас мину замедленного действия, которая вот-вот взо¬рвется.

Проблемы 1990-ых годов: повышение стойкости ракет, высокоточное оружие, развал внутрисоюзной кооперации

Как говорилось выше, особенно неприятным для нас было повыше¬ние стойкости американских ракет к поражающим факторам ядерного взрыва. В этом мы значительно уступали им. И здесь в самом срочном по¬рядке нужно было принимать меры к ликвидации отставания.
Кроме того, по имеющимся у нас сведениям, американцами разрабатывались модели блокировки наших ракет в ответном ударе при старте и на траектории.
Была разработана и утверждена программа конкретных мероприя¬тий по решению этой проблемы. На ее решение были брошены все силы нашего военно-промышленного комплекса, научно-исследовательских институтов, ведущих ученых страны. Проблема повышения стойкости ракет к поражающим факторам ядерного взрыва обсуждалась на Старой площади на самом высоком уров¬не. Вел совещание Олег Дмитриевич Бакланов, при этом присутствовали руководители Военно-промышленной комиссии, генеральные конструк¬торы-ракетчики, ведущие ученые — разработчики ядерного оружия.
Выступавший на совещании академик, трижды Герой Социалисти¬ческого Труда Юлий Борисович Харитон нарисовал нам довольно-таки мрачную картину возможных последствий в случае реализации таких мо¬делей блокировок со стороны США и призвал присутствующих к срочно¬му принятию ответных мер.
От Ракетных войск в числе выступающих был я. Мне пришлось дать свою оценку сложившейся ситуации и высказать предложения по реализа¬ции конкретных мер.
По мнению всех выступающих, необходимы были срочные меры по сложившейся ситуации со стойкостью наших ракет. Они сводились к тому, что надо в кратчайшие сроки решить теоретические и организационно-технические проблемы создания стойкой элементной базы. Решение этой задачи поручалось Министерству электронной промышленности (МЭП) и генеральным конструкторам ракетного оружия.
У нас в стране вообще были серьезные трудности с электроникой. Это общеизвестный факт. А когда мы предъявили МЭП требования со¬здать элементную базу для систем управления ракет четвертого поколения с уровнем характеристик, в сотни и более раз превышающим существую¬щие, то руководство министерства развело руками — для этого нужны го¬ды, а за отведенные сроки этого сделать нельзя.
К решению проблемы подключились все заводы и КБ МЭП, ВПК, генеральные конструкторы-ракетчики, заместитель МО по вооружению В.М. Шабанов.
В КБЮ В.Ф. Уткина развернулась полномасштабная работа по со¬зданию «антиСОИного» типа ракет под индексами «Икар» и «Ермак».
Опытно-конструкторские работы по этим двум комплексам шли очень тяжело. Научно-технического задела явно не хватало, и все КБ, их смежники и научно-исследовательские институты занимались ими в фор¬сированном режиме и при дефиците времени.
Решение этих совершенно новых для нас проблем упиралось в отсут¬ствие экспериментальной базы, которая создавалась в аварийном порядке. Кроме того, как говорилось выше, требовалась срочная разработка стой¬кой элементной базы.

Высокоточное оружие, появившееся у американцев, не давало нам покоя, и мы пытались найти пути решения проблем противодействия им.
Военно-промышленная комиссия во главе с заместителем председа¬теля Юрием Владимировичем Мацаком провела ряд встреч конструкторов и военных с целью изучения возможности создания высокоточного блока с приемлемыми для военных характеристиками. Нужные проработки, об¬суждения мы провели, но конкретного решения, насколько мне помнит¬ся, принято не было. Поисковые проработки велись несколько лет в ГУРВО и в других видах Вооруженных сил. Однако практические резуль¬таты защиты наших БРК от боевых блоков противника были получены КБ СП. Непобедимого.
Первый блок был сбит (уничтожен) 17 сентября 1991 года. Это была серьезная победа С.П. Непобедимого и его конструкторов во главе с Вале¬рием Кашиным.
В создании этой новейшей системы ГУРВО оказывало им большую помощь.
Очень тяжелой для нас на этом этапе была серия командных пунктов абсолютной и сверхзащищенности — воздушных, грунтовых и железнодо¬рожных. Испытания их проходили с большой нагрузкой. Мы обеспечива¬ли поставку техники, ее качество и должны были укладываться в отведен¬ные сроки. Но вопросов было очень много.
Графики выполнения работ срывались очень часто, что оборачива¬лось для нас крупными неприятностями.

Вопросам защиты пусковых установок было посвящено несколько за¬седаний Военного совета Ракетных войск и коллегий Министерства обороны.
Это было очень тревожное и хлопотное время. ГУРВО отреагирова¬ло на обстановку адекватным образом.
Но на этом сложном этапе работы самым тяжелым периодом был ко¬нец восьмидесятых и начало девяностых годов. Развал Советского Союза привел нас к развалу кооперации ракетно-космической отрасли, разрыву связей между Россией и Украиной. 40 процентов КБ и заводов остались на Украине. Мы четко ощущали создавшуюся на Украине ситуацию — «ни¬зы» (наши коллеги по нескольким десятилетиям совместной работы) хоте¬ли, но ничего не могли сделать, а «верхи» могли, но не предпринимали ни¬каких действий навстречу нашим усилиям сохранить кооперацию в ракетно-космической отрасли.
Трудно без помощи правительства страны создать кооперацию, но ГУРВО, на свой страх и риск, делало это самостоятельно.
В те времена никому не было дела до наших проблем, и мы работали по их решению практически в одиночку.
А дело-то было очень серьезное. Как быть с ракетным комплексом «Универсал», который по двум ступеням для шахтных пусковых установок разрабатывало КБЮ. Как быть с заводами, изготавливающими систему боевого управления (Киевский радиозавод, заводы «Коммунар», «Моно¬лит» и завод по производству бортовой аппаратуры системы управления ракет в Харькове).
Директоры этих заводов отказались передать нам серийную доку¬ментацию (не по злобе, конечно, но в надежде остаться в кооперации).
Пришлось ГУРВО (ЮЛ. Андрееву, В.Г Петрову и мне) искать заво¬ды в России, которые могли бы заменить украинские. Но ведь с нуля про¬изводство не начнешь,нужны средства на его подготовку, а их практичес¬ки не было.

Одиночные старты («ОС»)

В период становления первого поколения ракет строительство командных пунктов управления проводилось в основном по проектной документации Министерства обороны.
Первой попыткой привлечения промышленности к проектирова¬нию командных пунктов является КП разработки Е.Г. Рудяка.
На групповых стартах с достаточно большим временем подготовки пуска из состояния постоянной готовности командный пункт полка прак¬тически совмещался (в шахтах) с пультовой, а при наземных стартах стро¬илось полузаглубленное сооружение. Одиночные старты («ОС») предъявили новые требования. Эти стар¬ты —«безлюдные», защищенные; и им должны были соответствовать защищенные командные пункты с новой системой автоматизированного пуска ракет и боевого управления от КП полка до центрального командно¬го пункта РВСН и Генерального штаба.
Прототип такого КП разработки Е.Г. Рудяка был принят на вооруже¬ние в 1969 году в составе полка «ОС» ракеты РТ-2. Он представлял собой заглубленное подземное сооружение, в котором на амортизируемых плат¬формах находились оборудование и системы, необходимые как для несения боевого дежурства, так и для управления боевым ракетным комплек¬сом после ядерного воздействия. Такой КП строился около трех лет, что никак не вписывалось в сроки перевооружения. Защита этого сооружения от ядерного воздействия составляла 20 килограмм на квадратный санти¬метр.
С переходом на создание комплексов второго поколения встал во¬прос промышленного строительства командных пунктов с защитой, рав¬ной защищенности пусковых установок.
Конкурс на разработку такого проекта выиграло ЦКБТМ (главный конструктор Н.А. Кривошеин).

Электролитическая коррозия ИМС 564-й серии в блоках системы управления «Сигнал-А»

Работы по новой системе управления пошли широким фронтом. Но стала вырисовываться неприятность: начались отказы микросхем в блоках аппаратуры. То же самое стало появляться на полигонах и в се¬рийных образцах аппаратуры в войсках. Мы забили тревогу, надо было срочно заниматься этой проблемой. Провели несколько совещаний в «Импульсе», предварительно собрав у себя всю статистику отказов микросхем. Я вылетел на полигон и вызвал всех военпредов при КБ и заводах-изготовителях, чтобы разобраться в причинах дефектов микросхем и наметить свой план действий. С этой целью дал указания В.Г. Халину, чтобы он направил от «Импульса» наше¬го военпреда, который собрал бы всю статистику каждого отказа на всей аппаратуре и проанализировал все, что касается их производства, на за¬водах электронной промышленности. Данное задание было поручено В.Я. Соловейчику.
В своих воспоминаниях он пишет, что поток отказов был для него неожиданным. По моему мнению, никакой неожиданности в этом не было. Этот процесс нарастал с каждой серией, и когда аппаратура стала выходить в массовом порядке, количество отказов по причине интег¬ральных микросхем резко пошло вверх. Одно дело, когда в работе один блок и он отказал, а когда в работе их десятки и больше — это уже стати¬стика, причем очень неприятная. Надо отметить, что В.Я. Соловейчик (способный, вдумчивый инженер) отнесся к поручению со всей ответст-венностью, понимая последствия этой проблемы, и провел скрупулез¬ный анализ по всем сериям этих интегральных микросхем и других эле¬ментов, которые входят в состав аппаратуры по всем заводам, по всем партиям.
На основе проведенного анализа мы пришли к выводу, что причи¬ной отказов микросхем является электролитическая коррозия элементов 564-й серии. Выводы из этого анализа стали основой разработанных ме-роприятий по ликвидации этой коррозии. Но это в будущем. А что делать сейчас? Аппаратура уже в войсках, на дежурстве — и там эти неисправно¬сти тоже стали проявляться.
Я вылетел в Нижний Тагил, в дивизию; побывал в боевых расче¬тах, на подвижных командных пунктах; переговорил с операторами, с дежурной сменой пуска — со всеми, кто мог дать хоть какую-нибудь дополнительную информацию по этой категории неисправностей. В ВПК встретились с Минаевым Александром Васильевичем и перего¬ворили о сложившейся ситуации с надежностью микросхем. Он мужик в этих вопросах толковый, и хватка у него была железная. Он все понял, «поднял хороший здоровый шум» и стал прорабатывать решение «О по¬вышении надежности элементной базы», которое было всеобъемлю¬щим —повышало надежность интегральных микросхем и электронной техники для ракетно-космической отрасли. Он прорабатывал решение конкретно: по каждому заводу, что и кому надо сделать. Однако раскач¬ка в принятии срочных мер Министерством электронной промышлен¬ности вначале была. Необходимое решение некоторое время не утверж¬далось. Тогда мне пришлось остановить приемку продукции сразу на нескольких заводах. Это была крайняя и очень жесткая мера, но мы вынуждены были ее применить.
Помнится мне, была коллегия МОМ по вопросам надежности. Мне пришлось выступать и объяснять сложившуюся обстановку в связи с отказом микросхем.

Министр электронной промышленности был профессионалом вы¬сокого уровня, членом-корреспондентом Академии наук. Договорились с ним о встрече. Приехал к нему. У него на столе лежат материалы кон¬кретных мероприятий по повышению надежности микросхем. За сто¬лом, где мы сидели, были еще несколько его помощников. Совещание длилось не более получаса. При этом все вопросы, нас интересующие, были решены. И всё, буквально всё, до последней запятой, впоследствии было выполнено в назначенные сроки.
Вот это организация!
На заводах электронной промышленности, которые мы посетили по его приглашению, мы были потрясены увиденным — чистота, слож¬нейшее оборудование, высочайшая культура производства, которую мы до этого нигде не видели. Поражал высокий профессионализм директо¬ров заводов, главных инженеров, конструкторских бюро — всех, кто был причастен к производству электронной техники.
Показатель наработки на отказ будет доведен до 10-ти в минус 12ой степени, в то время как раньше он составлял 10 в минус 7-ой степени. Представляете, какой скачок, на несколько порядков была поднята на¬дежность наших микросхем. У меня уже не было сомнений, что на новых приборах проблему с микросхемами мы решим. А как быть с теми, которые уже находятся на дежурстве? Тут очень правильными были действия Шпейера Александ¬ра Пантелеевича. Во-первых, он достал в Министерстве электронной промышленности аппаратуру, которая позволяла проводить испытание микросхем и «выжигать» дефектные элементы. То есть при проверке этих микросхем усиленной нагрузкой выявлялись и отбраковывались потенциально дефектные элементы. Оставались только те, которые были надежны в работе.
Кроме того, мы договорились с Олегом Дмитриевичем, с дирекци¬ей завода (с Ю.И. Загоровским и А.П. Шпейером) о том, чтобы иметь в войсках ремонтную бригаду, которая обеспечивала бы замену выходя¬щих из строя микросхем. Все это было утверждено министром, и такие бригады выехали в войска. Вопрос был закрыт.
Но проблема повышения надежности электроники была пробле¬мой для всей электронной промышленности. Несмотря на такие пре¬красные заводы, мы все-таки отставали в их качестве от американцев. Электронная промышленность не удовлетворяла потребности страны ни по количеству, ни по качеству.

Чтобы закончить тему разработки низших звеньев, хочу сказать, что мы после того, как выявили узкие места, бились еще год над повыше¬нием их надежности.
Была развернута колоссальная работа с Министерством электрон¬ной промышленности, управлениями вооружений Министерства оборо¬ны, включая заводы и военные приемки, которые выпускают электрора-диоэлементы, интегральные микросхемы (в частности эту злополучную 564-ю серию).
Комплексы пошли в войска — значит, надо было организовывать выездные бригады, надо было готовить обменный фонд для замены вы¬шедших из строя приборов. Это большая работа, выполняя которую лю¬ди трудились, не зная ни сна, ни отдыха. Необходимо также отметить четкие действия В.Я. Соловейчика, который был ответственным за этот фронт работ. Помню, я его инструк¬тировал:
— Отвлекись от всего, сконцентрируй свое внимание только на этой проблеме и сделай анализ. В твоем распоряжении будут все военные приемки, подчиненные ГУРВО, все данные, включая и Министерство электронной промышленности.
И полковник В.Я. Соловейчик с этим справился. Был такой «сви¬ток Соловейчика». В нем были убедительно показаны причины отказов микросхем и составлен план практических мероприятий по их устране¬нию. Харьковский и Киевский заводы заработали без перебоев. Главный инженер «Монолита» Александр Пантелеевич Шпейер организовал вы¬борочные проверки поступающих на завод микросхем, имевших дефек¬ты. Надежность выпускаемых блоков аппаратуры росла на глазах. Про¬блема надежности перестала существовать. Когда я уходил из ГУРВО в 1993 году, о ней уже и не вспоминали.
Эпопея с низшими звеньями завершилась: мы создали эти систе¬мы, поставили их на комплексы, тем самым обеспечив решение целого ряда функциональных задач. Это была, конечно, победа.
С высшими звеньями, как я говорил выше, было гораздо хуже. Во-первых, у нас не было ни сил, ни ресурсов. Нагрузка руководителей уп¬равлений и отделов резко возросла. В промышленности было не легче.

Создание литиевых батарей для для ракетного комплекса «Тополь-М»

Итак, о литиевых источниках тока. А почему о литиевых? Они фи¬гурировали как невыполненные в списке приоритетных систем и агрега¬тов —где-то на 3-м или 4-м месте.
Эти новейшие химические источники были крайне нужны на шахтных пусковых установках с ракетами четвертого поколения. Стояла задача в случае ядерного удара повысить их автономность в несколько раз. Исходя из этого требования надо было принимать меры по заверше¬нию научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ с пере¬ходом на серийный выпуск этих батарей, и все это в кратчайшие сроки. А как это сделать?
Я много слышал о Министерстве электротехнической промышлен¬ности. Хорошо знал заводы «Электропульт» в Ленинграде и «Прожектор» в Москве, ряд других заводов. Мы писали в министерство обращения по эксплуатации, по рекламациям, но встреч с работниками этого минис¬терства у меня не было. Поездку и знакомство с этим министерством я и запланировал.

Знакомство с состоянием разработок в КБ началось довольно странно. Где-то за городом (не помню где, это давно было) стояло сооруженьице типа небольшого блиндажа, перекрытого железобетонными плитами. Маландин Олег Георгиевич показал нам, как эти батареи взры¬ваются. На моих глазах одна батарея взорвалась, как ручная граната. Цель этого показа сводилась к тому, чтобы показать, как тут все очень сложно и опасно (тем более на пусковой установке), и поколебать наше желание поскорее получить эти батареи. Взрыв впечатлял. Затем мы оз¬накомились с состоянием дел в разработке, несколько часов обсуждали в кабинете у Олега Георгиевича результаты знакомства с разработкой. У них был серьезный завод, который делал хорошие источники тока, но по этому проекту результаты пока отсутствовали.
В ходе всех обсуждений выяснили по крайней мере несколько про¬блем. Первая проблема: нужно быстро заканчивать опытно-конструк¬торские работы, без чего дальше двигаться невозможно. Второе: без этих батарей решение некоторых вопросов по улучшению тактико-техничес¬ких характеристик новых комплексов просто невозможно; в кратчайшие сроки нужно приступать к серийному производству. И третье — необхо¬димо решить ряд организационно-технических проблем, главная из которых ? перевооружение производственных мощностей научноисследовательского института химических источников тока. А это, по существу, организация принципиально нового производства. В общем, как говорят, — начать и кончить.

Мне прислал воспоминания генеральный директор открытого акционерного общества «Литий — элемент» Е.Н. Протасов. Вот как оце¬нивает руководство акционерного общества «Литий — элемент» и, наверное, военная приемка тот период, в котором была закончена ОКРовская работа и начато серийное производство литиевых источни¬ков тока. Кстати сказать, и с такими характеристиками, которых до тех пор в Советском Союзе не было. Вот что он пишет:
«Улучшение тактико-технических характеристик и надежности но¬вых комплексов ракетного оружия потребовало значительного увеличе¬ния длительности автономии при сохранении габаритных размеров хи¬мических источников тока. А это означало необходимость увеличения их удельной энергии по меньшей мере в шесть раз. Поставленная задача не решалась применением традиционных источников энергии и требовала проведения разработки и организации производства качественно нового поколения высокоэнергетичных химических источников с литиевым анодом. Начавшиеся в конце 1950-х годов работы в области литиевых источников тока шли во всем мире бурными темпами. Письмо главного инженера Главэлектроисточника Минэлектротехпрома СССР А.Г Гера¬симова, направленное в 1968 году в отраслевые институты, начиналось словами: «Современная электрохимия беременна новыми электрохими¬ческими системами». Финансирование поисковых работ в области лити¬евых источников тока было начато в конце 1960-х годов, что привело к формированию в стране научных центров — в том числе и в городе Саратове — научно-исследовательского института химических источни¬ков тока. Заместитель директора по научной работе доктор технических наук М.Г Абахаев (имевший богатейший опыт работы по созданию таких источников тока для ракетной техники и пользовавшийся огромным авторитетом среди ракетчиков) выступил одним из инициаторов прове¬дения работ по использованию литиевых источников тока для решения вопросов увеличения длительности автономии ракетных комплексов. Следует отметить, что к середине 1970-х годов мировой опыт разработки и промышленного выпуска таких источников тока ограничивался, глав¬ным образом, их малыми габаритами.
В нашей стране производство источников тока отсутствовало вообще. Поэтому сама постановка задачи по созданию высокоэнергетичных литие¬вых химических источников тока большой емкости была весьма смелым шагом и сформулирована практически в одно время с разработками систем энергообеспечения американских ракетных комплексов «МХ». При выборе предприятия-исполнителя предпочтение было отдано научно-исследова¬тельскому институту химических источников тока (директор Маландин Олег Георгиевич) ,имевшему большой опыт разработки и производства на¬дежных никелево-кадмиевых батарей (с длительной сохранностью заряда) для ракетной техники и обладавшему достаточным научно-техническим по¬тенциалом для решения задач в новой области.

Окончательно задание было сформулировано в 1978 году в решении комиссии по военно-промышленным вопросам при Совете Министров с поручением проведения в 1978-1982 годах научно-исследовательской работы по созданию крупногабаритного высокоэнергетичного литиевого источника тока. Для организации работ в составе отдела литиевых источ¬ников тока (начальник И.А. Придатко) была сформирована специальная лаборатория (начальник А.Н. Чувашкин), укомплектованная наиболее квалифицированными специалистами.
При согласовании технического задания с конструкторским бюро «Прожектор» (директор и главный конструктор Окунев Владимир Алек¬сандрович) были определены основные требования: обеспечить высокую удельную энергию, в 6-8 раз превышающую уровень существующих нике¬лево-кадмиевых батарей; модульный принцип построения комплекта ис¬точников тока с емкостью отдельной батареи модуля 300 ампер-часов; га-рантированный срок эксплуатации в течение 15-20 лет; безопасную экс¬плуатацию. На этапе НИР был произведен выбор электрохимической си¬стемы (диоксид марганца органический) и электролита (литий, обладаю¬щий оптимальным сочетанием свойств для решения поставленных задач). Наряду с научными исследованиями, поставленными с большим разма¬хом, серьезное внимание уделялось отработке специальных технологических приемов работы с новыми материалами: металлическим литием и безводным электролитом. В установленный срок НИР завершились испытанием батарей модуля емкостью 100 ампер-часов и 300 ампер-часов, которые позволили приступить к выполнению опытно-конструкторской работы по созданию требуемых батарей. Основанием для пе-рехода от научно-исследовательских к опытно-конструкторским работам послужил ряд решений Военно-промышленной комиссии, предусматри¬вающих оснащение перспективных ракетных комплексов литиевыми хи¬мическими источниками тока. Необходимость создания ряда новых мате¬риалов (особой чистоты) и технологических процессов потребовала под¬ключения предприятий-смежников ряда министерств: Минхимпрома, Миннефтехимпрома, Минсредмаша, Минсвета, Минвуза, Минавиапрома.
На этапе технического проекта было существенно ужесточено тре¬бование по безопасной эксплуатации батарей. Потребовалось обеспе¬чить пожаровзрывобезопасность во внештатных условиях эксплуатации. НИИ-4 был определен перечень нештатных ситуаций, анализ которых выявил необходимость поиска способов защиты батарей, не имеющих аналогов в мировой практике.

Серьезный импульс в интенсификации работ по созданию батарей и организации их производства был получен в 1987 году благодаря особо¬му вниманию руководства РВСН; А.А. Ряжских, В.А. Лукьянов, В.Г. Крыгин взвалили на свои плечи организацию и взаимодействие всех необходимых смежников. Наряду с выполнением опытно-конструктор¬ских работ требовалось срочно решить и организационно-технические задачи. К ним мы относили: организацию производства электролита на основе органических растворителей, производство тонкой титановой ленты, производство полипропиленового сепаратора, производство ком¬плектующих, необходимых в производстве батарей, приобретение им¬портного оборудования для производства ленты металлического лития, техническое перевооружение производственных мощностей — по суще¬ству, организацию нового производства. Это далеко не полный перечень сложнейших проблем, которые требовалось решить в считаные месяцы.
Неукротимая энергия А.А. Ряжских, осуществлявшего личный контроль за ходом работ, включая регулярные рабочие поездки в Саратов, создала атмосферу творчества и результативной работы. Под руководством РВСН были приняты радикальные меры: создано научно-производственное объединение «Авангард» (в составе научно-исследова¬тельского института химических источников тока и опытного завода) с представительством заказчика РВСН. Создана полномочная межве¬домственная оперативная группа, включавшая представителей всех задействованных министерств, выделены необходимые ресурсы. Актив¬нейшее участие в непосредственном выполнении работ принимало руко¬водство Минэлекротехпрома, первый заместитель министра А.В. Гловацкий, руководители Главэлектроисточника В.А. Солдатенко, М.Д. Малей. При этом осуществлялся жесткий постоянный контроль за выполнением разработанных планов, оказывалась всемерная оперативная помощь. Общий подъем позволил решать нерешаемые, казалось бы, задачи в крат¬чайшие сроки. В течение шести месяцев был, по существу, выстроен цех площадью свыше 2000 кв. м, включая проектные и строительно-монтаж¬ные работы. Изготовлено нестандартное и приобретено стандартное обо¬рудование. Оборудование установлено, запущено, набран и обучен пер¬сонал. Большой вклад в организацию работы цеха внес его начальник В.И. Кузнецов. В течение трех месяцев с момента постановки задач было найдено решение, обеспечивающее пожаро-взрывобезопасность литие¬вых источников тока во внештатных ситуациях. В этом вопросе большая заслуга А.Н. Чувашкина, Е.Н. Протасова, В.В. Фирсова, М.И. Строчкова. Был приобретен по импорту и запущен экструдер для производства литиевой ленты. С момента поступления этого сложного оборудования на железнодорожную станцию города Саратова до начала выпуска про¬мышленной продукции прошло менее двух месяцев; при этом благодаря найденным решениям производительность оборудования была увеличе¬на в 10 раз (автор рацпредложений — С.А. Галкин). Это лишь отдельные иллюстрации успешной работы.
В итоге предпринятых усилий осенью 1987 года цех был запущен, и в декабре был изготовлен первый комплект батарей, предназначенных для испытания в составе ракетного комплекса. На заседании Государст¬венной комиссии (26.12.87) было принято решение о допуске батарей к испытаниям, проведенным весной 1988 года. В начале 1988 года были изготовлены комплекты батарей для испытаний в составе других объек¬тов в позиционном районе Ракетных войск. Проведенные испытания продемонстрировали высокий уровень характеристик батарей, которые полностью решали задачу обеспечения заданной автономии комплексов. По результатам работ, связанных с разработкой и организацией в научно-исследовательском институте химических источников тока производства литиевых батарей, Маландин Олег Георгиевич (генеральный директор) получил Государственную премию СССР, ряд сотрудников — И.А. Придатко, А.Н. Чувашкин, Л.И. Евтеев, В.В. Фирсов — награждены ордена¬ми и медалями. Следует отметить самоотверженный труд коллектива во¬енной приемки — В.П. Назарова, Е.Н. Дмитриева, А.П. Шарапова, вне-сших серьезный вклад в достижение общего успеха. В апреле 1988 года РВСН, Минобщемашем, Минэлектротехпромом утверждено решение о порядке серийного производства и поставке батарей. Поставка первого серийного комплекта была проведена в мае 1988 года.
В период 1988-1991 годов изготовлено и поставлено для эксплуата¬ции свыше 9 тыс. батарей. До настоящего времени на них не получено ни одной рекламации, что свидетельствует о высоком уровне производства и качестве отработки этого оборудования и батарей. Приобретенный опыт и созданные производственные мощности позволили в кратчайшие сроки организовать выпуск батарей (главный конструктор М.И. Строч¬ков), используемых в настоящее время для комплектования ракетного комплекса «Тополь-М», а также целого ряда литиевых источников тока, используемых в различных областях народного хозяйства.
Созданное (при определяющем участии РВСН) в Саратове произ¬водство литиевых источников остается крупнейшим и наиболее совре¬менным в России».