Ссылка на полный текст: Парфенов Е. И. Жизнь без паспорта. — 2004 // История Росатома
Навигация:
О чём эта книга
Распределение в военно-сборочную бригаду НИИ-1011 после окончания радиотехнического факультета Ленинградской Военно-воздушной академии
71-й авиационный полигон (в/ч 93851) неподалёку от крымского поселка Багерово
Транспортные испытания изделий
Деление разработчиков в соответствии с полом
Начальник сектора по натурным испытаниям Всесоюзного научно-исследовательского института приборостроения
Обрыв измерительных кабелей при подготовке подземного атомного взрыва
Проникновение в штольню сразу после взрыва, при благоприятной радиационной обстановке
Новоземельский полигон
Особенности испытаний в штольнях Новоземельского полигона
Подъём спускной колонны по просьбе учёных
Нештатная радиационная ситуация при испытаниях в штольне А-37А
Первая часть — воспоминания ветерана атомной промышленности, полковника в отставке, около 30 лет проработавшего в РФЯЦ — ВНИИТФ, из которых 17 лет в должности заместителя главного конструктора — руководителя подразделения института по натурным испытаниям ядерных зарядов, Евгения Ивановича Парфёнова. За годы работы он 33 раза был председателем государственной комиссии по проведению испытаний ядерных зарядов. Эта часть — о себе, о коллегах, об испытаниях. Вторая часть — “Некоторые вопросы истории Вооруженных Сил СССР” — посвящена высшему руководству армии периода 1917—1991 гг. Это результат почти полувекового труда автора по кропотливому сбору и обобщению сведений, многие из которых не найти в опубликованных источниках.
12 марта 1958 года состоялась защита дипломных проектов. Вскоре приказом главкома ВВС к воинскому званию добавилось слово “инженер”, дипломы с нагрудными знаками об окончании высшего военно-учебного заведения обрели своих хозяев, золотистые погоны заменились на погоны серебристого цвета, авиационные эмблемы — на авиационно-технические.
На следующий день, прибыв по указанному адресу, я лично познакомился с Кручининым Александром Вячеславовичем. Он занимался кадрами Главного управления опытных конструкций (позднее 5-е Главное управление МСМ) Министерства среднего машиностроения, имеющего условное обозначение в/ч 04201. В приказе Министра обороны так и было сказано: прикомандировать к в/ч 04201 с оставлением на действительной военной службе (приказ МО СССР № 0551 от 19 марта 1958 года). Конкретные должностные назначения проводились соответственно уже в Министерстве среднего машиностроения. Теперь-то известно, чем занималось Министерство среднего машиностроения. А в те годы это было тайной.
После оформления пропусков и прохождения режимных инструктажей прибыли в здание на рабочей площадке, где размещался испытательный сектор. Л.Ф. Клопов сообщил нам, что согласно постановлению ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 9 января 1958 года № 29-14 на предприятиях 5-го и 6-го Главных управлений Министерства среднего машиностроения СССР создаются военно-сборочные бригады (ВСБ). Мы первыми прибыли для комплектования военно-сборочной бригады НИИ-1011. Бригада комплектовалась только офицерами с высшим инженерным и средне-техническим образованием, общая штатная численность предусматривала сорок человек.
Основная задача военно-сборочной бригады состояла в проведении испытаний ядерного оружия. Для страны это был период холодной войны, в Министерстве обороны СССР еще только создавались специальные подразделения по эксплуатации ядерного оружия. Офицеров, обладающих необходимыми знаниями в этой области, знающих устройство и эксплуатацию ядерных боеприпасов (ЯБП), не хватало. Поэтому целями создания военно-сборочных бригад в МСМ, определенных постановлением ЦК КПСС и СМ СССР, было: наличие хорошо подготовленных подразделений офицеров, знающих устройство и эксплуатацию ядерных боеприпасов, поступающих на вооружение войск; развертывание на их базе воинских подразделений по эксплуатации ЯБП в случае необходимости в военное время; передача личному составу специальных подразделений МО СССР опыта и навыков по хранению, сборке и снаряжению новых образцов ЯПБ, передаваемых на вооружение. Решить эти задачи бригаде предстояло в самые короткие сроки.
В июне 1958 года в составе испытательной экспедиции института мы отбыли на 71-й авиационный полигон (в/ч 93851) около поселка Багерово недалеко от города Керчи (полуостров между Азовским и Черным морями). Экспедицию возглавлял Л.Ф. Клопов. Это были этапные заводские испытания макета одной из первых авиационных бомб мегатонного класса разработки нашего института. Сама бомба, все испытательное оборудование и личный состав экспедиции доставлялись на полигон специальным эшелоном.
Я и В.Я. Котёлкин были прикомандированы к отделу Вовченко Дмитрия Филипповича. Отдел его занимался телеметрическими системами регистрации медленных процессов (минутного и секундного диапазона), происходящих на борту ядерного боеприпаса (авиационной бомбы в случае этой командировки) в период от отрыва бомбы от самолета до достижения земной поверхности в случае приземного взрыва или до взрыва на определенной высоте.
При доставке ЯБП или ЯЗ для натурных испытаний самолетом ответственным сопровождающим назначался офицер военно-сборочной бригады. За этот период офицеры бригады вместе с караулами в/ч 3468 провели сотни транспортов и эшелонов.
Мне пришлось проводить транспортные испытания еще двух изделий: авиационной бомбы, предназначенной первоначально для истребителя-бомбардировщика СУ-7Б, и боевой (головной) части ракеты Р—13 с единым корпусом разработки СКБ-385 для заряда и боевого блока. Существенное дополнение к первоначальным испытаниям было продиктовано спецификой применения этих изделий: длительное плавание снаряженной и пристыкованной к носителю боевой части на борту подводной лодки для случая с Р—13 и несколько взлетов-посадок самолета СУ-7Б со снаряженной бомбой внешней подвески. Во время испытаний железнодорожным и автомобильным транспортом изделие было оснащено кроме самописцев специальными осевыми датчиками перегрузок, разработанными группой Шумского Александра Николаевича, коллектив которой принимал непосредственное участие в этих испытаниях.
Трасса испытаний боевой части ракеты на грунтовых дорогах была выбрана с наружной стороны охранного периметра института. А.Д. Захаренков, уже в ранге заместителя главного конструктора, посадил меня в личную машину и приказал показывать выбранную трассу. С сожалением и тревогой я смотрел, как его машина проходила по такой тяжелой трассе, но она выдержала. Проехали всю трассу, выбор был одобрен, и дана команда на проведение испытаний. После испытаний на лесных и полевых дорогах изделие подверглось осмотру. Обнаружились трещины на стеклянной облицовке внутренней части единого корпуса для боевого блока и заряда. Провели замеры этих дефектов, о результатах осмотра и замеров доложили Д. Захаренкову. Он связался с главным конструктором СКБ-385 Макеевым Виктором Петровичем.
Боевая часть была разобрана, корпус отправлен на устранение дефектов, а потом вся боевая часть была собрана, проверена и подвергнута дополнительным испытаниям на грунтовой трассе ...
... по взаимной договоренности с ВНИИЭФ и ВНИИА шла интенсивная разработка унифицированной автоматики подрыва. Приказом по 5-му ГУ МСМ наш институт был определен головным разработчиком, и по функциональному разделению на него была возложена разработка аппаратуры управления подрывом с размещением в передвижном приборном сооружении. После назначения Ю.И. Рыбакова я повел его в лабораторию разработки этих приборов. Основную часть инженерно-технических работников составлял женский персонал. Когда мы вошли, то увидели только громоздкие приборы управления, измерения давления в газовых системах, контроля разновременности срабатывания зарядов, декадных счетчиков и приборов другого назначения, а вот исполнителей, точнее, исполнительниц, не было видно.
Я сказал Юрию Ивановичу, что работы с “крупногабаритными” изделиями надо возложить на мужской коллектив отдела, а женщин перевести в специально организуемую схемную лабораторию. Побочные поисковые работы прекратить, сосредоточить мужской научно-технический потенциал в специальной лаборатории во главе с Белавиным Михаилом Васильевичем и приступить к разработке малогабаритной аппаратуры с использованием микросхем и современных достижений микроэлектроники. Реакция со стороны сотрудников была разная, в том числе и женские слезы, но никто без работы не остался. Начальником схемной лаборатории был назначен по совместительству руководитель группы автоматики военно-сборочной бригады инженер-подполковник Э.И. Иванов.
В последующем все убедились в правильности и необходимости такого решения, а две женщины, старшие инженеры, Кассина Галина Борисовна в апреле 1979 года и Дьяконова Галина Николаевна в сентябре 1984 года, за большой творческий и производственный вклад были удостоены государственных наград СССР.
15 июля 1971 года приказом Министра среднего машиностроения № 319 я был назначен заместителем главного конструктора — начальником сектора по натурным испытаниям Всесоюзного научно-исследовательского института приборостроения (ВНИИП, ныне РФЯЦ — ВНИИТФ им. акад. Е.И. Забабахина). Спустя некоторое время сектор стал именоваться научным отделением, и я проработал на этом посту до 1 марта 1988 года, т. е. почти семнадцать лет. Я считаю эти годы жизнью на острие ножа. Да, с точки зрения характера моей деятельности мало что изменилось, даже зарплата сохранилась, но значительно возросла ответственность.
Произошел довольно неприятный инцидент с испытанием одного из зарядов в скважине. Вся подготовка, опускание в скважину, засыпка забивочного концентрата, постановка бетонного моста прошли гладко. А у нас, испытателей, бытовала примета: все гладко идти не может и, если нигде не было шероховатостей, жди неожиданностей. Так и случилось. В один из моментов, когда проводили щебеночную забивку, спускная колонна неестественно дрогнула и послышалось громкое бульканье воды. Мне сразу позвонил наш представитель, контролирующий забивочные работы, я приказал остановить забивку до моего приезда, вызвать автоматчиков подрыва и измерителей для проверки электрического состояния кабелей. К моему приезду кабели были проверены. Бронированные кабели автоматики подрыва и измерения энергетических характеристик сохранили целостность, а все коаксиальные кабели измерений быстро протекающих процессов были оборваны. Выхода другого не было, как продолжить забивочные работы. В соответствующие инстанции доложили, какие параметры не будут замерены. Причины происшедшего установить было невозможно, но мне кажется, что был зазор между бетонной пробкой и забивочным концентратом, и бетонная пробка под давлением щебня дала проседание, оборвав кабели.
Тут еще раз хочу вернуться к вопросу перехода в скважных испытаниях на бронированный кабель: если бы остался кабель с резиновой изоляцией, то не миновать бы беды, испытание было бы провести невозможно и надо было бы уничтожать ядерный заряд другим зарядом, пробурив рядом новую скважину. Подрыв прошел нормально, основной параметр — мощность в единицах тротилового эквивалента — был надежно зарегистрирован.
На физическом опыте в штольне №179 13 сентября 1974 года мои заместители: по науке (научный руководитель испытания) — доктор физико-математических наук, профессор Нечай Владимир Зиновьевич и по физическим измерениям — доктор технических наук Щербина Александр Николаевич — уговорили меня разрешить проникнуть в штольню к объектам сразу после взрыва при благоприятной радиационной обстановке. Получив данные по радиационному состоянию участка штольни, я дал такое разрешение, приняв меры обеспечения радиационной и общей безопасности (камнепад). У меня было выработано правило личного участия в таких, несколько рискованных операциях, поэтому мы втроем в сопровождении дозиметриста и горноспасателя направились к облученным объектам. Через завалы камней добрались до крышки на фланце вакуумной трубы, на которой были закреплены две головные части. Мы открыли ее и осмотрели их внешнее состояние. Вскоре начал расти уровень радиации, и мы покинули штольню. Дозиметрист произвел положенные замеры. Пришлось раздеться до трусов и сдать одежду на уничтожение, а самим срочно отправиться в душ. Хотя существенных негативных последствий для нас это научное любопытство не имело, в дальнейшем я избегал давать такого рода разрешения.
Если Семипалатинский ядерный полигон по освоенным технологиям подготовки и проведения испытаний уже практически не преподносил сюрпризов, то каждое испытание на Новоземельском полигоне их не исключало как в житейском плане, так и при подготовке и проведении испытаний. Поэтому и принятие решения о проведении испытания было более проблематичным. Никогда не забывалось то обстоятельство, что Новоземельский полигон расположен вблизи государственной границы нашей страны. Всегда учитывалась капризная, крайне неустойчивая метеорологическая обстановка. Решение о проведении испытания на Семипалатинском полигоне принималось практически уже на заключительном совещании накануне дня испытания. В день испытания только подтверждалось это решение или отменялось в случае резко изменившейся метеорологической обстановки (чего я не припомню). Ночь, предшествующую испытаниям, я, как правило, спал спокойно, а вот на Новоземельском полигоне такие ночи проходили без сна. Я брал у корабельного синоптика или у синоптиков полигона карты прогнозов, анализировал метеообстановку и вырабатывал критерии или условия, исходя из которых следовало принимать решение на заключительном заслушивании доклада начальника метеослужбы полигона в день проведения испытания. Когда я слышу упреки за ошибочность принятых решений или иные действия при проведении испытаний, то хочется отослать их к знаменитому изречению летчика-испытателя Марка Галлая: “...Мы все на зависть умны и рассудительны, когда взираем на дела, за которые непосредственно не отвечаем, со стороны. Жаль одного: эти примерные качества мгновенно куда-то испаряются, как только речь заходит о вещах, прямо их касающихся”.
Раз я коснулся некоторых памятных моментов работы на Семипалатинском полигоне, то резонно это сделать и относительно испытаний на Новоземельском полигоне. Существенное отличие штолен Новоземельского полигона от Семипалатинского состояло в том, что они имели значительно большую длину, и находились в вечной мерзлоте, поэтому длительное пребывание в них без интенсивного движения в любой одежде неуютно, промерзаешь до костей. Первые три испытания, в которых я участвовал, наши экспедиции (ВНИИТФ и ВНИИЭФ) размещались в двухэтажных деревянных гостиницах-бараках на сваях. Они продувались полярными ветрами насквозь, даже одеяла шевелились от ветра. Чистоту поддерживали сами. Противопожарное состояние их не внушало доверия. Бараки располагались примерно в 50 метрах друг от друга.
Погодные условия менялись буквально вмиг и были настолько непостоянны, что, просыпаясь утром, через окно можно было видеть соседний барак ВНИИЭФ, а через несколько минут опускался такой туман или появлялся сплошная пелена дождя, что исчезали даже его очертания. В общем, Заполярье есть Заполярье. Столовая была тоже непривлекательной. Но больше всего нас беспокоила река Шумилиха в период интенсивного таяния снега и ледников. Быстрота ее течения, непредсказуемые изменения русла и глубины создавали сложные препятствия для работы и опасность аварийных ситуаций. Когда заканчивался основной этап таяния снегов, то река исчезала, а оставался маленький ручеек. Все штольни, кроме двух, где мне пришлось работать, находились за Шумилихой, и я имел “удовольствие” на газике застрять посередине этой реки, да еще ночью (хотя летом там ночи как таковой не бывает). Кое-как переправили гонца на берег, и он пошел вызывать машину-тягач, а мы забрались на крышу и сидим, так как кабина газика полностью заполнилась водой.
В следующие экспедиции в качестве гостиниц нам предоставлялись поочередно два шикарных теплохода Архангельского пароходства “Буковина” и “Татария”. Вроде бы, чего не радоваться? Но и тут в первый раз нашего пребывания на теплоходе возникла неожиданная ситуация. Теплоход был пришвартован к причалу. В один из дней началось массовое перемещение льда из Карского моря в Баренцево. А это — страшное дело: проплывали такие айсберги, которые могли запросто раздавить корабль. Капитан дважды просил у меня разрешения отшвартоваться от причала и уйти на якорную стоянку в одну из тихих бухт пролива Маточкин Шар, где не было интенсивного движения льдин. Я два дня не давал согласия, так как перемещение создавало крайние неудобства при высадке людей на берег для выполнения подготовительных работ у штольни. Ночью я ходил по верхней палубе и слышал, как трещал корабль от удара льда. Было очевидно, что если льды раздавят корабль, да еще ночью, то никто не успеет выскочить, а ведь я несу ответственность за всех этих людей. Утром я дал согласие на отвод корабля в бухту.
Баркасами и шлюпками организовали высадку рабочих десантов на берег. Это было тоже крайне опасно, так как вплотную к корабельному трапу шлюпки подойти не могли и приходилось добираться до них с корабля по льдинам. Малейшая неосторожность — и ты в воде, а там — поминай как звали, ведь это не Черное море! До сих пор вижу как наяву: один из наших ведущих теоретиков, доктор физико-математических наук Вахрамеев Юрий Сергеевич, карабкается по льдинам к баркасу. Через несколько дней ледоход прекратился, мы вернулись к пирсу, и нормальный рабочий ритм был восстановлен. При проведении испытаний в одной из штолен к караульному помещению повадился ходить белый медведь, чтобы полакомиться кухонными отходами. Я два раза ездил туда, беседовал с начальником и личным составом караула по поводу поведения в такой ситуации, сам наблюдал за ним.
Во время испытательных работ в штольне А-37А приходилось наблюдать сход снежной лавины. Я стоял на портале штольни и смотрел на это, представляющее невероятную опасность, явление. Получив предупреждение синоптиков, весь личный состав эвакуировался из фургонов ППА, но подрывная и измерительная техника осталась под угрозой уничтожения. Снежный поток сметал все на своем пути. Фургоны тоже были бы сметены, как пушинки, а кабели порваны, но площадку ППА отделяла от склона горы равнинная часть. Рельеф местности как бы увел лавину от площадки ППА, и вскоре стихия затихла, так и не добравшись до кабелей. С трудом переводя дух, утирая холодный пот со лба, я старался преодолеть только что пережитый стресс. Вспоминается один из фрагментов подготовки и проведения испытания в штольне А-8.
Параллельно с основной методикой измерения мощности одного из испытываемых зарядов была применена факультативная методика, результаты шторой предполагалось сравнить с результатами основной. Эта новая методика была крайне необходима для измерений мощности малогабаритных и маломощных зарядов. В качестве измерительной среды использовалась вода, которой в этом эксперименте была заполнена специальная металлическая емкость внушительного объема, размещенная в выполненной для нее нише концевого бокса. В результате транспортировки или некачественного сварного шва емкость дала небольшую течь. Измерили суточную потерю воды. В результате выяснилось, что к моменту проведения опыта, воды в резервуаре будет недостаточно, чтобы использовать ее как измерительный элемент.
Применение новой методики оказалось под вопросом, но отказываться от нее по многим соображениям было жаль. Я направил конструкторов этого резервуара А.С. Фёдорова и В.В. Кудинова — участников испытаний — отыскать на свалке автомобильной техники топливный бак из легкого металла емкостью не менее 60 литров и организовать его подвеску, заполнение водой и соединение с измерительной емкостью. Такая конструкция позволила обеспечить необходимый уровень воды в рабочей емкости. Когда все было выполнено и опробовано, мы успокоились.
Испытание состоялось 27 сентября 1971 года. Применение методики дало положительные результаты, и в последующем она несколько лет использовалась на Семипалатинском полигоне. В штольне А-19 в 1978 году мы испытывали семь ядерных зарядов. У меня выработалось непреложное правило лично участвовать в окончательной подготовке и снаряжении каждого заряда, окончательной установке или подвеске в боксе или во всем процессе опускания в скважину. В случае, о котором пойдет речь, я проходил боксы, начиная с последнего, а поскольку боксов было семь, это заняло много времени. Когда я подошел к первому по очередности подрыва боксу, то ответственные исполнители уже завершили подвеску, убрали помост и задраили входной люк. Я приказал открыть в крышке люка иллюминаторы. Посветив фонарем, я осмотрел бокс и обратил внимание на то, что разъемы, соединяющие магистральные кабели подрыва и кабели подрыва заряда, оказались несколько ниже подвешенного контейнера установки. Это меня насторожило. Надо было вскрыть бокс и устранить сомнение. Но, посчитав, что дренажное отверстие справится с отводом воды в случае ее появления, а также принимая во внимание некоторую опасность работ без настила около контейнера со снаряженным ядерным зарядом, я решил оставить все как есть, за что и был жестоко наказан.
В момент возведения первого участка забивки обнаружилось падение сопротивления изоляции подрывных кабелей в первом боксе ниже допустимого. Подозрение было такое, что из бетонной пробки вся, находящаяся в бетоне, вода попала в концевой бокс, да еще добавилась вода от вечной мерзлоты при разогреве бетона в период схватывания. Дренажная система не обеспечила оттока такого количества воды, да вдобавок она могла еще и засориться.
... план исправления ситуации: сбить длинной сборной трубой малого диаметра через канал (трубу) вывода излучения (КВИ) свинцовую заглушку в концевом сферическом боксе, пропустить в концевой бокс гибкий рукав с заборником воды и с помощью водяного насоса, установленного у торца трубы КВИ, начать откачку воды.
О своем плане и договоренности с руководством горной экспедиции я проинформировал начальника экспедиции ВНИИТФ Д.М. Ульянова, своего заместителя по физическим измерениям заместителя директора НИИИТа по науке доктора технических наук, профессора В.Н. Михайлова, а также некоторых других лиц. В тот же день начали завоз и установку оборудования. Мы с В.Н. Михайловым и Д.М. Ульяновым осуществили с помощью свинчивающихся труб срыв заглушки и протолкнули в концевой бокс заборник воды со шлангом, горняки подсоединили заборный рукав к насосу и опробовали эту систему. Все заработало, откачка воды началась, сопротивление изоляции стало расти.
Мы лазали периодически к насосу и производили откачку, пока шли забивочные работы у других боксов и имелся доступ к месту скопления воды. С началом забивочных работ на втором участке доступ был прекращен, но сопротивление изоляции стабилизировалось и находилось в допустимых пределах гарантированной работы системы автоматики подрыва, однако нервное напряжение не спацало. Тринадцать суток я пребывал практически без сна.
Полное расслабление наступило в день взрыва 27 сентября 1978 года, когда была получена информация о срабатывании всех ядерных установок. Несмотря на прогнозы отдельных членов комиссии, к моей великой радости, все семь испытуемых зарядов показали ожидаемые расчетные значения параметров работы.
Испытание одного из зарядов в штольне А-37А проводилось в редакции “скважина в штольне”. Когда зарядное устройство было опущено в скважину и произведена засыпка концентрата, ведущий теоретик нашего института по методикам измерений доктор физико-математических наук Симоненко Вадим Александрович обратился ко мне с просьбой приподнять на несколько сантиметров зарядное устройство, так как при расчетах глубины завески была допущена ошибка. Эта неожиданная и несвоевременная просьба вывела меня из состояния равновесия, тем не менее надо было принимать решение: отказать ему или пойти навстречу и дать указание на проведение дополнительных работ. Хотелось, конечно, более чисто с точки зрения измерений провести испытание, но и риск был велик, не исключался обрыв спускной колонны при подъеме. После анализа и долгого раздумья я принял решение осуществить подъем. Минуты ожидания около подъемного механизма во время его работы казались вечностью, нервы были напряжены до предела. К счастью, все прошло благополучно, заряд был размещен в оптимальной точке для проведения измерений. Но, как говорится, нервные клетки не восстанавливаются!
Все предыдущие испытания на Новой Земле, в которых я принимал участие, прошли в условиях штатных радиационных ситуаций. А вот последнее (пятое для меня как руководителя испытаний на Новоземельском полигоне) в штольне А-37А 2 августа 1987 года прошло в условиях нештатной радиационной ситуации. В некоторых литературных источниках, да и документах, в качестве одной из причин прорыва и выхода продуктов взрыва называют нарушение технологии проведения опыта.
Испытание проводилось в воскресенье. Гидрометеоцентр отказал в консультациях на субботу и воскресенье. Решение Государственной комиссией принималось исходя из местных метеорологических условий по докладу начальника метеослужбы полигона подполковника Заброды Александра Ивановича. С раннего утра, как обычно в день испытаний, началась погрузка жителей поселка Северный на корабли для эвакуации. Все было детально расписано в документах: кто, когда и где должен находиться. На командный пункт прибыли вертолеты с Государственной комиссия и личным составом, связанным со съемом информационных измерительных материалов. Когда я прибыл на площадку командного пункта и посмотрел на пролив Маточкин Шар, то был крайне удивлен увиденным: корабли с людьми стояли как на рейде в кильватерной колонне вдоль Маточкина Шара. Войдя в фургон руководства, я потребовал немедленно убрать все корабли за мыс Столбовой в Баренцево море, добавив, что окончательное решение на проведение взрыва будет приниматься только после доклада со всех кораблей о местах их дислокации. Получив соответствующие указания, все корабли начали движение.
В момент взрыва я наблюдал за поведением штольни с лестницы фургона. Не увидев ничего подозрительного, я зашел в фургон и стал смотреть на монитор с изображением горы. Вдруг экран закрыло черное облаю), я открыл дверь и увидел выброс примерно в середине горы. В это время подбежал матрос и доложил, что меня ждут для посацки в вертолет. Начальник полигона, мой первый заместитель контр-адмирал Е.П. Горожин, уже дал команду на передислокацию вертолетов с личным составом с командного пункта на вертолетную площадку. Я согласился с этим решением, и мы последними покинули командный пункт.
... как выяснилось, необходимости эвакуации не было, поэтому через три часа мы снова возвратились на командный пункт. Все это время мы наблюдали за движением облака. Первоначально оно направилось в сторону Маточкина Шара, перевалило через пролив, а затем потоками воздуха противоположного направления было развернуто и пошло в юго-восточном направлении по территории южного острова. Но из-за слабого ветра продукты взрыва “застоялись” на несколько суток недалеко от района штольни, в которой прошли испытания. Причиной выброса предположительно послужили два фактора: наличие трещины в горном массиве, проходящей вдоль штольни по склону горы через район бокса, в котором испытывался заряд (о трещине Государственной комиссии известно не было, и в проектных документах она не значилась); значительное превышение ожидаемой максимальной мощности взрыва. Эти два предполагаемых фактора, обусловивших выброс, были указаны в моей телеграмме начальнику 5-го ГУ МСМ и научному руководителю ВНИИТФ сразу после проведения испытания. Однако при анализе причин они во внимание приняты не были, а все выводы базировались на надуманных и нелепых предположениях ...
Выброс горной породы и радиоактивных продуктов взрыва был объективно неизбежен.