Навигация:
О чём эта книга
Военно-воздушная академия им. Н.Е. Жуковского
Войсковая стажировка слушателей академии
Завершение обучения и распределение на кафедру аэрогазодинамики
Командировка в Германию
Приёмка техники
Выявление хронической проблемы рулевой машинки Р-2
Датчики уровней компонентов топлива в баках Р-1
Создание инфраструктуры измерительных пунктов
Комплекс средств траекторных измерений
Вторая ступень ракеты-носителя Р-7 и запуск первого спутника
Претензия к НИИ-4: работа на Академию наук СССР за счет Министерства обороныьбьб
Интерес КГБ к защите информации передаваемой в КВЦ
Новое средство измерений на приземном участке траектории: «Кама Е» на базе РЛС СОН-30
Многофункциональная радиотехническая система КРС разработки НИИ-885
Многофункциональная радиотехническая система «Плутон» разработки НИИ-885
НИП-14 и американское посольство
Отображение работы КИКа на большом цветном экране в координационно-вычислительном центре
Развертывание командно-измерительного комплекса для осуществления пилотируемых космических полётов
Падение баллистической ракеты в десяти километрах от Читы
Спускаемый аппарат четвертого корабля-спутника «Восток» с собаками Жулька и Альфа 22.12.1960 аварийно приземлился на Нижней Тунгуске
Переход Мозжорина в НИИ-88
Выделение из НИИ-88 ОКБ-1 С.П. Королёва и связанные с этим конфликты
Негласная война директора НИИ-88 с главными конструкторами ракетной и космической техники
Подразделение аэродинамики НИИ-88 и поршневые газодинамические установки
Создание для РВСН малогабаритной МБР: В.Н. Челомей становится конкурентом С.П. Королева и М.К. Янгеля
Конфликт Мозжорина и Королёва из-за попытки принятия МБР Р-9А в качестве основы ракетного вооружения стратегического назначения
Конфликт вокруг идеи одиночных шахтных стартовых установок
Подвижные грунтовые ракетные комплексы
Идеология создания отечественных ракетно-ядерных сил
Как НИИ-88 разрабатывает концепции развития ракетного вооружения стратегического назначения
Разработка в США новой МБР с РГЧ ИН как повод для "спора века" о третьем поколении советских МБР
Предложение НИИ-88 (ЦНИИмаш) о повышении степени защищенности шахтных стартовых комплексов и о переходе на РГЧ с индивидуальным наведением
Уменьшение площади обратного кольцевого газохода в ходе повышения прочности шахты компенсировали введением миномётного старта МБР
Предложение Челомея об использовании вместо РГЧ индивидуального наведения РГЧ рассеивающегося типа
Камень преткновения: вопрос о миномётном старте МБР
"Спор века" представителей двух различных направлений развития стратегического ракетно-ядерного вооружения
Оспаривание корректности методики сравнения ракетных группировок
Совет обороны страны и его итоги
УР-100Н и МР-УР100
Конфликт ЦНИИмаш с В.Н. Челомеем из-за проблем третьей ступени ракеты-носителя тяжёлого класса «Протон» (УР-500, 8К82)
Конфликт ЦНИИмаш с В.Н. Челомеем на испытаниях крылатой ракеты «Метеорит»
Конфликт ЦНИИмаш с В.Н. Челомеем в связи с поиском причин отклонения точки падения ГЧ УР-100Н по дальности
Группа промышленной газодинамики ЦНИИмаш
Спор ЦНИИмаш с М.К. Янгелем по вопросу донной теплозащиты МБР Р-36М
Участие НИИ-88 в выявлении причин ненормального выхода ракеты Р-12 из шахтной пусковой установки
Рекомендации НИИ-88 по доработке старта Р-7: система на основе эжекции воздушных струй в дополнение к водяной завесе
Конфликт Королёва и Глушко из-за двигателей лунного комплекса Н1-Л3
Исходя из объема производства и затрат, оставшихся на эти два года, программа Н1-Л3 не может быть реализована
Предложение ОКБ-1 осуществить облет Луны человеком на разгонном блоке и лунном корабле от Н1-Л3 с использованием РН “Протон” разработки В.Н. Челомея
УР-700 В.Н. Челомея — попытка торпедировать программу Н1-Л3 под видом ее спасения
Предложение В.П. Мишина создать модифицированный носитель Н1М
Метод отработки надежности космических объектов в процессе пусков при решении целевой задачи
Четыре неудачных пуска лунного комплекса Н1-Л3
Требование о проведении предполетных огневых технологических испытаний всех ступеней и блоков комплекса
Могла ли космическая отрасль СССР решить проблему высадки человека на Луну?
Создание в ЦНИИмаш экспериментальной базы для отработки прочности комплекса Н1-Л3
Автоколебательный процесс приводящий к дискретным колебаниям в струе двигательной установки Н1
Недоработанность парашютной системы корабля “Союз”
Экспериментальный полёт «Аполлон» — «Союз»
Применение конструктивно подобных моделей (КПМ) при отработке комплекса Н1-Л3
Применение конструктивно подобных моделей (КПМ) при разработке МКТС "Энергия"-"Буран"
А.Ф. Евич: «Каким мне запомнился Ю.А. Мозжорин» (избыточная размерность МКТС)
А.В. Кармишин «Ю.А. Мозжорин и развитие направления прочности в ЦНИИ Машиностроения» (Взрывные камеры и баллистические установки)
Э.А. Колозезный «Во времена первых БЦВМ» (Отчёт о немецких опытах над советскими военнопленными на центрифугах)
Э.А. Колозезный «Во времена первых БЦВМ» (повышение точности стрельбы МБР с помощью БЦВМ)
Первая часть книги — мемуары Ю.А. Мозжорина “50 лет в ракетно-космической отрасли” — включает в себя описание яркого жизненного пути Юрия Александровича, затрагивает наиболее значительные ракетно-космические проекты и споры вокруг них, рассказывает о вкладе в создание ракетно-космической техники крупнейших главных конструкторов и далеко не простых взаимоотношениях между ними в ходе этой необычайно ответственной работы. Мемуары содержат множество интереснейших эпизодов из истории становления отрасли и деятельности НИИ-88 (ЦНИИмаша) — института, в течение 30 лет возглавляемого Ю.А. Мозжориным, сохраняют личные оценки Юрия Александровича, бывшего непременным участником, а во многих случаях и председателем основных государственных, межведомственных комиссий и советов, тех или иных событий, которыми чрезвычайно богата была его жизнь. Вторую часть книги составляют воспоминания о Ю.А. Мозжорине и его деятельности людей, близко с ним общавшихся.
Военно-воздушная академия в первый год войны была эвакуирована из Москвы в Свердловск и размещена в большом здании бывшего пехотного училища. В нем было все: просторные казармы с двухъярусными кроватями, широкие коридоры для построения слушателей, большие комнаты — учебные классы, библиотека, большая столовая, лазарет, актовый зал, почта, телеграф и другие удобные помещения. Меня зачислили на инженерный факультет по эксплуатации самолетов, двигателей и их ремонту. Несмотря на требования фронта по быстрейшему нашему выпуску в войска, нас, как я теперь представляю, учили военному инженерному делу весьма обстоятельно. Все мы кончили по три курса вуза и получили хорошую общую подготовку, однако, ряд дисциплин нам пришлось повторять: авиационное материаловедение, строительную механику, техническую термодинамику, не говоря уж об основах марксизма-ленинизма, политэкономии и немецкого языка.
Заново и в большом объеме нам читали теоретическую и экспериментальную аэродинамику, теорию и конструкцию авиадвигателей, конструкцию и прочность самолетов, динамику полета, курсы по воздушным винтам, турбокомпрессорам, реактивным двигателям, авиационному вооружению и т.п. Материальную часть самолетов и моторов мы изучали на конкретных отечественных, американских, английских и немецких самолетах и авиамоторах, причем в таком объеме, что мы должны были знать не только назначение всех их деталей и порядок функционирования, но и название сплавов, и процентный состав входящих в них элементов. Приходилось запоминать величины всех зазоров и прессовых посадок, все передаточные числа приводов к многочисленным агрегатам моторов и многое другое. Оказалось, что это не так уж и трудно: много одинакового.
В начале 1943 года ВВА им. Н.Е. Жуковского вернулась в Москву на свое прежнее место на Ленинградское шоссе. Мы с большой радостью восприняли возвращение из эвакуации: оборудованные классы и лаборатории, для многих Москва — родной город. Возвращение — стабильность на фронте и уверенность правительства в победе. На новом месте мы встретили победу на Курской дуге, взятие Курска и Орла. Условия для учебы, естественно, в Москве были лучше. Москвичей отпускали ночевать на свои квартиры, бесквартирные оставались в казарме в многоквартирном доме. Кормить стали лучше: появились сливочное масло, мясо. Хроническое голодание прошло, жизнь приобрела розовые оттенки.
В Москве мы выполнили и защитили два курсовых проекта: по авиационному двигателю и самолету. Мне достался проект двигателя воздушного охлаждения — семицилиндровой звезды — и проект легкого бомбардировщика. Необходимо было под заданные характеристики сделать расчеты всех основных конструктивных параметров мотора и самолета, сделать общие чертежи сборок и их разрезы, а также чертежи разрезов наиболее интересных конструкторских решений или отдельных агрегатов. Были достаточно продолжительные практики на моторных и самолетных авиазаводах, в ремонтных авиамастерских на станциях Быково и Отдых по Казанской железной дороге, где мы устанавливали на боевые самолеты новые моторы вместо выработавших свой ресурс и чинили карбюраторы.
В июне 1944 года нас, практически завершивших обучение, командировали в действующие авиационные части на второй Прибалтийский фронт в качестве инженеров-механиков по эксплуатации боевых самолетов. Меня направили на обслуживание штурмовиков Ил-2 в авиационный штурмовой полк. С ним я в составе 2-го Прибалтийского фронта в течение трех месяцев прошел, участвуя в боях, от Великих Лук до латвийских городов Крустпилс, Эвкапилс через города Зелупе, Резекне. Вспоминаю свое первое боевое крещение, чуть не окончившееся для меня трагически.
Мне предстояло принять новый самолет Ил-2, поступивший с завода, для боевой эксплуатации. Я подробно осмотрел самолет и все его системы, проверил в работе мотор и доложил будущему летчику — капитану, в прошлом лихому ударнику из джаза: — Самолет и мотор в полном порядке и готовы к боевому вылету. — Залезай на место стрелка-радиста, пойдем в испытательный полет. Стрелять из крупнокалиберного пулемета умеешь? Мы в шести километрах от фронта, прикрывай заднюю полусферу, — сказал он, садясь в кабину. Чтобы избежать бюрократической волокиты на случай аварии, в испытательный полет во фронтовой практике берут приемщика. При ошибках не с кого спрашивать. Я с радостью согласился и полез в самолет на место стрелка-радиста, находящегося в аэродинамической тени за бензиновым баком. Капитан мне кричит: — Ты что, с ума сошел: без парашюта лезешь. Надень парашют. С трудом и подсказкой капитана я надел злосчастный парашют и взгромоздился на широкую лямку стрелка-радиста, являющуюся сидением. Взялся за ручки пулемета, озираясь вокруг. Прозрачного фонаря для удобства обстрела у стрелка не было. Взлетели на приличную высоту, я внимательно всматривался в хвостовое пространство, чтобы не зашли нам сзади.
Вдруг самолет резко пошел в пике и я почувствовал, что меня стремительно выбрасывает из самолета. Хорошо я держал пулемет, на него меня и вынесло. Ухватился за него руками и ногами даже сжал. Осторожно сполз на дно фюзеляжа, так как лямка-сидение отстегнулась из-за отрицательной перегрузки. Самолет начал круто выходить из пике с большой перегрузкой, я даже закряхтел. Пока самолет набирал снова высоту, я пристегнул лямку, засунул ноги под патронные коробки, вцепился в пулемет и почувствовал себя готовым ко всем возможным фигурам пилотажа. Капитан летал с различными пируэтами около 20 минут, у меня даже заболела голова. Говорит по ларингофону: — Мотор что-то греется. — Открой жалюзи, — советую. — Открыл, все равно греется. — Прилетим домой, я разберусь, не в воздухе же заниматься этим делом. Когда я рассказал на земле о случае с моим вылетом из фюзеляжа летчику, он удивился, что я не пристегнулся к самолету имеющимся тросиком: — Если бы тебя выбросило из кабины, то расшибло бы килем самолета, и никакой парашют тебе не понадобился бы, — говорил он мне с укоризной.
Второй запоминающийся эпизод — расстрел летчика лейтенанта Шершня перед строем, в двадцати метрах от меня, за разбойный грабеж на литовском хуторе и учиненное насилие над дочерью хозяйки хутора — молодой девушкой.
Каждый день приходилось рано вставать, осматривать свой Ил-2 по заведенному порядку. Запустить двигатель М-38 (мощностью 1800 лошадиных сил), прогрев его, испытать во всех режимах: особенно приемистость двигателя, заброс оборотов винта при мгновенном переходе на форсаж. Убедившись в готовности двигателя, прожечь свечи, выключить его и дозаправить бак бензином. Вместе с оружейником снаряжали бомбами заданного калибра и лентами с патронами пушки калибра 37 мм и пулеметы Шкас. На аэродром приходили летчики, слушали доклад о том, что все в порядке. Потом улетали, как правило, полком на бомбежку немецких позиций под Ригой.
Возвращались не все, обычно не прилетали 2-3 штурмовика, то есть около 10%. Недаром за 27 благополучных бомбежек присваивали звание Героя Советского Союза, а за 125 — дважды Героя. Прилетевших летчиков спрашивали о замечаниях по работе мотора и самолета. Для нас сразу же начиналась работа по устранению высказанных недостатков и ремонту планера от повреждений осколками. За вторую половину дня и ночь надо было управиться, чтобы подготовить самолет к утру полностью.
Военно-воздушную академию я окончил в конце 1944 года. После защиты дипломных проектов основная масса выпускников была направлена во фронтовые части для прохождения дальнейшей службы в соответствии с полученной квалификацией — военного инженера-механика. В конце 1944 года при академии в связи с появлением перспектив развития реактивной авиации были созданы две небольшие группы для подготовки нужных специалистов в целях обеспечения учебного процесса в ВВА. Это было вызвано тем, что к концу войны появились самолеты с турбореактивными двигателями. Резко повысилась скорость полета таких самолетов и появилась необходимость в подготовке специалистов по турбореактивным двигателям. Возникли новые специфические проблемы, связанные с эксплуатацией нового поколения самолетов и двигателей. Одна группа специализировалась в области транс— и сверхзвуковой аэрогазодинамики, другая — в области воздушно-реактивных двигателей.
Группы были укомплектованы наиболее успевающими слушателями и рассчитаны на дополнительную подготовку в течение восьми месяцев. Я был зачислен в аэрогазодинамическую группу. За эти восемь месяцев нам были прочитаны курсы по газодинамике, теории пограничного слоя, теоретической и экспериментальной аэрогазодинамике, экспериментальным аэродинамическим установкам и средствам измерений при аэродинамических исследованиях.
Меня зачислили старшим инженером кафедры аэродинамики академии. Но, как это бывает в жизни, планы часто меняются. В конце 1945 года было принято решение о срочном создании в аэродинамической лаборатории ВВА им. Н.Е. Жуковского новой аэродинамической трубы со скоростью потока до 4,5 М (М — число Маха: отношение скорости полета аппарата к скорости звука — ред.). Мне было предложено осуществить газодинамическое проектирование установки, определить ее основные параметры и сконструировать отдельные узлы. Аналогов таких установок у нас тогда еще не было, но имелись сведения о том, что в Германии, в городе Дессау, существовала труба с подобными характеристиками. С большим желанием я переключился на эту новую и интересную работу. Провел соответствующие расчеты, определяя параметры, размеры и контуры газодинамической трубы, начал проектировать клапан подачи сжатого воздуха из баллонов с автоматической разгрузкой, поддерживающий постоянное давление в форкамере, и электрический подогреватель воздуха. Подбирал материалы по созданию термо-анимометра для измерения температуры в пограничном слое.
Объявили, что являемся военнослужащими бригады особого назначения или просто БОН. Завтра будут назначения на должности. Командиром БОН был генерал-майор Александр Федорович Тверецкий, заместителем командира бригады по технической части — полковник Смаглий. Бригада формировалась для изучения и боевой эксплуатации ракет дальнего действия типа Фау-2.
Нас, военнослужащих БОН, вскоре командировали для изучения немецкой БРДД Фау-2 в расположенный недалеко от места нашей прежней дислокации городок Бляйхероде с пятитысячным населением, в только что созданный институт “Нордхаузен”, где главным инженером был С.П.
С июля по август 1945 года в Восточную Германию на завод “Миттельверк” прибыл ряд видных специалистов, таких как С.П. Королев, В.П. Глушко, В.П. Бармин, Н.А. Пилюгин, В.П. Мишин, М.С. Рязанский, В.И. Кузнецов, А.М. Исаев, Г.А. Тюлин, М.К. Тихонравов и другие. Вся группа советских специалистов вместе с механиками насчитывала в 1945 году 284 человека. В советской оккупационной зоне нами совместно с оставшимися немецкими специалистами был создан ряд предприятий по восстановлению ракет, двигателей, аппаратуры системы управления и соответствующих чертежей. Так, в городе Кляйн-Бодунген был организован наземный завод №3 по сборке ракет А-4; в Бляйхероде — институт “Рабе” по восстановлению системы управления (возглавлял его Б.Е. Черток); в шиферном карьере близ города Леестен на юге Тюрингии — испытательная станция двигателей на базе подземного завода по производству жидкого кислорода (руководителем ее был В.П. Глушко). В мае 1946 года еще до моего приезда все эти производственные организации были объединены в единый институт “Нордхаузен”.
Закончились летно-конструкторские испытания последнего, уже доведенного до заданного технического уровня, варианта ракеты Р-1, подготавливался совместный (представителей промышленности и заказчика) отчет о результатах этих испытаний, который должен был служить основой для принятия ее на вооружение. При формулировании вывода о выполнении требований к кучности стрельбы я разошелся во мнении с разработчиком. Представители главного конструктора считали, что поскольку все 10 ракет попали в заданный прямоугольник 8В6 на 8Вд (Вб и Вд — вероятные отклонения: боковое и по дальности, соответственно — ред.), то указанные требования выполнены. Я же исходил из статистических величин оценок кучности стрельбы, выраженных через среднеквадратическое отклонение ракеты от выбранной точки. А они, естественно, отличались от первой оценки в худшую сторону. В этом случае вероятное боковое отклонение ракеты получилось в 1,5 раза большим, чем по ТТТ. Наши споры не привели к соглашению, так как каждая сторона исходила из своих интересов.
В результате меня пригласил мой старший начальник А.Г. Мрыкин. Он довольно миролюбиво поинтересовался причиной моих возражений и, будучи настроенным разработчиками, а точнее В.П. Мишиным на то, что Мозжорин, якобы, начитавшись теорий вероятности Гаусса и Романовского и мудрствуя лукаво, не признает очевидных вещей, рекомендовал мне еще раз этот вопрос проработать с представителями промышленности, о результатах доложить вечером в номере полигонной гостиницы. Представители главного конструктора, чувствуя желание Мрыкина иметь хорошие результаты, стали еще более неуступчивыми. Дополнительное обсуждение вопроса ничего нового, конечно, не дало. Вечером я явился к Александру Григорьевичу с отрицательным докладом. Мрыкин начал с раздражением упрекать меня в формализме, излишнем наукообразии и даже трусости, рекомендуя подписать отчет о результатах летных испытаний без замечаний.
Надо сказать, внушения Александр Григорьевич мог делать блестяще, подавляя своей логикой и волей. Недаром все разносы нашего другого начальства оценивались в шутливых разговорах в “мрыках”. Я, в свою очередь, пытался, но безуспешно, объяснить условность максимальных границ прямоугольника 8 Вб и 8 Вд и связь их с числом пусков. Говорил, что при таком малом количестве испытаний математическое ожидание максимального отклонения будет примерно в 1,8 раза меньше четырех вероятных отклонений и что для оценки рассеивания ракет правильнее пользоваться средним квадратическим отклонением. Но это вызвало обратную реакцию и рассматривалось как стремление запутать простой вопрос и прикрыться формальными научными положениями.
В заключение Мрыкин пообещал уволить меня из аппарата и отправить в часть как некомпетентного специалиста. Я тоже не выдержал и заявил: — Товарищ инженер-полковник, допустим, я подпишу отчет. Все довольны, результаты отличные, доклады наверх — победные. А когда артиллеристы начнут планировать операцию и считать расход ракет на решение боевой задачи, а они будут считать не по прямоугольнику, а по величинам Вд и Вб, то получат примерно вдвое больший потребный наряд ракет. Тогда руководство обратится к вам и спросит, почему Вы, инженер-полковник, приняли ракету на вооружение и не доложили о реальных оценках кучности стрельбы. И Вы сами предъявите мне серьезные претензии по поводу того, что я, зная дело и отвечая за него, не сумел Вас убедить. Поэтому я отчет не подпишу, и Вы можете меня выгонять из управления. После таких слов Мрыкин буквально выставил меня за дверь. Вечером я не был приглашен, как обычно, на заседание государственной комиссии, на котором обсуждался итоговый отчет об испытаниях. Утром узнаю, что отчет утвержден с выводом: “Характеристики бокового рассеивания ракет несколько повышенные”. Как уж Мрыкин убедил членов госкомиссии и главного конструктора дать такой отзыв, мне не известно.
Мы вернулись в Москву, а примерно через месяц нас потрясло чрезвычайное событие. Маршал артиллерии Н.Д. Яковлев — начальник ГАУ и ряд руководящих работников Министерства обороны и оборонной промышленности арестованы по обвинению “в обмане партии и правительства”, выразившемся в приемке на вооружение пушки С-60, экстрактор которой нестабильно выбрасывал пустую гильзу после выстрела при низкой температуре. Все они были осуждены на различные сроки тюремного заключения до 10 лет несмотря на военные заслуги.
Контрольная ракета Р-2 из серийной партии попала в заданный квадрат, но я не подписал акта о ее приемке, так как один из газовых рулей ракеты перестал функционировать, встал по потоку, и она пролетела правильно на трех рулях. Такой случай был и ранее. Тогда руль перестал действовать, встал на упор, и ракета Р-2 упала. Вероятная причина аварии была определена, соответствующие меры приняты, но, видимо, лечили не в том месте. Проведенный по моему требованию дополнительный анализ случая с нормально пролетевшей ракетой при дефектно работающем руле позволил точно найти причину неудачи и элементарно устранить ее. Из-за резонанса разрушалась струна, управляющая поляризованным реле рулевой машинки; достаточно было изменить собственную частоту ее колебаний, и дефект, приводящий к аварии, был навсегда исправлен.
... я не уставал напоминать устно о необходимости установить на ракетах Р-1, предназначенных для проверки серийных партий, датчики уровней компонентов топлива в баках. Мрыкин не обращал на мои слова никакого внимания, тем более что В.П. Мишин как-то сказал: Мозжорин пишет диссертацию и датчики ему нужны для этого. Надо сказать, что с Мишиным у меня сложились, в общем, хорошие отношения, но несколько необычные. Они основывались на прежней дружбе, установившейся еще в КБ В.Ф. Болховитинова, на частых технических дискуссиях и спорах по всевозможным вопросам, с которыми приходилось сталкиваться в процессе совместной работы. Но Василий Павлович — упрямый и бескомпромиссный спорщик — всегда старался всеми возможными способами оставить за собой последнее слово. Время шло.
Как-то при контрольных отстрелах серийных ракет Р-1 падают две из них, не долетев до заданной дальности. Создается серьезная комиссия с представителем КГБ по рассмотрению чрезвычайного происшествия. Комиссия в своем заключении отмечает, что недолет может быть результатом трех вероятных причин: нарушений заданного соотношения компонентов топлива из-за неправильной регулировки двигателя, недозаправки его одним из компонентов и, наконец, изменения объема баков при производстве. Отсутствие датчиков уровней компонентов топлива в баках не позволяет однозначно устанавливать причину недолета. Это заключение отправляется наверх.
Вызывает меня Мрыкин и задает такой вопрос: — Почему у ракеты Р-1 нет датчиков уровня топлива? Обрадовано подтверждаю: — Они крайне необходимы, как я Вам уже докладывал. — Я Вас спрашиваю не о необходимости, а о том, почему они на ракете Р-1 не стоят? Где Ваши официальные доклады? Устных я не признаю. Я нашел в своем очередном месячном докладе о работе отдела целую страницу подробного обоснования требования установки таких датчиков. Он молча прочитал месячный отчет, увидел свою визу, подтверждающую ознакомление с ним.
— Да разве так докладывают! Об этом кричать надо! Подготовьте срочно обращение к разработчику, — завершил разговор Александр Григорьевич. Забегая вперед, скажу, что такие случаи не портили хороших отношений между нами на протяжении всей совместной работы, а она продолжалась ни много ни мало, а четверть века.
Создание инфраструктуры измерительных пунктов началось с 1956 года. Для обеспечения полета первого ИСЗ строились 7 измерительных пунктов. Позднее их стали называть научные измерительные пункты. Они размещались в районах следующих населенных пунктов и городов: Тюра-Там (ИП-1), Макат (ИП-2), Сары-Шаган (ИП-3), Енисейск (ИП-4), Искуп (ИП-5), Елизово (ИП-6), Ключи (ИП-7). Координационно-вычислительный центр, выполняющий функции центрального командного пункта, вычислительного центра и организатора создания КИКа, был размещен в НИИ-4. Измерительные пункты и КВЦ были созданы нашим институтом совместно с Центральным проектным институтом (ЦПИ-31) МО и строительными организациями Минобороны за исключительно короткий срок: что-то около года.
Сюда входили рекогносцировка и выбор места строительства НИПа с учетом обеспечения его секретности, размещения на неудобных землях и присоединения с минимальными затратами к государственной системе связи и энергетическим сетям, а также использования местного жилищно-бытового обеспечения. И такие условия надо было не только найти, но и согласовать с местными властями. Затем проектирование и строительство технических, служебных и бытовых сооружений НИПа, необходимых для размещения измерительных и обеспечивающих средств и проживания личного состава вместе с семьями в количестве до 120 человек. Наконец, комплектование подразделений пункта специалистами и ввод в эксплуатацию всех измерительных средств.
Комплекс средств траекторных измерений состоял из доработанных станций “Бинокль Д” и “Иртыш Д”. Для доработки станции “Бинокль” потребовалось, прежде всего, введение устройства автоматического съема результатов измерений: дальности и углов, преобразования их в двоичный код. Это было необходимо сделать для автоматизации процесса передачи результатов измерений в координационно-вычислительный центр и обработки их на электронно-вычислительных машинах в темпе текущего времени. Была также увеличена дальность действия станции и введен автопоиск объекта по дальности, углам и частоте. Фазометрическая станция “Иртыш” была модернизирована в части увеличения дальности приема сигналов и введения стационарной их калибровки. Однако автоматизация съема результатов измерений не предусматривалась. В то время это было слишком сложно, для выполнения подобных работ требовались недопустимо большие сроки.
Измерение углов станцией производилось с высокой точностью, получаемые данные предназначались для последующей обработки с целью уточнения эволюции орбиты спутника и влияния неоднородности гравитационного поля Земли на его движение. Для автоматизации передачи результатов измерений со станции “Бинокль Д” в КВЦ была разработана и создана новая система — преобразующее осредняющее запоминающее устройство. Разработчик — ОКБ Ленинградского политехнического института (главный конструктор Т.Н. Соколов). С помощью ПОЗУ производился съем со станции значений дальности и углов, их осреднение, привязка с большой точностью ко всемирному времени, введение кода Хемминга, позволяющего восстанавливать одну ошибку при передаче по линиям связи.
Две шестидесятиразрядные кодограммы: дальность — время и два угла — время, — выдавались ПОЗУ автоматически в темпе текущего времени в телеграфные линии связи со скоростью 45 бод. Параллельно эти результаты записывались на магнитную пленку для возможного повторения на случай пропадания связи. В КВЦ, куда сходились все линии связи с измерительными пунктами, размещалась также вновь созданная аппаратура: полуавтоматическое устройство ввода данных разработки Московского завода САМ (главный конструктор Александров). С помощью ПУВД измерительная информация принималась с телеграфных линий связи и набивалась на перфокарты, которые затем ручным способом перекладывались в перфораторы ЭВМ М-20, где происходили их обработка, расчет параметров орбиты, целеуказаний и уставок на борт спутника. За счет введения ручной операции время обработки данных практически не увеличивалось, поскольку определялось временем измерений параметров видимого участка орбиты, которое составляло порядка 4-6 минут.
Вся система связи НИПов с КВЦ для передачи измерительной информации разрабатывалась и создавалась ЦНИИ Министерства связи с использованием штатных средств и каналов телефонной и телеграфной связи. Синхронизация всех процессов измерений и привязки их ко всемирному времени производилась более точной аппаратурой “Бамбук Д”, с помощью которой создавалась и хранилась на каждом НИПе точная шкала всемирного времени. Уход стабильных генераторов за продолжительное время периодически проверялся и устранялся по сигналам единого времени, передаваемым специальными длинноволновыми и коротковолновыми радиостанциями страны. Для проведения измерений параметров бортовых систем и агрегатов ИСЗ и приема научной информации использовалась штатная телеметрическая система “Трал”.
Оперативная обработка наиболее важных параметров, регистрируемых наземными станциями этой системы, осуществлялась на НИПах, а передача результатов обработки в КВЦ — по телефону. Автоматическая обработка данных в КВЦ в то время была невозможна, так как отсутствовали широкополосные каналы связи и космические системы связи. Управление работой бортовой аппаратуры спутника обеспечивалось с помощью авиационных командных радиостанций РВД разработки НИИ-648 МРП (главный конструктор Н.И. Белов), размещенных на каждом НИПе. С целью дополнительной страховки захвата радиолокатором “Бинокль Д” искусственного спутника Земли устанавливались и использовались простейшие радиолокационные станции СОН-2Д, от которых скоро отказались из-за надежной работы системы автопоиска станции “Бинокль Д”. В качестве нештатных средств, особенно для первых пусков ИСЗ, привлекались радиолокационные станции ПВО и пеленгаторные станции “Круг” Минобороны и КГБ.
Таким образом, командно-измерительный комплекс первого этапа состоял из однофункциональных средств измерений. Он был по теперешним временам сравнительно прост, но полностью отвечал требованиям управления ИСЗ. Принятые принципы построения КИКа: автоматизация средств траекторных измерений, использование в качестве основы существующих средств измерений, связи и единого времени и телеграфный темп измерений, — оказались оптимальными. Эти принципы лежат и по настоящее время в основе современных КИКов и плодотворно работают, что позволило создать первый такой комплекс и ввести его в эксплуатацию в фантастически короткие сроки.
С целью подстраховки первых пусков ИСЗ, на случай отказа автоматизированного КИКа, мной было поручено П.Е. Эльясбергу разработать простейшую методику определения параметров орбиты для сообщений ТАСС на основании периода обращения спутника по орбите, высоты активного участка его траектории и направления прицеливания. Эльясберг предложил изящную графическую методику определения параметров орбиты. Она служила надежным средством страховки, особенно при запуске первого ИСЗ, на котором отсутствовали бортовые ответчики.
Но вот наступило 4 октября 1957 года. Все подготовились к исторической работе. Если ракета не подведет, то на небе появится первая искусственная планета. Это был только пятый пуск Р-7 в самом начале ее летно-конструкторских испытаний (после двух удачных и двух неудачных), что заставляло всех волноваться.
Мне было поручено подготовить проект первого коммюнике ТАСС по поводу запуска искусственного спутника Земли. Я добросовестно отметил вывод на орбиту Советским Союзом первого ИСЗ массой 83 кг и указал на то, что вместе с ним на орбите Земли вращается вторая ступень ракеты-носителя Р-7 массой около 5,5 т. Начальство, прочитав строчку о ступени ракеты, потребовало ее выбросить, ибо она не только затеняет, но и значительно умаляет значимость запуска самого спутника. Я выбросил, но пытался отстоять объективность, — все и так будут видеть. А спустя несколько дней в зарубежной печати появилось сообщение, что по небосводу движутся две светящиеся точки: одна меньшей, но постоянной, яркости, вторая — более светлая, но с периодически меняющейся яркостью, являющаяся последней ступенью носителя.
Меня срочно вызывают и приказывают в следующем сообщении ТАСС указать на наличие последней ступени на орбите Земли, а то подумают, что мы неграмотные и не знаем этого. После в каждом сообщении я указывал, сколько витков сделал спутник и сколько витков — ступень носителя. Последняя в результате большего сопротивления в верхних слоях атмосферы сильнее тормозилась, чем спутник, снижалась, набирая скорость и обгоняя спутник.
Первые штатные испытания командно-измерительного комплекса прошли 15 мая 1958 года при запуске третьего советского ИСЗ, который был оснащен полным комплектом бортовых средств, работающих с наземными средствами КИКа. Испытания показали надежную работу комплекса в соответствии с техническими требованиями, которые закладывались при его создании. Институт активно и с большим желанием включился в работу по обеспечению запусков первых спутников. Но вместе с интересной и престижной работой НИИ-4 по созданию КИКа появились легкие облачка неприятностей на небосклоне деятельности института. После запуска третьего советского спутника в НИИ-4 прибывает первая комиссия из Генерального штаба во главе с генерал-лейтенантом Заикиным.
Генерал Заикин прямо высказал мысль, что институт начал работать на Академию наук СССР за счет потребностей обороны. На это утверждение я ему коротко ответил:
— КИК и баллистическое обеспечение полетов — это прямая работа на Министерство обороны и в его интересах. Мы создали сеть измерительных пунктов, систему их связи с центром, скомплектовали квалифицированные воинские части, оснастили их прекрасной техникой. Таким образом, обеспечили Министерству обороны возможность эксплуатации всех спутников оборонного назначения. Баллистические исследования в области космоса позволяют нам лучше узнавать гравитационное поле Земли, осуществлять привязку материков — все это также на пользу РВСН, да еще какую важную. А ученым мы передали только три таблицы с параметрами орбит запущенных спутников.
— Но все радиотехническое оборудование стоило больших денег, и вы взяли их из кармана Министерства обороны. Кому-то в армии не хватило портянок и сапог, — заметил генерал, ехидно улыбаясь.
— Ни боже мой, все сапоги и портянки целы. Мы не без ума “отвертывали гайки”, когда готовили проект постановления правительства. В последних строках постановления есть маленькая приписка: “Разрешить Министерству обороны израсходовать на закупку оборудования НИПов деньги, оставшиеся от заказа вооружения”. Вам известно, что каждый год мы недополучаем его на большие суммы, которые в конце года списываются в казну. В нашем случае мы вернули любимому министерству значительные суммы в виде нужных материальных ценностей. Убедил я Вас?
Затем я рассказал комиссии о тех перспективах, которые следует ожидать Министерству обороны от развития космической техники. А через месяц Соколов получил дополнительных специалистов — 500 человек на космическую тематику в условиях резкого сокращения численности сотрудников НИИ и полигонов Минобороны. Было ли это результатом моего красноречия или настойчивости начальника НИИ-4, я не знаю, но думаю, что, скорее всего, — причина вторая.
Вызвали меня в какую-то научную организацию КГБ в районе Самотечной площади. Попросили рассказать о КИКе, о том, как передается информация в КВЦ, какова система ее защиты. Я долго рассказывал, меня много спрашивали и отпустили, не сделав никаких выводов. Я посчитал, что вопрос решен нормально. Однако ко мне в институт неожиданно приезжает профессор-криптограф из КГБ и начинает разговор о технике: как охраняется траекторная информация от перехвата вероятным противником. Говорю, что просто и надежно. Неизвестен масштаб двоичного кода 60-разрядной кодограммы, которая может быть перехвачена. На что он задает следующий вопрос:
— А как вы определяете параметры орбиты по результатам измерений?
Рассказываю, что получаем путем решения шести уравнений.
— А почему бы не ввести седьмое и восьмое уравнения в вашу краевую задачу и не получить искомый масштаб?
Вижу, что профессор полностью разбирается в вопросе. Тогда я меняю галс разговора:
— Ну, определят они координаты траектории спутника. Это же закон Ньютона, ничего никому не дает.
— Верно, закон Ньютона. Но под каким грифом у вас печатаются траектории спутников?
— Под грифом “совершенно секретно”, — отвечаю.
— Вот видите. А я не уполномочен снимать гриф с ваших же документов. Таким образом, ваш секретный материал может быть легко раскрыт, — заключил он миролюбиво. Пытаюсь подойти к делу с другой стороны:
— Мы могли бы по формальным перестраховочным соображениям заказать для КИКа шифровальную систему, но тогда не было бы нашего первого спутника.
— Тоже верно, — говорит он, — но вы могли поставить вопрос перед правительством, и вам разрешили бы работать в открытую.
— Тоже верно, — соглашаюсь я.
На этом разговор иссяк, и мы дружелюбно распрощались. Больше КГБ ко мне не обращалось и не давало никаких рекомендаций.
... доработаны средства измерений на приземном участке траектории КА. На базе радиолокатора СОН-30 ОКБ МЭИ (главный конструктор А.Ф. Богомолов) создает в 1959 году станцию, подобную “Бинокль Д”, но с дальностью связи до 15 тыс. км — “Кама Е”
Разработчик уникальной измерительной аппаратуры для дальней космической связи — НИИ-885 — очень ревностно стал относиться к нашей головной роли. Как это так, НИИ-4 не делает никакой конкретной аппаратуры, а является головным, определяет структуру КИКа, состав измерительных средств, их потребные характеристики. Поэтому специалисты НИИ-885 сами, через нашу голову, по договоренности с С.П. Королевым, стали предлагать свои измерительные средства и назначать их параметры.
Нашему институту пришлось в довольно сложной борьбе отстаивать свои позиции. Так, стремясь куда-то пристроить свою радиосистему управления ракетой Р-7, становившуюся ненужной, НИИ-885 предложил использовать эту систему при работе КИКа для обеспечения полетов космических аппаратов к Марсу и Венере путем определения 6 начальных кинематических параметров движения КА в момент выдачи главной команды на выключение двигателя. НИИ-4 посчитал это очень ненадежным, так как пропадание одного, любого из указанных параметров, приводило бы к потере объекта. Институт предлагал применять систему “Кама Е”. Для решения спора создали межведомственную комиссию под председательством академика А.Л. Минца, которая должна была рассмотреть проект КИКа НИИ-4 для управления полетом космических аппаратов, направляемых к Марсу и Венере, и решить возникшие разногласия.
В конце третьего дня обсуждения, когда председатель А.Л. Минц потерял надежду подготовить согласованное заключение, мне, наконец, удалось убедить комиссию одобрить проект КИКа нашего института и отклонить предложение НИИ-885. Такова была степень противостояния этих институтов. И то на совещании совета главных конструкторов у С.П. Королева директор НИИ-885 М.С. Рязанский не удержался, чтобы не сказать: — Мы тут посоветовались с Сергеем Павловичем и решили использовать систему “Кама Е” А.Ф. Богомолова для измерений на отлетном участке траектории, — придавая своему фиаско безобидный вид, а себе некую главенствующую роль в формировании КИКа.
Для обеспечения доставки вымпела на Луну и ее облета в командно-измерительный комплекс была включена разработанная НИИ-885 (главный конструктор М.С. Рязанский) многофункциональная радиотехническая система КРС. Она позволяла измерять не только дальность и радиальную скорость на расстояниях, больших 400 тыс. км, но и передавать на борт по указанной линии необходимые команды и уставки для управления космическим аппаратом, а также принимать на Земле служебную и научную информацию и телеизображение с него. Эта радиотехническая система, временно размещенная на горе Кошка в Крыму, работала с использованием большой антенны астрофизической обсерватории Физического института АН СССР.
С целью обеспечения полетов космических аппаратов, направляемых к Венере и Марсу, в состав КИКа была введена новая многофункциональная радиотехническая система “Плутон” разработки НИИ-885, которая должна была обеспечивать радиосвязь с объектом на расстояниях, больших 500 млн км, также имела возможность измерять дальность и радиальную скорость, передавать на борт команды и уставки и принимать с объекта служебную, научную информацию и телевизионное изображение. Для повышения энергетических характеристик системы “Плутон” в ней были применены молекулярные усилители (мазеры) и два радиотелескопа АДУ-1000. Радиотелескопы разрабатывались СКБ-567 (главный конструктор Ю.К. Ходарев), каждый из них имел антенную решетку, состоящую из 8 сфазированных параболоидов диаметром 16 м, смонтированных на одной раме.
Для размещения этих двух радиотелескопов (приемного и передающего) и необходимой аппаратуры в 1960 году был создан новый НИП №16 около Евпатории. Впоследствии он превратился в Центр дальней космической связи. Указанные средства были включены в состав КИКа и успешно использовались для обеспечения первых полетов космических аппаратов к Луне, Венере и Марсу, начиная, соответственно, с 1959, 1961 и 1962 годов.
На узком совещании в комитете №2 у его председателя Д.Ф. Устинова главный конструктор М.С. Рязанский, докладывая о готовности системы “Плутон”, предложил не делать систему автоматического сопровождения летящего космического аппарата с помощью антенны АДУ-1000. Баллистики хорошо-де научились считать и могут прекрасно обеспечить сопровождение объекта по программе, ими рассчитанной. Рязанского поддержал М. В. Келдыш. Все министры и руководители промолчали, выражая тем самым как бы согласие. Я не выдержал и выступил против такого предложения, поскольку НИИ-4 был ответственным за КИК. Кратко аргументировал свое возражение. Началась, было, дискуссия, но Д.Ф. Устинов, чтобы не влезать в долгие споры, тут же ее прекратил, поручив министру Госкомитета радиотехнической промышленности В.Д. Калмыкову провести у себя совещание заинтересованных лиц и решить вопрос.
Калмыков собрал представительное совещание, на котором обсуждались две точки зрения: наша — НИИ-4 и Рязанского — НИИ-885. Со стороны НИИ-4 выступал я. Совещание было бурным. С нашей стороны были технические доводы, с другой — “не успеем к астрономической дате и обойдемся”. Поэтому Калмыков не мог принять мнение своего института, так как слаба аргументация, а мнение НИИ-4 — идти против своих? Тогда министр после двухчасового обсуждения следует мудрому правилу: поручает решить вопрос очень опытному и умному инженеру НИИ-885 Е.А. Богуславскому.
Богуславский собрал 24 главных инженеров из НИИ и с предприятий своей отрасли и вместо обсуждения начал формировать нужное мнение путем индивидуального обсуждения трудностей разработки системы и невозможности уложиться в точно заданные сроки. Когда он со всеми переговорил и настроил их должным образом, то хотел решить вопрос простым голосованием. Я понял ловушку и попросил перед голосованием слова. Мне его предоставили, и я обратился к собравшимся примерно с такой речью: — Товарищи главные инженеры, вас собрали как крупных специалистов, которые должны обоснованно ответить руководству, нужна ли эта система технически, по делу, или не нужна. Но не для того, чтобы вы за министерство решали вопрос, можно ли ее создать в заданный срок.
На минуту, допустим, что мы полетели без системы автопоиска аппарата, а трем операторам по двум углам и дальности нужно согласованно крутить ручки, фиксируя максимум его сигнала: чуть что — и потеряли объект. Пропало 2,4 млрд рублей. Тогда вас спросят: почему сорвано крупное национальное космическое мероприятие? Вы ответите, что не хватало сроков для изготовления устройства. А с вас уже спросят, почему вы не решали технические вопросы, а занялись решением министерских трудностей? Вместо нас, командиров производства, решали, могут или не могут сделать систему вовремя? Теперь давайте голосовать.
Мнение собравшихся изменилось, что было видно невооруженным глазом. Богуславский упрекнул меня: — Юрий Александрович, это удар ниже пояса. Голосовать он не стал и побежал к министру докладывать. Министр без голосования приказал делать систему автоматического сопровождения КА с использованием АДУ-1000 по излучению его передатчика. Система была сделана в срок и обеспечила четкое управление объектом.
Генерал А.И. Соколов был на полигоне и проводил испытание ракеты. В институт внезапно приезжает с целью ревизии заместитель главкома РВСН генерал-полковник В.Ф. Толубко вместе с А.Г. Карасем. Они пробыли в институте три полных дня. Толубко придирчиво знакомился с деятельностью организации: задавал много вопросов, высказывал много претензий, но почти все они были нацелены на деятельность института, связанную с КИКом.
Замглавкома, наконец, коснулся, как он думал, своего коронного вопроса:
— Почему вы создали НИП-14 в районе г. Щелково? Передаваемая с пункта информация будет приниматься в американском посольстве. Придется закрывать НИП, чем будет нанесен немалый ущерб.
Я почувствовал, что Толубко попал в ловушку, и спокойно ответил:
— Товарищ генерал-полковник, разрешите подготовить проект письма в ЦК КПСС о необходимости закрытия НИПа-14.
— Почему в ЦК КПСС?
— Потому, что этот пункт создан по постановлению ЦК КПСС и Совета Министров СССР.
Пошли осматривать координационно-вычислительный центр. Сейчас, думаю, будут искать “показуху”. Я распорядился, чтобы показали отображение работы КИКа на большом цветном экране в полном объеме, и стал пояснять суть показываемого. Толубко внимательно выслушал и с ехидцей задал вопрос: — А где тут “кирзовые сапоги”? Он имел в виду анекдот, рассказываемый о ПВО, где на большом экране отображались самолеты противника, перемещающиеся с помощью солдат, получающих указания по телефону. А из-под экрана были видны кирзовые сапоги рекламируемой “автоматики”. Спокойно поясняю:
— Все, что вы видите на цветном большом экране: траекторию движения спутника, его перемещение, — все это рассчитывает ЭВМ-20, можете мне поверить. А вот НИП “заморгал” — начался прием телеметрической информации. Тут вступили в действие “кирзовые сапоги”, но они сидят в соседней комнате и по телефонной команде с пункта включают мигалку. Конечно, можно было бы автоматизировать и эту операцию, чтобы мигалку включали с измерительного пункта, но это те же “кирзовые сапоги”, однако более дорогие и ничего не прибавляющие к автоматизации отображения. На основе такого принципа отображения можно строить экраны на командных пунктах ракетных войск, чтобы следить за готовностью ракет и ракетной обстановкой.
— А еще говорят, что на КП ракетных войск не надо никаких экранов, — выразил Толубко кому-то свое запоздалое возмущение.
В 1959 году первый заместитель начальника НИИ-4 по научной работе полковник Г.А. Тюлин переводится на должность директора НИИ-88, и на освободившуюся должность назначают меня. Таким образом, все вопросы научной деятельности института становятся предметом моей профессиональной ответственности. Мне нравилось новое назначение: оно соответствовало моим привязанностям и квалификации. В том же году выходит развернутое постановление правительства о создании космического корабля “Восток” и доставки на орбиту искусственного спутника Земли человека. В постановлении также содержалось поручение НИИ-4 как головному исполнителю разработать проект и создать КИК для обеспечения полета пилотируемых космических кораблей по околоземной орбите. Техническим руководителем проекта был назначен я.
Для решения указанной задачи использовались все средства, участвовавшие в управлении автоматическими ИСЗ, однако существенно расширенные и усовершенствованные. В ходе траекторных измерений применялись в расширенном составе радиолокационные станции “Бинокль Д”, “Кама Е” вместе с аппаратурой ПОЗУ, ПУВД и новыми информационно-логическими устройствами для автоматической передачи от ЭВМ-20 уставок на борт пилотируемого корабля с целью оперативного и своевременного его торможения при возвращении на Землю. Усовершенствованные командные станции МРВ-2М разрабатывались той же организацией, которая создавала их первые образцы. Телеметрическая информация передавалась с помощью систем “Трал” и БРС-1.
Для связи во время полета с космонавтами в КИК была включена вновь созданная система “Заря”, работающая в коротковолновом и ультракоротковолновом диапазонах. Ее изготовил НИИ-695 (главный конструктор Ю.С. Быков). С целью дублирования передачи особо важных данных (пульса, частоты дыхания космонавта, времени включения тормозного двигателя, продолжительности его работы и др.) была разработана простейшая телеметрическая система “Сигнал”.
Для передачи телевизионного изображения космонавта применялась новая система “Селигер — Трал Т” разработки ВНИИ измерительной техники (главный конструктор Н. А. Россилевич) и ОКБ МЭИ (главный конструктор А.Ф. Богомолов). При функционировании системы использовался радиоканал телеметрической станции “Трал”, но с ограниченными возможностями: 200 строк и 10 кадров в секунду. В дальнейшем на кораблях “Восток” применялась усовершенствованная система разработки ОКБ МЭИ “Ястреб — Топаз 10” с четкостью 400 строк.
Была создана новая спасательно-поисковая и эвакуационная служба, включавшая в себя 20 самолетов ВВС Ил-14 и 10 вертолетов Ми-4, оборудованных приводными пеленгационными станциями УКВ-диапазона “Приток”, которые работали по передатчикам-маякам системы “Пеленг”, установленным на спускаемом аппарате и скафандре. К пеленгации спускаемого аппарата привлекались также радиолокационные станции ПВО, стационарные пеленгационные станции “Круг”, работающие в КВ-диапазоне. Антенны коротковолновых передатчиков-маяков размещались в стропах парашюта СА. Образовали 7 парашютно-десантных групп из 3-4 человек каждая в составе врача и специалистов по оборудованию пилотируемых кораблей. Эта группа должна была десантироваться на месте приземления корабля с космонавтом, оказывать при необходимости помощь и держать связь через самолет с координационно-вычислительным центром.
В ходе работ было увеличено количество измерительных пунктов: созданы и оснащены новые НИП-9 (Ленинград), НИП-10 (Симферополь), НИП-11 (Тбилиси), НИП-12 (Колпашово), НИП-13 (Улан-Удэ), НИП-14 (Москва), НИП-15 (Уссурийск). Сеть этих пунктов, вместе с ранее развернутыми, обеспечивала надежную дублированную связь Земли с пилотируемыми кораблями с территории Советского Союза. НИП-10 в 1959 году был оборудован также большой параболической антенной ТНА-400 для дальней космической связи с космическими аппаратами, запускаемыми к Луне.
С целью контроля участков траектории космического аппарата, на которых производятся важные или динамические операции, как-то: выход КА на орбиту, коррекция его траектории и др., — в 1959 году был создан первый плавучий измерительный комплекс — тихоокеанская океанографическая экспедиция (ТОГЭ-4), состоящая из судов “Сибирь”, “Сучан”, “Сахалин” и связного корабля “Чукотка” для установки телеметрических приемных станций “Трал”. Были подготовлены и задействованы еще три корабля-сухогруза: “Долинск”, “Кегостров”, “Егорьевск”, размещаемые в момент пуска космических пилотируемых кораблей в Атлантическом океане и Средиземном море, т.е. в тех районах, над которыми происходит торможение корабля перед посадкой или вывод блоком Д космического аппарата на солнечную орбиту.
Тренировались непрерывно: при запусках автоматических ИСЗ, во время летно-конструкторских испытаний баллистических ракет, запускаемых на Камчатку, трасса которых проходила над нашими НИПами. Однажды даже удостоились похвалы за это от главкома РВСН. Как-то поздно вечером пускали ракету, и результаты измерения параметров ее траектории начали автоматически поступать к нам на ЭВМ. Их обработали в факультативном порядке для тренировки и получили точку падения ракеты в районе Читы. Результат странный, поэтому затаились и ждем. Вскоре по ВЧ с Байконура звонит мне возбужденный Г.С. Нариманов, который участвовал в испытаниях, и спрашивает: — Вы случайно не определяли точки падения этой ракеты? Странно получается, ракета пролетела вроде нормально, но на Камчатку не попала. — По нашим данным ракета упала в районе Читы.
— Не может быть? Я сам отслеживал полет ракеты по секундомеру на ночном небе. Двигатель отработал заданное время, — удивляется Георгий Степанович.
— Но мы проверяли свои исходные данные и результаты расчетов. Получается Чита, как ни крути, — отвечали мы.
— На следующее утро ракету нашли по нашим координатам в десяти километрах от Читы. Оказалось, была нарушена стабилизация ракеты, и она вращалась произвольным образом с работающим двигателем. По поводу этого случая маршал М.И. Неделин на большом совещании сказал: — Мы сидим на полигоне, ведем испытания, видим полет ракеты, но не знаем, где она упала, если не сообщат с места падения. А они сидят где-то за многие тысячи километров, в лесу под Москвой, и все знают. Вот это наука! Такое неподдельное изумление маршала было лучшей похвалой нашей работе.
Много полезной информации и опыта давали запуски экспериментальных пилотируемых кораблей “Восток” в автоматическом варианте: было выполнено 8 пусков. Запомнился запуск в марте 1960 года. На корабле находилась собачка. Много народа собралось в КВЦ НИИ-4 и следило за пуском. Вдруг приходит информация: перед работой третьей ступени носителя - авария! Все встают, расходятся, сокрушенно вздыхая: “Жалко, собачка погибла”. А она действительно должна была погибнуть, так как с целью конспирации подготовки к полету первого человека на орбиту в случае нештатного падения экспериментального корабля или его приземления на чужой территории подрывался 10-килограммовый заряд тола. Для дублирования подрыва имелся еще взрыватель с часовым механизмом, настроенным на 64 часа после посадки. Но тут приходит сообщение, что появились пеленги космического корабля. Они проходили через точку на карте, определенную путем баллистических расчетов. А это значит, что корабль цел и спускается на парашюте, в стропы которого заделана КВ-антенна. Взрыв почему-то не произошел, собачка жива, но должна погибнуть, на этот раз через 64 часа.
Всеми овладело одно общее желание спасти ее. На Байконуре сформировалась группа специалистов-энтузиастов из 10 человек. На космодроме густой туман, им не дают вылета. В нарушение всех правил, рискуя жизнью, группа вылетает без разрешения в Красноярск. В Куйбышеве ищут двух системщиков, которые соединяли аппаратуру подрыва с бортовым комплексом корабля. Спецов в общежитии нет: они где-то на вечеринке. С помощью местного КГБ их находят и сажают в выделенный специально пассажирский самолет Ил-28. Летят в Красноярск. В Ленинграде разыскивают двух разработчиков системы подрыва. Министр гражданской авиации выделяет для них Ту-104 и тоже направляет в Красноярск.
Вся указанная группа специалистов в Красноярске пересаживается на самолет Ил-14, оборудованный лыжами и летит на север. Ей предстоит преодолеть расстояние более 1 500 км в северном направлении в необжитый район реки Подкаменная Тунгуска, где аварийно сел корабль “Восток”. С воздуха находят парашют. Не зная обстановки на земле, с риском садятся на лед реки и спасают собачку, которая около полутора суток находилась, привязанная к салазкам, в корабле с отстреленным люком при 45-градусном морозе... и была жива. Оказалось, при входе корабля уже со сброшенным обтекателем в плотные слои атмосферы обгорел основной электрический кабель, немыслимым образом оплавились и соединились его жилы, в результате чего была нарушена логика прохождения бортовых команд и отключилась система подрыва; была нейтрализована также и 64-часовая команда подрыва. Но когда специалисты копались в проводах и разминировали корабль, никто не ведал в каком состоянии находилась система подрыва, как спаялись провода, могло и рвануть.
Тюлин развивает вычислительный центр, вводит в практику четкое планирование научно-исследовательских работ в институте и оценку научной значимости завершенных исследований. Директором были сформулированы задачи и направления деятельности НИИ-88 на ближайшую пятилетку, которые были утверждены решением Совета Министров СССР в сентябре 1960 года. Таким образом, Георгий Александрович начал перестройку института под новые задачи головной организации ракетно-космической отрасли. Реализовать намеченные планы полностью Тюлину не удалось, так как в июле 1961 года его переводят с повышением на должность заместителя председателя ГКОТ по ракетно-космическому направлению. Реализация намеченных планов легла уже на мои плечи — ученика и последователя Георгия Александровича.
Переход в НИИ-88 не был простым изменением места работы с некоторым повышением по службе. Это было качественное изменение моей жизни и деятельности. Я из заказывающей и эксплуатирующей организации переходил в создающую ракеты отрасль, уже прославившуюся на весь мир своими исключительными достижениями. Первая в мире межконтинентальная баллистическая ракета, первый искусственный спутник Земли, первый полет советского человека в космическом пространстве — таковы важнейшие этапы развития отечественной ракетно-космической техники, в которой мне предстояло работать. Более того, я переходил руководителем в уникальную организацию, являющуюся родоначальником отечественной ракетной техники дальнего действия и космонавтики. НИИ-88 был образован как первая головная организация в стране по созданию ракетного вооружения во исполнение исторического постановления Совета Министров от 13 мая 1946 года, подписанного лично И.В. Сталиным. Согласно этому постановлению была создана вся инфраструктура ракетной отрасли от высших руководящих и до обеспечивающих органов, а также смежных научных, конструкторских и производственных организаций и предприятий. Совместно с головным институтом — НИИ-88 Министерства вооружения — были организованы основные его “смежники”:
— НИИ-885 МЭП (Министерство электронной промышленности) — по автономным и радиосистемам управления (главные конструкторы — М.С. Рязанский и Н.А. Пилюгин);
— ОКБ-456 МАП (Министерство авиационной промышленности) — по жидкостным ракетным двигателям для баллистических ракет (главный конструктор — В.П. Глушко);
— НИИ-10 МСП (Министерство судостроительной промышленности) — по созданию гироскопических приборов системы управления (главный конструктор — В.И. Кузнецов);
— ГСКБспецмаш ММП (Министерство машиностроения и приборостроения) — по разработке наземного и пускового оборудования (главный конструктор — В.П. Бармин);
В Министерстве обороны были также созданы:
— НИИ-4 МО — научно-исследовательский реактивный институт (начальник — генерал-лейтенант А.И. Нестеренко);
— ГЦП МО — Государственный центральный полигон (начальник — генерал-лейтенант В.И. Вознюк).
Вышеперечисленные организации стали первыми создателями ведущих направлений в ракетной и космической технике. В качестве первоочередных работ, выполняемых этими НИИ, КБ и их опытными заводами, определялось полное восстановление технической документации и образцов дальнобойной управляемой ракеты Фау-2 и зенитных управляемых ракет “Вассерфаль”, “Рейнтохтер”, “Шметтерлинг”. Говорят, что на предложение Сергея Павловича начать сразу с создания более совершенной ракеты, чем Фау-2, Сталин ответил, что сначала восстановите немецкие образцы, а затем будете делать более совершенные. Но уже в 1947 году правительством была поставлена новая, значительно более сложная, задача о создании баллистических ракет с дальностью полета 600-3 000 км.
В НИИ-88 работали такие выдающиеся главные конструкторы, как Сергей Павлович Королев — создатель первой межконтинентальной баллистической ракеты, основоположник практической космонавтики; Михаил Кузьмич Янгель — создатель нового направления развития стратегических ракет на стабильных компонентах топлива и на этой основе — первого ракетно-ядерного щита России; Алексей Михайлович Исаев — разработчик замечательных ракетных двигателей для совершенных жидкостных баллистических ракет морского базирования; Доминик Доминикович Севрук, доказавший возможность создания мощных жидкостных ракетных двигателей на высококипящих компонентах топлива для стратегических ракет Р-12, Р-14, Р-16 средней и межконтинентальной дальности.
... приходится делить опытных сотрудников, оборудование, здания, объекты социального обеспечения. Дележ всегда есть дележ: страсти кипят, эмоции находят свой естественный бурный выход. Возникшие при этом обиды и неприязнь сохраняются практически “на всю жизнь”, а вытекающие из них столкновения достойны пера Н.В. Гоголя. Увы, чаша сия не миновала НИИ-88 и ОКБ-1. Разделение коснулось даже славы — ордена Ленина, которым институт был награжден за создание образцов новой техники (разработку ракеты Р-5М). Сергей Павлович по праву технического руководителя хотел забрать орден с собой, хотя он прямо адресовался НИИ-88. Взаимоотношения приобретали порой анекдотическую форму. Учитывая все это, я, получив назначение в НИИ-88, сразу же поехал к Королеву, чтобы наладить с ним, по возможности, хорошие отношения и установить личные контакты в новом качестве.
Я глубоко уважал Сергея Павловича как талантливого конструктора и обаятельного человека, с которым мне пришлось работать и взаимодействовать более 15 лет. Он поражал технической эрудицией, логичностью мышления и обоснованностью решений, принимаемых по очень сложным и неоднозначным вопросам. В Королеве сразу чувствовались воля, неординарное владение и теорией, и практикой исследований, глубокое знание и понимание техники, какое-то особое чутье на нее, умение убеждать людей, работающих с ним, и вдохновлять их на решение трудных и интересных проблем. Сергей Павлович встретил меня очень дружелюбно в своем малом личном кабинете, куда уединялся от текучки для работы. Я представился и попросил совета по поводу того, как мне строить работу НИИ-88, чтобы она наилучшим образом отражала интересы ОКБ-1. Королев высказал удовлетворение моим новым назначением и поздравил с ним.
— Ты просишь совета в том, как организовать свою работу? Мне, конечно, неудобно давать такие советы, поскольку я лицо, заинтересованное в деятельности НИИ-88. Ведь недавно мы были в одной организации. Однако я думаю, что если ты хорошо будешь развивать направления аэродинамики, прочности, материаловедения, будешь создавать новые измерительные системы, датчики, так необходимые для стендовых и летных испытаний, мы, главные конструкторы, будем любить тебя и поддерживать. Не рекомендовал бы тебе заниматься “жандармской” деятельностью, то есть оценкой наших проектов. Институту это просто не под силу. Вы не можете знать больше нас — разработчиков. Если ты все же будешь заниматься этим, то лишишься поддержки главных конструкторов и тебе больше двух лет в должности директора не продержаться, — произнес Сергей Павлович с приветливой улыбкой.
Про себя я подумал: “Чтобы понимать вкус еды — не обязательно быть поваром”. Как военный заказчик я обстоятельно знал, что хорошо и что плохо. Однако сказал иное: — Сергей Павлович, мне и самому очень не хочется заниматься предписанной “жандармской” деятельностью. Я хотел бы просить вас — главных конструкторов, имеющих колоссальный авторитет у начальства, обратиться к министру с предложением снять с НИИ-88 эту задачу. Мы вам были бы очень признательны и целиком отдались бы научно-исследовательской работе в обеспечение ваших разработок. На что Королев, смотря на меня и улыбаясь, ответил: — Никуда мы не пойдем и ничего писать не будем. Это твое личное дело. Ты просил совета, я тебе его дал!
Положение института как головного в отрасли оказалось еще более сложным, чем я предполагал. По существу, главные конструкторы недвусмысленно и жестко предлагали мне не брать на институт роли оппонента их деятельности и организации, обосновывающей техническую политику в области развития ракетной и космической техники, и объявляли мне негласную войну, предсказывая близкое освобождение от должности директора.
Однако при моем назначении на должность министр требовательно и четко ставил именно эти задачи, и его козыри были старшими. Непослушание могло не только сократить сроки моего пребывания на новой должности, но и полностью дискредитировать как специалиста. Желание руководства и высших эшелонов власти выбрать оптимальный путь деятельности отрасли можно легко понять.
Министерство обороны не могло быть объективным арбитром, так как все заказы на РКТ проходили не за счет его средств, а по бюджету, и военные только требовали: “Давай, очень нужно!” Поэтому и понадобилась не связанная с конструкторскими разработками научная организация, которая могла бы объективно, с необходимым обоснованием, давать предложения в долгосрочные планы ресурсоемких работ и брать на себя всю тяжесть предстоящих дискуссий с главными конструкторами — авторитетнейшими людьми того времени. В таких условиях институт попадал между молотом и наковальней. Одни говорили: “Будь принципиален”, другие: “Не лезь и не мешай, не твоего ума это дело”. При таких, как принято говорить у нас. “технарей”, исходных данных, приходилось приступать к новой работе.
Обстоятельно оценив сложившуюся обстановку, связанную с головной ролью, я пришел к выводу, что единственным выходом из этого архисложного двоякого положения: выполнить заданные руководством “жандармские функции” и не быть заживо съеденным маститыми главными конструкторами или высшим руководством, — является заблаговременная разработка оптимальных концепций долгосрочного развития ракетной и ракетно-космической техники, которые стали бы базой научно обоснованной, объективной, с единых позиций, оценки всех проектов и новых предложений главных конструкторов и тем самым позволили бы институту избежать упреков в необъективности или предвзятости.
Особенность работы НИИ-88 заключалась еще и в том, что он не мог давать уклончивых заключений на предложения и проекты, акцентируя внимание на их достоинствах и кратко отмечая недостатки, как это делал ЦАГИ. Наш институт должен был делать большее, а именно, решать, включать или не включать эти предложения в проекты планов опытно-конструкторских работ, проводя их финансовую и производственную балансировку при соблюдении жестких сроков выполнения, заданных высшим начальством. В условиях ограниченных бюджетных ассигнований и производственных возможностей институт был вынужден из хороших проектов выбирать лучшие. Отказ от включения в план ОКР какого-либо проекта приходилось, естественно, аргументировать его недостатками. И тут возникали серьезные осложнения во взаимоотношениях с ОКБ, НИИ и главными конструкторами отрасли. Подобные мнения института рассматривались как кровная обида, и источником ее считался, прежде всего, директор. Положение в первое время серьезно усугублялось еще и тем, что главные конструкторы, используя свой авторитет и личные связи, обращались со своими новыми проектами непосредственно к руководителям высших инстанций Совета Министров, ЦК КПСС и Министерства обороны. Хорошие доходчивые иллюстративные данные, высокие предлагаемые характеристики изделий и аргументы в пользу простоты решения задачи в устах талантливых главных конструкторов звучали более чем убедительно и соблазнительно. И на самом верху тут же принималось положительное решение.
Большое начальство считало признаком хорошего тона оперативность принятия решений. Оно “всегда все знало” и демонстрировало решительность исходя из своих интересов. Выпускался соответствующий документ: постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР или просто Совета Министров СССР. Так, в план ОКР попадали не всегда обоснованные разработки, дублирующие друг друга, не имеющие достаточного финансирования или быстро терявшие свою изначальную актуальность. Но с руководством приходилось считаться и менять логику формирования проекта плана ОКР. Отсюда жизнь в постоянных и частых конфликтах с разработчиками, сопровождаемая их резкими упреками в непонимании дела или в выполнении чьих-то указаний сверху.
Особое внимание было обращено на единственные в мире поршневые газодинамические установки У-7 и У-11, разработанные в НИИ-88 под техническим руководством Халила Ахметовича Рахматулина. Два орудийных 16-дюймовых ствола образуют 40-метровый канал, в котором 2-тонный поршень разгоняется сжатым воздухом, и его кинетическая энергия позволяет сжать в канале до 5000 атм и температуры 4500°С рабочий разреженный газ, через клапан переходящий в форкамеру и вытекающий через сопло диаметром 600 мм в рабочую часть, обдувая модель.
Разработчики эмоционально поведали о том, какие сложные проблемы пришлось им решить: рассчитать безударный останов массивного поршня перед обратным клапаном, через который проходит в форкамеру сжатый поршнем газ с плотностью алюминия. Рассказывали о тех вопросах, с решением которых пришлось столкнуться, с тем чтобы обеспечить термостойкость критической части вольфрамового сопла, плавившейся, как сливочное масло, за доли секунды. Время истечения сжатого газа из форкамеры достигало двух секунд, что было вполне достаточно для проведения эксперимента. Показывали отработанные сопла с медной вставкой и рассказывали о тех дополнительных возможностях, которые открывались с введением в строй поршневых газодинамических установок.
Второй нетрадиционной установкой, созданной институтом, была ударная труба У-12 длиной 250 м и диаметром 500 мм. При подрыве гремучей смеси, состоящей из кислорода и водорода, раскрывается алюминиевая диафрагма толщиной 20 мм, и ударная волна начинает распространяться по трубе со скоростью 11 км/с, постепенно увеличиваясь в толщине. Затем смесь истекает из сопла, имеющего срез порядка 1,5 м. Время эксперимента — 0,0001 с.
Однако указанного времени хватало для определения спектра обтекания модели высокоскоростным течением воздуха и описания всех физико-химических его превращений, интерференции двух сверхзвуковых потоков, а также установления законов прохождения радиоволн различной длины через образовавшуюся плазму. Все это произвело на меня сильное впечатление, поскольку внесло большой вклад в такие замечательные достижения, как создание первых межконтинентальных баллистических ракет и космических кораблей, хотя по своим масштабам перечисленные установки уступали натурным аэродинамическим трубам ЦАГИ.
С самого начала 60-х годов НИИ-88 активно выступил с предложением о введении в структуру ракетных войск стратегического назначения, помимо тяжелых, большой группировки жидкостных межконтинентальных ракет легкого класса с зарядом “малой” мощности, мотивируя это стремлением удешевить систему вооружения при той же ее эффективности. Представители Министерства обороны и главные конструкторы, молча выслушав такое предложение, отнеслись к этой идее индифферентно.
Наконец, ОКБ-586 М.К. Янгеля в инициативном порядке разработало два проекта малогабаритной межконтинентальной жидкостной ракеты Р-38 массой около 35 т, одноступенчатой и двухступенчатой схем. Специалистам конструкторского бюро больше нравилась одноступенчатая ракета как более простая. Институт же рекомендовал двухступенчатую: она имела чуть большие энергетические возможности, чем первая, и, самое главное, была менее “чувствительна” к потере дальности стрельбы при превышении массы комплектующих систем и элементов. А это — наша хроническая болезнь. В этот период времени обстановка в конструкторских бюро усложнилась.
В начале 1961 года В.Н. Челомей решил вписаться в клуб ракетчиков С.П. Королева и М.К. Янгеля, которые успешно разрабатывали межконтинентальные баллистические ракеты, конкурируя между собой. Это было очень модно и престижно. Под предлогом создания специального носителя для какой-то предлагаемой им космической системы Владимир Николаевич добился от Н.С. Хрущева разрешения на проектирование большой баллистической ракеты УР-200 (по существу межконтинентальной), аналогичной ракете Р-16, уже разработанной Янгелем и проходящей летно-конструкторские испытания.
Пока институт обсуждал с ОКБ-586 Янгеля представленные им проекты, без энтузиазма обмениваясь доводами, с проектом малой, но несколько более тяжелой, чем янгелевская, 45-тонной ракеты непосредственно на “всезнающего” Н.С. Хрущева выходит Челомей.
Проект этот, замечательно оформленный, с цветными иллюстрациями, выполненный на доходчивом уровне, был преподнесен Никите Сергеевичу как проект “универсальной ракеты”, которая может быть использована и как баллистическая межконтинентальная ракета наземного базирования, и как МБР для вооружения подводных лодок и надводных кораблей, и, наконец, как мощная противоракета в системе противоракетной обороны для дальнего перехвата боеголовок баллистических ракет (противоракета “длинной руки”). Такое заявление не могло не привлечь к себе пылкой симпатии Хрущева. Оно предопределило особое его покровительство Челомею вопреки замечаниям министра Госкомитета оборонной техники Л. В. Смирнова и главкома РВСН маршала Советского Союза С.С. Бирюзова.
Ракета называлась УР-100, была двухступенчатой, работала на высококипящих компонентах топлива, а из-за большей, чем у ракеты Р-38, стартовой массы, являлась и более мощной. Таким образом, благодаря Хрущеву Челомею предлагается разрабатывать две ракеты, УР-200 и УР-100, по существу аналогичные ракетам Р-16 и Р-38, которые по делу должен был создавать Янгель. Минобороны не возражает против такого дублирования, так как не платит за работы, а воля генсека священна. НИИ-88 пока молчит, поскольку его не спрашивают (он в другом госкомитете). Предлагая разработку малой межконтинентальной ракеты, Челомей хотел не только утвердиться в чужих ракетных угодьях, но и серьезно потеснить М.К. Янгеля, перехватив инициативу в создании МБР легкого класса. Владимир Николаевич изящно убедил Никиту Сергеевича в целесообразности создания таких ракет, к тому же “универсальных”.
Министерство обороны, зная о мнении Хрущева, уже не возражало против легкой ракеты. Однако оно было несколько обеспокоено тем, что имеющее большой опыт разработки стратегических ракет средней (Р-12, Р-14) и межконтинентальной дальности (Р-16) ОКБ-586 Янгеля со сложившейся кооперацией, которому Минобороны доверяло, может быть незаметно отключено от этих работ, и тогда указанная тематика попадет в другое ведомство — Госкомитет авиационной техники — с другой кооперацией, обремененное своими недугами по созданию боевой авиации. Отсюда неизбежны “детские болезни” освоения новой техники, нехватка мощностей и потеря времени. Госкомитет оборонной техники тоже повернулся лицом к малой ракете, но к ракете Янгеля.
Универсализация, в принципе, дело хорошее, сама ее идея заманчива, тем более что исходит от таких непререкаемых авторитетов. Однако в заключении мы все же выступили против подобной универсализации, показав, что она практически невозможна и нецелесообразна, так как не обеспечит полного решения поставленных задач. Ракета должна будет удовлетворять весьма противоречивым требованиям к нагрузкам, условиям полета и эксплуатации, точности наведения на цель. Получается хуже, чем “миномет-лопата”. Мы указали на то, что невозможно будет создать универсальную систему управления. В качестве легкой ракеты рекомендовали использовать двухступенчатую Р-38 разработки М.К. Янгеля как оптимальную, а в качестве стратегической ракеты морского базирования — уже разрабатываемую СКБ-385 В.П. Макеева ракету, отвечающую наилучшим образом эксплуатации в морских условиях и требованиям размещения на подводной лодке. Ракету УР-100 институт рекомендовал целиком подчинить задачам ее применения в системе ПРО как противоракету “дальней руки”.
На сцену вышли уже тяжелые весовые категории, и вмешиваться в их борьбу было не только не просто, но и опасно. Однако все разрешилось само собой. Через день на фирме Челомея собралось высшее руководство во главе с Хрущевым в присутствии военных: слушали доклады Челомея и Янгеля о проектах их ракет УР-100 и Р-38. Наш институт не был приглашен, по-видимому, чтобы не осложнять обстановку, и о существовании заключения не было сказано ни слова. На совещании приняли самое тогда популярное решение: делать обе ракеты, и УР-100, и Р-38, то есть “всем сестрам по серьгам”. Участники встречи были очень довольны результатом, и заключение НИИ-88 не понадобилось: обе стороны получили то, что хотели, хотя бы в виде высочайших обещаний. Поручили готовить проекты постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР.
Постановление по поводу ракеты УР-100 вскоре вышло в свет, а по ракете Р-38 почему-то тормозилось в верхних эшелонах власти, пока не приняли решение отменить его совсем. Янгель несколько раз при встречах с Хрущевым напоминал ему о задержке постановления, но кроме раздражения ничего не видел, пока не услышал прямой отказ Никиты Сергеевича. Дальнейшая судьба ракеты УР-100 сложилась следующим образом. Морская ее модификация, естественно, не получилась: не те размеры, неплотная компоновка, неприспособленность к морской среде, невыполнимые требования к системе управления — все это стало очевидным при более подробной проработке проекта. Не нашла УР-100 применения и как ракета “дальней руки” (названная Челомеем “Таран”) в системе ПРО. Надо полагать, что разработчики последней ожидали увидеть ракету иной конструкции, с другими характеристиками. ОКБ-52 В.Н. Челомея начало разрабатывать просто межконтинентальную баллистическую ракету с моноблочной головной частью. Оно сделало хорошую современную МБР легкого класса УР-100. После отстранения Хрущева от власти работы над ней продолжались. Проект же ракеты УР-200 закрыли, поскольку она дублировала Р-16 Янгеля, да и проектные работы шли медленнее.
Как-то пригласил меня в Госкомитет оборонной техники министр Сергей Алексеевич Зверев и показал проект доклада в ЦК КПСС, подготовленный Королевым от имени ГКОТ и Минобороны, о принятии на вооружение ракеты Р-9А как основы ракетного вооружения стратегического назначения. В докладе приводилась четкая аргументация по этому предложению. По-видимому, не желая портить отношения с Сергеем Павловичем, высказывая сомнения в написанном, министр не послал проект доклада в институт на официальное заключение и даже не наложил резолюции с поручением сделать это. Зверев просто попросил меня внимательно прочитать документ. — Ну, прочитал? Запомнил? — и, получив от меня подтверждение, приказал: — Пришли мне завтра официальное письменное заключение НИИ-88 по поводу доклада. Поскольку институт к тому времени уже имел сформировавшуюся в результате системных исследований точку зрения на перспективы развития ракетного вооружения, написать обоснованное заключение не составило большого труда.
В заключении мы в уважительной форме указали все достоинства ракеты Р-9А, в том числе ее хорошее конструктивное решение, однако очень мягко, щадя самолюбие ОКБ-1, отметили, что перспективы развития ракетного вооружения лежат на пути создания ракет с автономной системой управления, работающих на высококипящих компонентах топлива и находящихся на боевом дежурстве в заправленном состоянии. Именно такие ракеты должны составлять основу наших РВСН, а не Р-9А, так как применение жидкого, хотя и переохлажденного, кислорода и системы радиоуправления ракетой обусловит значительное снижение ее эксплуатационных характеристик и не позволит обеспечить высокую живучесть и боеготовность ракетного комплекса: за такими ракетами нет большого будущего. Заключение НИИ-88 было выслано нарочным только С.А.Звереву.
Через несколько дней звонит мне по “кремлевке” С.П. Королев и раздраженно говорит: — Я читал твое “вонючее” заключение. Это у нас в госкомитете нет порядка. Если бы ты написал подобное заключение на работу одного из генеральных конструкторов в авиационной промышленности, то через две недели твоего духа не было бы в отрасли, — и, не дождавшись моего ответа, повесил трубку. Я, конечно, был ошеломлен такой реакцией уважаемого мной человека. На заключение института ОКБ-1 дало свое контрзаключение. В нем НИИ-88 обвинялся в неграмотности, наносящей серьезный ущерб боевой эффективности наших стратегических сил. Это иллюстрировалось превосходством ракеты Р-9А над Р-16 при стрельбе по малоразмерной цели с некоторой степенью защиты, когда преимущество королевской ракеты в точности стрельбы за счет системы радиоуправления выглядело более чем внушительно.
Институту пришлось отбиваться своим “контрконтр-заключением”. В нем было показано, что таких целей у вероятного противника всего 17 и неправильно эффективность ракетного оружия в целом проверять на нехарактерных целях. Если же исходить из доктрины сдерживания и применять ракеты против основных объектов, для уничтожения которых они создаются, то преимущество на стороне ракет типа Р-16. Указанное утверждение вызвало крайнее недоумение В.П. Мишина: — Откуда Вы знаете о целях? Отвечаем: — Это одна из основных задач института — правильно определять эффективность создаваемых ракетных сил. Контрзаключение ОКБ-1, в отличие от нашего заключения, было разослано во все возможные адреса, включая и КГБ. Оттуда, из этого грозного заведения, ко мне приезжали специалисты и интересовались подробностями. Читали заключение НИИ-88 и оба контрзаключения, слушали мои устные объяснения и уехали, по-видимому, удовлетворенные, так как продолжения истории не последовало.
Второй проблемой правильного строительства ракетно-ядерных стратегических вооружений являлось внедрение одиночных шахтных стартовых установок. Казалось бы, сейчас — это даже не вопрос, но раньше военное и гражданское руководство считало такое предложение неразумным, экономическим расточительством: “Что это за пушка, стреляющая одним зарядом? Из шахтной пусковой установки должно производиться не менее 3-4 пусков ракет”.
Когда мы стали подробно прорабатывать этот вопрос, то столкнулись с необходимостью хранения в защищенных условиях боезапаса ракет и всего транспортного и установочного оборудования для них. Оказалось, что проще, дешевле и надежней запасные ракеты хранить в укрепленных шахтах. Тогда перестановка запасных ракет из одной шахты в другую для стрельбы выглядела бессмыслицей. Однако логика такого мышления оставила свои заметные следы в созданных групповых шахтных комплексах для старта ракет Р-12, Р-14 и Р-7А: шахтные стволы группировались по 4 или 3 единицы с общей подземной защищенной системой заправки. После такого опыта, да еще при появлении возможности многолетнего боевого дежурства ракеты в заправленном состоянии, переход к одиночной шахтной стартовой установке был для института легко доказуемым.
Что же касается разработки подвижных ракетных комплексов наземного базирования, то предложение института, хотя и не встречало открытого противодействия со стороны Министерства обороны, но принималось им с внутренней неохотой. Это и немудрено, ведь боевая эксплуатация таких комплексов означала кочевую неустроенную жизнь состава ракетных частей, кроме того, требовалось создание хороших дорог и мостов в районе боевого патрулирования. Этим можно объяснить отказ Министерства обороны принять на вооружение подвижные грунтовые комплексы средней дальности РТ-15 и межконтинентальный РТ-20П, хотя они удовлетворяли основным требованиям Минобороны, прописанным в постановлениях правительства. Подвижные грунтовые комплексы создавались, можно сказать, только благодаря настойчивым усилиям и поддержке Д .Ф. Устинова в бытность его секретарем ЦК КПСС, а принятие на вооружение первого такого комплекса “Темп-2С” состоялось лишь после утверждения Дмитрия Федоровича министром обороны.
Таким образом, сформулированная институтом концепция построения ракетного вооружения стратегического назначения, состоящая в том, что основу ракетно-ядерного щита Советского Союза должны составлять стратегические стационарные наземные ракетные комплексы с одиночными, сильно укрепленными, шахтными установками (которые должны обязательно поддерживаться определенным и довольно значительным количеством подвижных ракетных комплексов морского и наземного базирования), стала незаметно, без каких-либо ссылок на авторство, благодаря постоянной, упорной ее пропаганде институтом, господствующей идеологией создания отечественных ракетно-ядерных сил. Конечно, границы соотношения ракетных комплексов указанных типов в рекомендуемых группировках точно установлены не были, так как каждый вид войск трактовал это соотношение в свою пользу, вплоть до решения судьбы всей войны только своими силами.
Устинов предлагает доложить, как в масштабе института конкретно разрабатываются концепции развития ракетного вооружения стратегического назначения. Я понял смысл посещения секретаря ЦК КПСС. На доске, в центре, я рисую квадрат -18-й отдел, занимающийся обобщением данных и выработкой этих концепций. Объясняю: — Этот отдел состоит из ряда научных подразделений: лабораторий и секторов. Каждое подразделение ведет свое конкретное научное направление. Одно подразделение — Егошина — занимается проектными проработками различных типов ракет, причем высокопрофессионально, используя разработанную институтом методику машинного их проектирования. С помощью методики определяются, и весьма точно, оптимальные основные конструктивные параметры ракеты методом случайного направленного поиска при различных ограничениях. Другое подразделение — Ефимова — проводит анализ задач, целевой обстановки и обосновывает критерии поражения целей. Третье — Казанского и Макушина — осуществляет проектные проработки стартовых установок, решает вопросы обеспечения стойкости ракетных комплексов в целом.
Лаборатория головных частей, возглавляемая М.С. Горбатым, изучает проблемы их создания, связанные с материалами, аэродинамикой, теплозащитой, устойчивостью полета, рассеиванием, и дает соответствующие рекомендации о совершенствовании головных частей и перспективах их развития. Эта же лаборатория занимается вопросами использования ложных целей и определения отражающих характеристик боевых блоков. Подразделение И.Н. Корочкина разрабатывает методы оценки эффективности РК и ее критерии, проводит математическое моделирование боевых двухсторонних операций, а подразделение А.Ф. Трифонова прогнозирует характеристики возможной системы ПРО вероятного противника. Но это только вершина айсберга деятельности института в данном направлении. Затем вокруг головного отдела №18 я начинаю располагать другие квадраты — научные подразделения института, которые работают по заданиям головного отдела и более конкретно и профессионально занимаются исследованиями отдельных проблем, определяющих облик и характеристики перспективных ракетных комплексов.
Продолжаю пояснять: — Вот квадрат — отдел систем управления, возглавляемый А.Т. Горяченковым. Он исследует перспективы развития систем управления ракет, занимается изысканием возможных принципов измерения кинематических параметров их движения, аппаратурных решений, обеспечивающих точность, надежность, стойкость СУ при минимальных массах и потреблении энергии. Отдел не подменяет специализированные институты, создающие системы управления, а занимается изучением отечественного и зарубежного опыта в этой области. Хорошо зная задачи, возлагаемые на СУ, и ее характеристики, определяющие эффективность оружия, обосновывает перспективы развития систем управления и возможные их параметры на ближайшее будущее. В подтверждение своих взглядов и мнений проводит отдельные малые разработки, эксперименты и исследования на моделях (аналоговых и цифровых) вопросов устойчивости движения ракет и точности их наведения на цель. Результаты деятельности отдела передаются в головной отдел.
— Вот отдел двигательных установок и топлив В.П. Белякова, работающий по той же схеме, что и отдел СУ. В этом отделе определяются перспективные характеристики двигателей (удельная тяга и массовая отдача, потребная тяга и виды топлива). Правда, возможности по экспериментированию в отделе отсутствуют, и он целиком должен использовать опыт двигательных КБ, что не мешает ему иметь объективную точку зрения на то, в каком направлении должны развиваться двигатели и какой из них является наиболее оптимальным для ракеты. Первоклассная экспериментальная база у нас есть только для испытаний малых электроракетных двигателей, и мы не только занимаемся их исследованием, но и разработкой своих конструкций. Беляков в прошлом — опытный конструктор-двигателист. Отделы металлических и неметаллических материалов, теплозащитных покрытий и технологий их обработки, которыми руководят Г. Г. Конради, Н.В. Шиганов и И. В. Билевич, не только предметно по заданиям головного отдела изыскивают новые и лучшие материалы для изготовления перспективных ракет и их головных частей, но и ведут колоссальную работу по обеспечению материалами и теплозащитными покрытиями реальных конструкций ракет, разрабатываемых ОКБ, НИИ отрасли, и вместе с заводами участвуют в отработке технологий их применения.
Отделы материаловедения следят также за тем, чтобы требования к новым материалам и их параметрам были соизмеримы с тем эффектом, который должен наблюдаться в плане повышения характеристик ракет при использовании данных материалов. В отделах аэрогазодинамики и гиперзвукового нагрева, возглавляемых Ю.А. Демьяновым, А.А. Чурилиным, М.В. Савеловым, В.А. Хотулевым, В.Г. Фарафоновым, определяются наилучшие аэродинамические формы ракет и стартовых сооружений, изучаются силовые и тепловые нагрузки на стартовое сооружение и ракету при ее старте и выходе из стартового сооружения, полете на активном участке траектории и разделении ступеней. При этом специалисты названных отделов дают возможность головному отделу грамотно провести проектные проработки рассматриваемого варианта исследуемой ракеты и обеспечивают главных конструкторов всеми необходимыми данными об аэродинамике и гиперзвуковом нагреве создаваемых ими ракет, головных частей, стартовых комплексов и их отдельных элементов.
В отделах статической, вибрационной и динамической прочности А.В. Кармишина и других руководителей проводятся серьезные экспериментальные и теоретические исследования по обоснованию наилучших конструктивных силовых форм ракет и шахтных сооружений, а также решений отдельных элементов ракетных комплексов. Кроме этого, упомянутые отделы участвуют в отработке всех видов прочности реальных ракет и стартовых комплексов. В лаборатории технико-экономического анализа О.А. Яранцева оценивается стоимость реализации отдельных вариантов ракетных комплексов и применения при их изготовлении тех или иных материалов, что позволяет сравнивать рассматриваемые варианты по критерию “стоимость — эффективность”. Наконец, сектор информации Д.Ю. Гольдовского, толкового инженера и прекрасного специалиста, переводит всю открытую зарубежную информацию, интересующую институт, обобщает ее и определяет тенденции развития ракетной техники за рубежом.
Таким образом, как Вы видите, — продолжал я, — центральный квадрат головного отдела похож на паука: окружен квадратами подразделений-смежников. Практически весь институт работает над созданием концепций развития ракетной техники. Головной же отдел №18 проводит системные исследования всех многочисленных, поступающих от научных отделов, результатов заданных им исследований, дает проектные прикидки возможных компоновок ракет, оценивает их эффективность путем математического моделирования различных операций сторон с учетом противодействия вероятного противника согласно критерию “эффективность-стоимость”. Все выводы и рекомендации головной отдел согласовывает с выводами внутренних смежников.
Например, отдел не может предлагать для ракеты двигатели, которые отвергает двигательный отдел, он не может выбирать конструкционные материалы, которые не получили одобрения отдела материаловедения. Так формируется мнение НИИ-88 о концепциях развития отечественной ракетной техники, — закончил я. Дмитрий Федорович молча слушал мое сорокаминутное выступление, одобрительно покачивая головой. Иногда задавал короткие вопросы. Когда я закончил, Устинов начал спрашивать присутствующих о перспективности отдельных решений, принятых относительно разрабатываемых в настоящее время ракет, их головных частей, систем управления и стартовых сооружений.
Наконец, Устинов прямо спросил: — И у вас, наверное, отчеты имеются, в которых отражены мысли и идеи, о которых вы так хорошо и красочно здесь рассказывали? — Конечно, мы только что окончили большую тему “Комплекс”, в которой представлены полученные результаты. Дмитрий Федорович попросил принести отчеты по этой теме. Притащили 70 томов, разложили аккуратными стопками на длинном директорском столе. Устинов, по-видимому, решил, что определенно “лепят дурочку”. Он развалил стопки и начал вытаскивать отчеты снизу, листая веером страницы.
Первым попался отчет по американской системе ПРО “Сентенел”, где восстанавливались по открытой информации ее структура, характеристики, вероятная точность поражения целей.
— А какое это имеет отношение к вашей работе? — удивленно спросил секретарь ЦК.
— Как же, перспективные ракеты должны уметь с наименьшими потерями преодолевать систему ПРО. А для этого надо знать “характер и высоту забора”, который надо преодолевать, — парировал я его вопрос.
— Верно! — согласился Устинов.
Следующим был отчет об изучении различных материалов, содержащий данные о рекомендуемых для применения алюминиевых сплавах и их характеристиках. Не ожидая вопроса, я прокомментировал необходимость и такого исследования. В третьем отчете были описаны возможные компоновки жидкостных и твердотопливных ракет и их основные технические характеристики.
— Вы что, пытаетесь еще и проектировать за главных конструкторов?
— Конечно, нет. Это приближенные компоновочные варианты вероятных ракет на разных компонентах топлива, рассмотренные с целью оценки возможных характеристик ракет и правильного понимания перспективности их различных компоновочных схем. Вот, например, есть у нас восстановленные по отрывочным, часто противоречивым, материалам компоновки американских ракет “Титан” и “Минитмен”. Когда все полученные из открытой информации данные увязываются в одну компоновку ракеты, удается наилучшим образом оценить ее действительные характеристики и сравнить с параметрами наших ракет, — пояснил я.
Устинов резко, но невнятно произнес какое-то односложное ругательство и добавил: — А еще говорят разное... Затем встал: — Все правильно, продолжайте так работать! А как у вас с космосом?
— С космосом чуть похуже, но будем добиваться такой же глубины проработок, — ответил я. — У нас уже организован головной отдел № 12, занимающийся космическими проектными исследованиями. Его возглавляет опытный авиационный конструктор Л.Г.Головин.
Одним из серьезнейших, втянувших в свою орбиту не только главных конструкторов, но и крупных государственных руководителей, министров и Министерство обороны, был так называемый “спор века” (”малая гражданская война”). В нем ЦНИИмаш в продолжительной дискуссии по широкому кругу вопросов, используя весь арсенал своих идеологических разработок, хоть и сумел отстоять свою точку зрения, но оставил на зубах оппонентов много “шерсти и мяса”.
Все началось с малого. В первой половине 60-х годов были хорошо отработаны межконтинентальные стратегические ракеты второго поколения тяжелого класса Р-36 и легкого класса УР-100, устанавливаемые в защищенные шахтные стартовые устройства. В то время по численности МБР мы несколько отставали от США, которые сумели развернуть 1000 легких ракет типа “Минитмен” и 54 тяжелых типа “Титан-2”. Поэтому у нас в стране был принят и обеспечен быстрый темп ежегодного наращивания указанных отечественных стратегических ракетных комплексов. Строительство, изготовление и постановка их на боевое дежурство шли по плану без каких-либо осложнений технического или организационного порядка, принося удовлетворение и представителям промышленности, и заказчику. Одним — в выполнении большого плана производства, другим — в существенном наращивании оборонного потенциала и формировании новых воинских частей и соединений.
... в тот же период времени появился новый фактор, качественно меняющий ее характер. США начали разработку принципиально новой межконтинентальной ракеты “Минитмен-3”, несущей не одну, а целых три боевых головки с индивидуальным их наведением с высокой точностью на различные цели. Институт, проводя анализ возможностей развития такого направления стратегических ракетных комплексов в США, увидел в нем серьезную угрозу сложившемуся стратегическому равновесию в мире, ведущую к снижению потенциала сдерживания. При равенстве в количестве ракетных комплексов противостоящих сторон (а такое соотношение наиболее вероятно) наличие в системе вооружения баллистических ракет с разделяющимися головными частями давало серьезные преимущества нападающей стороне, так как появлялись в будущем принципиальные возможности уничтожения одной ракетой нескольких наших ракетных комплексов. Это было серьезно и создавало предпосылки к упреждающему обезоруживающему удару.
НИИ-88 вышел в Министерство общего машиностроения (наследник ГКОТ) с серьезным предложением о повышении степени защищенности уже построенных шахтных стартовых комплексов для ракет Р-36 и УР-100 с тем, чтобы сделать их малоуязвимыми для нового развивающегося класса американских ракет типа “Минитмен-3”. Предлагалось также незамедлительно разработать новое поколение отечественных межконтинентальных ракет с разделяющимися головными частями при индивидуальном наведении боевых блоков на различные цели (а это могла обеспечить бортовая вычислительная машина), чтобы сбалансировать с США наступательный потенциал. Рекомендовалось ввести в нашу ракетную группировку и подвижные ракетные комплексы наземного базирования, грунтовые или железнодорожные, с целью повышения неуязвимости ракетных вооружений стратегического назначения, в том числе и при повышении точности стрельбы ракет противника.
Указанное предложение, прямо сказать, не вызвало энтузиазма у руководства МОМ, так как нарушало хорошо сложившийся механизм широкого производства ракет, полной и продуктивной загрузки заводов. К тому же Министерство обороны пока не требовало этого. Серьезно смущали и идеи укрепления только что построенных в большом количестве шахтных стартовых установок и введения в систему управления бортовых вычислительных машин, которые требовались для индивидуального наведения боевых блоков.
Создание БЦВМ было новым и отнюдь не простым делом. США, по-видимому, рассчитывали на этом пути уйти далеко вперед в гонке стратегических вооружений, имея перед глазами наш ламповый ширпотреб в виде бытовых радиоприемников и телевизоров. Предложение института имело сильную поддержку главного конструктора М.К. Янгеля и было встречено в штыки его конкурентом — главным конструктором В.Н. Челомеем. Владимир Николаевич после двухнедельного шока, вызванного снятием в октябре 1964 года генерального секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева, под крылом которого начал пышно расцветать его талант, быстро оправился.
Челомей нашел себе нового волевого почитателя и покровителя в лице министра обороны маршала Советского Союза Андрея Антоновича Гречко. Отмежевавшись от прошлых привязанностей на одном из совещаний в своем ЦКБМ, как рассказывали, сакраментальной фразой: “Теперь мы можем свободно и творчески работать в области ракетной техники, не получая мешающих подсказок со стороны Хрущева”, — переведя своего заместителя — сына Хрущева — Сергея Никитовича в другую организацию, Владимир Николаевич с новым энтузиазмом начал формировать и внедрять в практику собственные взгляды на развитие ракетной и космической техники, пользуясь поддержкой Гречко. Челомей предлагал тогда в качестве нового поколения малых межконтинентальных ракет свою ракету УР-100К.
Министр общего машиностроения Сергей Александрович Афанасьев, чувствуя влияние Владимира Николаевич на министра обороны, решил рассмотреть предложение НИИ-88 (в 1967 году он становится Центральным НИИ машиностроения) на научно-техническом совете ЦКБМ у Челомея в Реутове. В своем выступлении Владимир Николаевич подробно и красочно обосновал свое предложение о создании малой межконтинентальной ракеты нового поколения УР-100К (которая должна прийти на смену УР-100 в построенные шахтные стартовые установки), о ее высокой боевой эффективности при малых затратах на разработку.
Модернизация ракеты УР-100 заключалась в увеличении ее длины примерно на 1,5 м за счет использования свободного размера шахты, некотором форсировании двигателя, а следовательно, увеличении полезной нагрузки ракеты и ее боевой эффективности. Что касается применения на ней РГЧ ИН, то Владимир Николаевич высказался по этому поводу на НТС так: — Разделяющаяся головная часть — дань моде. Тут надо еще посмотреть.
По вопросу установки на ракете БЦВМ Челомей произнес хорошо запомнившуюся фразу: — Я не понимаю, как может арифмометр, установленный на борту ракеты, еще увеличить точность стрельбы. Предложение же ЦНИИмаша относительно необходимости увеличения степени защищенности существующих шахтных стартовых установок ракет УР-100 Владимир Николаевич считал нереальным и необязательным. Он привел подробное обоснование того, что это невозможно сделать, не построив шахту заново на новом или старом месте. Да и нет прямой необходимости пытаться что-либо делать. Повышения живучести ракетных комплексов Челомей предлагал достигать другим путем, создавая противоракетную оборону позиционных районов ракетных войск. По приводимым красочным графикам и таблицам у Владимира Николаевича это выглядело дешевле и эффективнее, чем упрочнение шахт.
Я хорошо запомнил заседание НТС 21 февраля 1968 года, так как был облачен в парадный мундир со всеми орденами и регалиями в связи с предстоящим выступлением вечером на торжественном собрании института, посвященном празднику Советской Армии и Военно-Морского Флота. Меня эта парадность несколько смущала, когда я выступал с аргументацией предложений института и критикой точки зрения Челомея. Совещание определило дальнейшую позицию Минобороны и Минобщемаша: они настаивали на разработке ракеты УР-100К и были против увеличения степени защищенности построенных стартовых сооружений. В МОМ эту точку зрения поддержала вся коллегия за исключением первого замминистра Г.А. Тюлина, зампредседателя НТС МОМ Г.С. Нариманова, замминистра Г.Р. Ударова и меня. Мы отстаивали предложение института о необходимости повышения стойкости построенных стартовых комплексов ракет УР-100 и Р-36 и применения РГЧ ИН при создании ракет нового поколения.
В то время еще не было определено мнение секретаря ЦК КПСС Д.Ф. Устинова и председателя Военно-промышленной комиссии Л.В. Смирнова по возникшему, казалось бы, частному спору ЦНИИмаша с руководством Министерства общего машиностроения и заказчиком — Министерством обороны. Вопрос о необходимости увеличения степени защищенности стартовых сооружений поднимался и аргументировался институтом значительно раньше, еще в начале 1966 года. Устинов летом того же года по этому поводу собрал у себя совещание руководства МО и МОМ.
Устинов принял решение проработать проекты новых защищенных стартовых сооружений и возможности укрепления уже построенных, а по результатам проработки сделать окончательный выбор. Это уже обнадеживало. Полтора года прошло, но дело заметно не продвинулось.
Действительно, упрочнением можно назвать только такую доработку шахтного сооружения, когда сохраняется старый ствол шахты и ее фундамент, т.е. повышение прочности шахты производится за счет внутреннего упрочнения ствола и защитной крыши. При сохранении принятой эжекционной схемы стартового комплекса ракеты УР-100 указанное упрочнение невозможно. Внутреннее утолщение ствола приводило к недопустимому уменьшению площади обратного кольцевого газохода, по которому раскаленные газы от двигателя выходят при старте ракеты наружу. Если же сохранять площадь обратного кольцевого газохода, то неизбежно внешнее упрочнение ствола шахты, т. е. полный демонтаж ствола, фундамента и оголовка, что равносильно разрушению старой шахты и строительству новой на прежнем месте. Указанное обстоятельство и заставляло Министерство обороны так бескомпромиссно выступать против упрочнения существующих стартовых комплексов ракет УР-100 и Р-36. Поэтому институту для нового поколения ракет пришлось предложить применять минометный старт — выброс ракеты из транспортно-пускового контейнера пороховыми газами и запуск ее маршевого двигателя на высоте примерно 20 м. Предлагаемая схема старта исключала необходимость использования обратных газоходов и позволяла значительную часть их объема пустить на упрочнение ствола, а оставшуюся — на амортизационные перемещения контейнера с ракетой при сейсмическом движении почвы вместе с шахтой после ядерного взрыва.
В принципе идея минометного старта не нова. Она была реализована еще при старте ракет с подводных лодок. Однако для применения указанного принципа в наземных, сильно укрепленных, стартовых комплексах требовалось решение ряда новых технических проблем, по тем временам достаточно рискованных, которые впоследствии явились предметом дополнительных жарких баталий с противниками минометного старта ракет. Например, Челомей утверждал, что кратковременные отрицательные перегрузки на ракете от момента ее выброса из контейнера до запуска двигателя не позволят запустить последний из-за газовых пузырей. Но эта проблема оказалась легко разрешимой. В ЦНИИмаше была разработана также конструкция безоголовочной шахтной стартовой установки, за счет чего сильно снижались сейсмические взрывные нагрузки на ствол шахты и уменьшалась требуемая степень ее упрочнения. Предлагаемые принципы минометного старта были горячо поддержаны М.К. Янгелем и впоследствии нашли блестящее конструктивное воплощение.
Институтом была предложена также легкая компактная пневматическая система амортизации контейнера с ракетой вместо предлагаемых многотонных пружин, рекомендованы новая система прицеливания и ряд других принципиальных конструктивных решений шахтного стартового сооружения при минометном старте ракеты.
Военные специалисты из строительного НИИ Минобороны критиковали нас по другому поводу. На большом совещании, проходившем в нашем институте, они авторитетно утверждали, пытаясь обосновать свое мнение, что требуемая прочность предлагаемой КБ “Южное” и ЦНИИмашем упрочненной шахты не будет достигнута: — Поверьте нашему многолетнему опыту, — говорили военные. ЦНИИмашу — специалисту по прочности тонкостенных конструкций — пришлось разрабатывать новую для себя методику расчета прочности железобетонных конструкций в упругопластической зоне их работы, чтобы подтвердить свои рекомендации. Мы, конечно, не убедили военных строителей, выражавших настроение высокого командования.
Впоследствии натурные испытания упрочненных шахт показали, что мы были более чем скромны в своих утверждениях: действительная прочность шахт в 3 раза превосходила требуемую расчетную величину. Шахту так и не удалось разрушить в случае многократного ее нагружения все возрастающими нагрузками при действии мощного взрыва ВВ, моделирующего ядерный. Забегая вперед, скажу, что за создание упрочненного шахтного пускового устройства для ракетного комплекса УР-100Н Ленинскую премию получили бывшие противники повышения защищенности стартовых сооружений, в том числе министр обороны Гречко. Как у нас часто бывало: “наказаны невиновные, премированы непричастные”.
Я, будучи членом комитета по присуждению Ленинских и Государственных премий, с восхищением и даже с некоторой завистью слушал замечательное выступление В.Н. Челомея о важности и необходимости повышения степени защищенности ракетных комплексов, представлявшего работу по созданию стойкого стартового комплекса для ракеты УР-100Н на соискание Ленинской премии перед нашим комитетом. Мне бы раньше убедительные доводы Владимира Николаевича. Докладывая о достоинствах работы, он почему-то все время обращался ко мне: то ли как к единомышленнику, то ли как к основному оппоненту, от которого можно ждать подвоха. Работа тайным голосованием была удостоена Ленинской премии единогласно.
В процессе долгих дискуссий менялось и мнение Челомея. Видя, что идея применения РГЧ прогрессивна, он предлагает вооружить ракету УР-100К головной частью из трех блоков, разбрасываемых пружинами после активного участка траектории (т.е. РГЧ рассеивающегося типа), чтобы не связываться с БЦВМ. Эффективность стрельбы ракетой по площадным целям значительно увеличивалась по сравнению с эффективностью моноблочной, несколько более мощной головной части. А из-за изменения угла крена ракеты при разбросе боеголовок менялось направление их рассеивания на местности, чем и создавалась иллюзия наведения РГЧ на нужные цели. Такую головную часть метко окрестили “дробовой”. ЦНИИмаш в свою очередь показал путем расчетов, что приблизительно такого же результата можно достигнуть, не разрабатывая новую ракету УР-100К, а устанавливая РГЧ рассеивающегося типа с несколько меньшими зарядами на старую УР-100. Эффективность уменьшается всего лишь на 15%, так как для уничтожения большинства целей при обоснованных нами критериях их поражения требуется только одна боеголовка даже несколько меньшей мощности, чем примененная на ракете УР-100К. Документ института явился серьезным препятствием к разработке ракеты УР-100К.
Тогда военное руководство пошло на “маленькую хитрость”. Оно поручило НИИ-4 совместно с ЦКБМ Челомея и ЦНИИмашем посчитать ряд соотношений эффективности ракет УР-100 и УР-100К с РГЧ рассеивающегося типа в случае их действия по площадным целям при различных, заданных военными, нормах поражения. Я тогда находился в больнице и меня замещал мой первый заместитель А.Г. Мрыкин. Увеличивая нормы поражения — избыточное давление во фронте ударной волны и математическое ожидание пораженной площади — относительно ранее принятых институтом и согласованных в свое время с Минобороны, удалось получить различие значений боевой эффективности ракет УР-100 и УР-100К с РГЧ рассеивающегося типа, в некоторых случаях составляющее примерно два раза. Мрыкин подписал отчет (не задумываясь о том, что может произойти дальше): ведь старшее руководство дает данные и просит посчитать результат по общепринятой методике. А последствия не замедлили явиться. Министр обороны переутвердил своим приказом те необоснованно увеличенные нормы поражения, которые склоняют чашу весов в пользу ракеты УР-100К. О результатах “хороших расчетов” было доложено Л.И. Брежневу, причем со ссылкой на ЦНИИмаш: по его расчетам боевая эффективность ракеты УР-100К получается в два раза выше, чем у ракеты УР-100.
Министерство обороны, чтобы закончить все дискуссии о выборе нового поколения межконтинентальных стратегических ракет легкого класса и закрыть споры о необходимости повышения степени защищенности уже построенных шахтных стартовых установок, в июне 1968 года собирает свой высший технический орган — Военно-технический совет, на заседании которого будет слушаться доклад В.Н. Челомея и его основных смежников.
Было принято предложение Челомея о разработке ракеты УР-100К, устанавливаемой в старые шахтные сооружения для старта ракет УР-100, как перспективного направления развития ракетного вооружения. Министерство обороны и МОМ совместно с основными смежными ведомствами выходили в верха в едином союзе, выступая против мнения ВПК и секретаря ЦК КПСС, которые, как я считаю, были убеждены в верности доводов ЦНИИмаша. Решение ВТС, по существу, оформляло разногласия между высшими руководителями, определяющими облик стратегического вооружения страны: Устиновым и Гречко. Может быть, были и какие-то другие противоречия между этими государственными чиновниками, как раз и проявившиеся в дебатах по упомянутой проблеме. Все возможно.
Институту не удалось получить поддержки Военно-технического совета Министерства обороны в вопросе повышения защищенности построенных шахтных стартовых устройств. Основным аргументом против этого по-прежнему оставалось утверждение о невозможности такого упрочнения шахты и помещения в нее перспективной межконтинентальной ракеты нового поколения с РГЧ с индивидуальным наведением боеголовок на цели. Тогда институт обратился за помощью в ОКБ “Южное” М.К. Янгеля, предложив разработать проект такого ракетного комплекса и тем самым снять в качестве первопричины возражений ВТС выдвигаемую некоторыми его участниками ...
Военно-промышленная комиссия оформила указанное соглашение, поручив КБ “Южное” и его основным смежникам с привлечением ЦНИИмаша выполнить проект тяжелого комплекса Р-36М нового поколения с упрочнением построенных стартовых сооружений, а также проект перспективной легкой ракеты типа УР-100 с минометным стартом, помещаемой в упрочненную шахту. Последнее должно было снять все бездоказательные возражения против возможности реализации предложений института. КБ “Южное” с указанной кооперацией в короткие сроки выполнило оба проекта.
Легкая межконтинентальная ракета, получившая индекс МР-УР100, за счет минометного старта хорошо размещалась в упрочненной шахте, прекрасно амортизировалась: удалось даже повысить массу ракеты до 72 т, что позволило нести ей головную часть с четырьмя блоками индивидуального наведения. Оригинальное наземное оборудование, размещенное теперь не в оголовке шахты, а по предложению института на транспортно-пусковом контейнере, было также хорошо амортизировано. Появление указанного проекта не сняло разногласий и вызвало только новую волну критики, но уже с других позиций.
Челомей по-прежнему в своих выступлениях указывал на чрезвычайную сложность решения проблемы запуска маршевого двигателя при минометном старте ракеты. Если двигатель запускать слишком рано, говорил он, то появится “бутылочный эффект”, когда отраженная от контейнера мощная струя двигателя может опрокинуть ракету или повредить ее кормовую часть. Даже несколько позднее, когда реализовывались оба ракетных комплекса, МР-УР100 и УР-100Н, Владимир Николаевич в своем кабинете в Реутове говорил мне: — С разработкой комплекса УР-100Н мы сильно отстаем от комплекса МР-УР100. Поэтому я выбрал старый, хорошо отработанный, эжекционный тип старта. Вы с минометным стартом завязнете, и я вас догоню. Если же вам удастся быстро решить эту проблему, то я сдаюсь. Что Владимир Николаевич имел в виду под словом “сдаюсь”, я не понял ни тогда, ни после. Минометный старт ракет МР-УР100 и Р-36М был решен, а никакой “сдачи” со стороны Челомея так и не последовало. КБ “Южное” и ЦНИИмаш (при техническом руководстве последнего) очень серьезно отнеслись впоследствии к отработке всех технических проблем, связанных с минометным стартом ракеты. Они были своевременно и благополучно разрешены, а все страхи оказались напрасными.
... нашему институту довольно часто приходилось выступать против предложений ОКБ-52, и у Владимира Николаевича сложился устойчивый комплекс неприятия наших рекомендаций. Талантливый и самолюбивый конструктор, Челомей не терпел критики и не умел проигрывать, особенно тем, кого он считал ниже себя, а предела его амбициям не существовало. Мне кажется, свою персону Владимир Николаевич оценивал даже выше личности С.П. Королева. Челомей старался не привлекать НИИ-88 к своим работам в случаях, когда мог обойтись без его участия, опираясь на старые знакомые организации Министерства авиационной промышленности. Это продолжалось и тогда, когда его ОКБ-52 было передано в Министерство общего машиностроения, благо в те времена не было договоров, и все работы финансировались по линии щедрого госбюджета.
Только отдельные работы и исследования, квалифицированным монополистом которых был теперь уже ЦНИИмаш, поручались Владимиром Николаевичем нашему институту и, как я думаю, с большой неохотой. Это рождало много серьезных трудностей и дополнительных недоразумений, поскольку институт как головная организация отрасли нес ответственность и за уровень технической разработки изделий, создаваемых ЦКБМ Челомея.
Возвращусь к основной теме рассказа о “споре века”. Проект ракетного комплекса МР-УР100, выполненный в КБ “Южное”, существенным образом деформировал самою суть спора. Теперь уже ракетный комплекс УР-100Н дальней перспективы, т.е. третьего поколения, обретает черты приоритетной работы ближайшего времени. Срочно выпускается проект ракеты и шахтного сооружения высокой защищенности, но в предположении строительства новых ракетных комплексов УР-100Н. Указанный комплекс становится прямым конкурентом МР-УР100. Однако Челомей не отказывается от разработки и ракеты УР-100К. Он предлагает уже одновременную разработку двух ракет: УР-100К — для установки в старые шахты без упрочнения на замену УР-100, и УР-100Н — для размещения в новых прочных ШПУ и дальнейшего наращивания численности стратегических ракет наземного базирования. И чтобы сделать ракету УР-100Н более привлекательной по сравнению с МР-УР100, Челомей увеличивает стартовую массу ракеты примерно до 104 т, что позволяет ей нести уже шесть боеголовок на межконтинентальную дальность вместо четырех, как у МР-УР100.
Таким образом, сформировались два различных направления развития стратегического ракетно-ядерного вооружения. Их идеологами выступали:
· мы и КБ “Южное”, предлагавшие:
— значительное повышение защищенности построенных стартовых систем ракет УР-100 и Р-36;
— установку в модернизированные шахтные стартовые сооружения ракет нового поколения МР-УР100 и Р-36М с РГЧ ИН и минометным стартом;
— прекращение, естественно, наращивания количества пусковых установок РВСН.
· ЦКБМ и Минобороны, защищавшие:
— создание ракеты легкого класса УР-100К для замены в старых стартовых установках ракеты УР-100;
— разработку нового перспективного стратегического комплекса легкого класса УР-100Н с РГЧ ИН и стартовой шахтной установкой повышенной защищенности;
— как следствие, дальнейшее, и значительное, наращивание численности стратегической ракетной группировки (чтобы чувствовался ее вклад в общую эффективность РВСН).
О тяжелой ракете Р-36 Владимир Николаевич ничего не говорил, надеясь, по-видимому, что в дальнейшем комплекс УР-100Н незаметно заменит ракету типа Р-36М тяжелого класса, по своим параметрам и эффективности приближаясь к ней. Принимая во внимание такие обстоятельства и принципиальную важность совершенствования стратегического ракетного вооружения, институт считал предложение ЦКБМ и Минобороны неправильным, ослабляющим оборонную мощь РВСН, поскольку на большое дополнительное строительство стойких ракетных комплексов УР-100Н рассчитывать нельзя и, следовательно, страна, по существу, останется со значительным количеством несовершенных ракетных комплексов старого типа УР-100К. В связи с этим я решил от лица вверенной мне организации обратиться с докладом к Генеральному секретарю ЦК КПСС Л .И. Брежневу.
Вскоре решением ВПК была создана государственная межведомственная экспертная комиссия под председательством президента Академии наук СССР академика М.В. Келдыша для рассмотрения возникших разногласий сторон и подготовки обоснованных предложений, касающихся развития ракетного вооружения стратегического назначения.
Дискуссия, как уже было сказано, от принципиальных вопросов обоснования оборонной доктрины и путей развития ракетных вооружений стратегического назначения перешла в конкретную плоскость оценки эффективности и технико-экономических характеристик (по критерию “стоимость-эффективность”) ракетных группировок МР-УР100 и УР-100К плюс УР-100Н, их преимуществ и недостатков. При этом каждая сторона приводила свои убедительные и диаметрально противоположные доводы по одному и тому же вопросу. И вот в этом многопараметрическом и бескрайнем море аргументированных доводов НИИ-4 разработало, как говорится, “объективную и научно обоснованную методику” сравнения указанных ракетных группировок с четким результатом в пользу предложения Челомея. Методика, по замыслу представителей института, должна была положить конец всем спорам на основе “строгой научной объективности”.
Суть ее сводилась к следующему. Бралась группировка из 100 ракетных комплексов МР-УР100 и на сумму средств, затраченных на ее создание (упрочнение установок для стартов УР-100 и изготовление ракет МР-УР100) формировалась другая смешанная группировка тоже из 100 ракетных комплексов УР-100К (в старые шахты ракеты УР-100) и УР-100Н (в новые с высокой степенью защиты). Затем сравнивалась боевая эффективность этих двух группировок, равных по численности и стоимости, в ответном ударе. Тут авторы снизошли даже до признания ответного удара. Группировка комплексов УР-100К плюс УР-100Н оказывалась более эффективной, чем группировка комплексов МР-УР100. Для наукообразия в пределах 15% варьировались стоимостные показатели различных элементов комплексов. Результат устойчиво сохранялся. Казалось бы, все очень просто и объективно. Об этой чудо методике доложили министру обороны, а он — Брежневу.
Подробное рассмотрение указанной методики показало, что желаемый результат получался за счет неоправданно низких стоимостей ракет УР-100К и УР-100Н и затрат на создание стойких шахтных стартовых комплексов для ракет УР-100Н. Наоборот, стоимости изготовления ракет МР-УР100 и увеличения степени защищенности старых стартовых сооружений ракет УР-100 для установки ракет МР-УР100 были необоснованно завышены. Конечно, можно было бы спорить относительно взятых стоимостей этих комплексов. Институт в то время располагал самыми квалифицированными методами расчета затрат. Однако такой вариант развития событий был предусмотрен авторами суперметодики. Все исходные цифры стоимостей они закрепили актами, утвержденными высокими подписями руководителей организаций своих единомышленников.
Долго я искал хорошие нестандартные подходы и простые аргументы, чтобы разгромить “популярную” методику, и, наконец, нашел. Увидев, что в рекомендуемой группировке ракетных комплексов УР-100К и УР-100Н в ответном ударе дает эффект только последний, а первый практически гибнет, мне удалось найти наглядный и остроумный выход. О нем я ничего не сказал раньше времени. На пленарном заседании госкомиссии, которое проходило в Свердловском зале Кремля, когда ярые сторонники методики наговорились о ее торжестве, я повесил крупный плакат-таблицу и начал бой:
— Я полностью использую вашу методику. Не подвергаю сомнению ни самого метода сравнения, ни одной цифры в ней. В своих расчетах я исхожу из ваших стоимостей и только ваших. Опираюсь на ваше утверждение, что по этой методике группировка комплексов УР-100К и УР-100Н эффективнее группировки комплексов МР-УР100. Далее, беру заведомо более слабую смешанную группировку, состоящую из 100 ракетных комплексов УР-100 и УР-100Н той же стоимости, сравниваю ее с такой же из УР-100К и УР-100Н, и выходит, что первая эффективнее последней. Вставляю эти данные в вашу методику и получаю парадоксальный результат: более слабая группировка оказывается значительно более эффективной. Смотрите цифры на плакате (дома можете проверить).
Затем я беру другую смешанную немыслимую группировку, состоящую из комплексов УР-100 без головных частей и УР-100Н и сравниваю с прежней группировкой комплексов УР-100К и УР-100Н. По вашей методике первая немыслимая группировка является еще могущественней. Как такой “суперметодике” можно доверять, если все получается наоборот?
Теперь вы можете идти к министру обороны и заявить ему, что ваша чудо-методика дает такой интересный и полезный для Министерства обороны результат, когда использование на боевом дежурстве ракет без ядерных зарядов повышает оборонную мощь стратегических ракетных сил. Может быть, он вам и поверит!
Установилась полная тишина. Был задан один только вопрос:
— В чем суть такого странного результата?
— Суть проста, — продолжил я. — Как видно, часть группировки, состоящей из ракетных комплексов УР-100К, практически гибнет и не участвует в ответном ударе. Стало быть, она не добавляет эффективности и, по существу, служит только “принудительным ассортиментом” к хорошему товару, чтобы сбалансировать стоимость. Поэтому замена указанной части на более дешевую, даже абсолютно ненужную, позволяет на сумму сэкономленных средств увеличить количество хороших и эффективных комплексов УР-100Н!
Методика эта сразу исчезла из разговоров и была изъята из употребления, а ее создатель замначальника НИИ-4 генерал-майор Б.И. Житков был уволен в запас. Борис Иванович только посетовал мне, что я так безжалостно и прямолинейно опрокинул его методику. А что мне оставалось делать? Ведь меня загнали в угол и предлагали сдаваться.
... было решено вынести вопрос на рассмотрение Совета обороны страны. Совет обороны состоялся в конце июля 1969 года в Крыму, на бывшей даче Сталина близ Ялты. Меня тоже пригласили как одного из авторов доклада на заседание совета по распоряжению Л.И. Брежнева.
Приводилось много графиков, цифр, технически необоснованных соображений за Челомея и против Янгеля, так что у меня невольно сложилось такое представление: весь состав Совета обороны и его председатель подавлены этим многоголосым хором, уже полностью убеждены в правоте Челомея, и наша точка зрения не будет поддержана. Это впечатление усилилось продолжительным торжествующим взглядом С.А. Афанасьева, обращенным на меня. Выступления А.П. Александрова и М.В. Келдыша, которые говорили без красочных плакатов о необходимости упрочнения построенных шахтных стартовых сооружений и, следовательно, в поддержку проекта ракетного комплекса МР-УР100, мне показалось, потонули в общем потоке славословия ракетной группировке УР-100К плюс УР-100Н.
Свое заключительное слово Леонид Ильич начал с выражения крайнего недовольства: — Вопрос не решен до конца. Нельзя было выносить его на Совет обороны с такими разногласиями. Мы за вас не должны решать ваши вопросы. Так не годится. В решении Совета обороны нужно указать на этот факт. Необходимо дать поручение Военно-промышленной комиссии, Министерству обороны, Министерству общего машиностроения рассмотреть вопрос снова и согласованное решение доложить на Политбюро. Однако в решении необходимо предусмотреть также существенное повышение защищенности существующих шахтных стартовых сооружений, чтобы обеспечить гарантированный ответный удар. Новое поколение стратегических ракет обязательно должно оснащаться РГЧ с индивидуальным наведением боеголовок на цели для обеспечения высокой точности стрельбы и боеготовности комплексов. Необходимо начать разработку подвижного железнодорожного ракетного комплекса.
Я не верил своим ушам. По существу, это были рекомендации ЦНИИмаша, изложенные в докладе. Значит, не напрасно мы обращались к Брежневу. Он открывал зеленый свет работам Янгеля над новыми комплексами МР-УР100 и Р-36М с упрочнением уже построенных шахтных пусковых установок, предусматривал необходимость создания стойких стартовых сооружений, а стало быть, подтверждал доктрину сдерживания.
Когда все участники заседания встали и смешались на поляне, А.Н. Косыгин, который оказался возле меня, говорил какому-то военному, показывая на меня: — Не поймешь вас, военных. Одни говорят одно, другие — противоположное. Я возбужденно обратился к нему: — Алексей Николаевич! Все решается очень просто. Вызовите меня, и сразу увидите, что я прав. На этом разговор прервался. После окончания заседания Совета обороны Л.И. Брежнев высказал лично серьезное недовольство Устинову, Гречко, Афанасьеву по поводу несогласованности их мнений. Проект решения Совета обороны подготавливался и обсуждался уже ночью Д.Ф. Устиновым, М.В. Келдышем, И.Д. Сербиным, Н.Н. Алексеевым, В.В. Козловым, И.В. Илларионовым. Утром Сербин объехал всех членов Совета обороны и подписал документ. Последним оказался Гречко, который долго, в течение полутора часов, не хотел его подписывать, но все же потом поставил свою подпись, не читая. Это я узнал от лиц, подготавливавших проект решения.
Итоги описанного заседания Совета обороны, с моей точки зрения, имели серьезные последствия:
· было получено одобрение верховного политического и государственного руководства доктрины гарантированного ответного удара, т.е. доктрины сдерживания, о чем долго и упорно говорил и писал институт;
· было принято решение о необходимости серьезного повышения степени защищенности существующих шахтных стартовых комплексов: этим практически прекращалось строительство новых ракетных пусковых установок и клался первый камень в фундамент прекращения гонки вооружений по количеству ракетных комплексов;
· КБ “Южное” Янгеля получало возможность на базе своих проектов создавать перспективные высокозащищенные комплексы, оснащенные РГЧ с индивидуальным наведением боеголовок на цели;
· Челомей также имел возможность разработки своего нового перспективного комплекса УР-100Н с установкой его в упрочненные стартовые сооружения ракет УР-100;
· открывалась дорога подвижным ракетным комплексам наземного базирования.
Следовательно, были реализованы все основные рекомендации ЦНИИмаша, касавшиеся перспектив развития ракетного вооружения стратегического назначения. Немалое значение это решение имело и для моей дальнейшей судьбы. В случае иных выводов или даже нечеткой их формулировки мне грозила отставка из армии в запас и увольнение из отрасли как технически некомпетентного специалиста, отстаивающего взгляды, не совпадающие с мнением политического и государственного руководства. Я знал о возможности такого исхода, когда вступал на тропу конфронтации с моим начальством и не смел тогда рассчитывать на поддержку ВПК в лице Л.В. Смирнова и ЦК в лице Д.Ф.Устинова, так как в то время у них еще не было собственного мнения по поднимаемому институтом вопросу.
Разработка перспективного комплекса УР-100Н для установки его в упрочненное шахтное сооружение ракеты УР-100 (о чем было записано в решении Совета обороны) имела свои “особенности”. Действительно, принятая в проекте большая длина ракеты при прежнем внутреннем диаметре шахты в 4,2 м обуславливала то, что для упрочнения шахтного устройства нужны были полный демонтаж ствола шахты, ее оголовка и мощного фундамента, проведение земляных работ по увеличению диаметра шахты и сооружение новой железобетонной конструкции ШПУ. И это называлось упрочнением старой конструкции!
Может быть, потому Владимир Николаевич так жестко и держался за старый ее внутренний диаметр, что можно символически говорить о доработке шахты и создавать иллюзию ее использования. А следовало бы немного увеличить внутренний диаметр шахты, чтобы уменьшить скорость течения газов в газоходе, которая достигала у ракеты УР-100Н критических околозвуковых величин. Утвержденное Л.И. Брежневым решение Совета обороны не могло, конечно, удовлетворить волевого министра Андрея Антоновича Гречко. Он через год снова решил, вероятно, не без рекомендации Челомея, вернуться к вопросу о нецелесообразности повышения защищенности существующих стартовых комплексов, но под другим соусом.
Необходимо отметить, что Гречко находился под каким-то гипнотическим влиянием Челомея. Министр беспредельно доверял ему. Я заметил, что когда Владимир Николаевич выступал, Гречко так внимательно его слушал, что даже шевелил губами, как бы повторяя сказанное.
Работы над комплексом УР-100Н получились сложными и дорогими, но он полностью отвечал перспективам развития ракетного вооружения. А шесть боеголовок этого РК (по сравнению с четырьмя комплекса МР-УР100) делало его более привлекательным для Министерства обороны. Не была забыта и ракета УР-100К с моноблочной головной частью. Но она уже разрабатывалась по заказу Минобороны не как ракета нового поколения, а для очередной замены выработавших гарантийный ресурс ракет УР-100, стартовые установки которых не успевали дорабатываться для размещения новых комплексов МР-УР100 и УР-100Н. Конечно, разработка двух новых ракетных комплексов, по нашему мнению, была излишней роскошью.
Достаточно было ограничиться первым. Однако в их параллельном создании был и определенный положительный момент. Атмосфера острейшего соперничества двух сильнейших конструкторских бюро позволила в сжатые сроки успешно преодолеть все проблемы в разработке перспективных технологий создания ракет с РГЧ ИН и обеспечить высокую их защищенность. При этом лидером был комплекс МР-УР 100. Он определил также и схему модернизации имеющихся ШПУ ракет Р-16 (минометный старт, внутреннее упрочнение шахтных стволов).
Как-то при одном из пусков носителя “Протон”, выполняющего целевую космическую задачу, взорвалась его третья ступень. Челомей причины этой аварии отнес на счет ракетного двигателя А.Д. Конопатова. К их анализу был привлечен и ЦНИИмаш. Институт, подозревая, что всему виной недостаточная вибропрочность третьей ступени, подверг ее вибрационным испытаниям по установившимся в институте методике согласно нормам, согласованным с ЦКБМ. Ступень, заполненная водой вместо топлива, при виброиспытаниях благополучно потекла: разрушилась туннельная труба горючего, проходящая через бак окислителя, при резонансе с одной из частот колебаний конструкции, определяемых турбонасосным агрегатом.
Причина взрыва стала очевидной, так как смешивались самовоспламеняющиеся компоненты топлива. Институт предложил очень простой способ “лечения” конструкции: введение дополнительной опоры с уводом резонансной частоты туннельной трубы в другой диапазон. Однако Владимир Николаевич заявил протест министрам Афанасьеву и Гречко по поводу неправильного порядка испытаний, приведших к ложным результатам, и обвинил институт в злоумышленном превышении режима испытаний: Мозжорин, мол, нарочно подверг ступень непосильным вибрациям и спровоцировал ее разрушение, чтобы дискредитировать ЦКБМ. Как обычно, началось широкое обсуждение этого случая и его разбирательство. Действительно, в соответствии с установившейся методикой режим вибраций брался более продолжительным, а их амплитуда значительно превышала ту, что была зарегистрирована в полете. Так делалось всегда у нас, так делается и у американцев с целью надежного подтверждения вибропрочности конструкции, потому что в силу сложности ее поведения под действием нагрузки характеристики вибропрочности имеют большой непрогнозируемый разброс.
Мы показали все материалы, касающиеся отечественного и американского метода определения вибропрочности объекта, предъявили программу испытаний на вибропрочность третьей ступени носителя “Протон”, подписанную вместе с ЦНИИмашем заместителем главного конструктора ЦКБМ. Зама мы непреднамеренно подставили, поскольку он тут же схлопотал выговор от Челомея. Авторитет и доводы нашего начальника отделения прочности А.В. Кармишина сняли обвинения в адрес института в умышленном недоброжелательстве. После этого громкого скандала доработанную по рекомендациям ЦНИИмаша третью ступень снова испытали на вибропрочность в соответствии с методикой и нормами прочности, представленными институтом, и она выдержала испытания. Проведенная доработка ступени навсегда сняла опасность ее взрыва.
Однажды проводили летные испытания новой крылатой ракеты средней дальности “Метеорит”, разрабатываемой ЦКБМ Челомея и обладающей высокими летно-техническими характеристиками. При первом же испытании, в момент отделения ускорителей, крылатая ракета перевернулась и упала. Все данные об аэродинамике ракеты выдавал ЦАГИ. Причина аварии — пренебрежение влиянием на поведение ракеты струй малых пороховых движков, отводящих от нее отработавшие ускорители. Струи движков искажали характер обтекания крыльев ракеты, вызывая сильный момент ее крена.
Министр С. А. Афанасьев мягко поставил эту аварию в упрек директору ЦАГИ академику Г.П.Свищеву, но Георгий Петрович решительно отвел обвинение от ЦАГИ, так как последний не был официально информирован о наличии пороховых движков. Тогда Сергей Александрович на коллегии министерства предъявил очень серьезные претензии ЦНИИмашу в том, что институт не проинспектировал аэродинамику объекта “Метеорит” и не отметил в заключении указанного упущения, приведшего к аварии.
Мы оправдывались тем, что Челомей, в силу аллергии на все наши заключения, вообще не присылал в институт на рассмотрение свой проект изделия “Метеорит”. Однако Афанасьев строго потребовал от нас добиться получения от Владимира Николаевича проекта и предупредил об ответственности за правильность всех его разделов, находящихся в компетенции ЦНИИмаша. И это было сказано в присутствии Челомея. В данном случае институту было поручено принять самое активное участие в устранении выявленного дефекта. Таким образом, институт уже не мог уклоняться от ответственности за все разработки ЦКБМ Челомея несмотря на его неприязнь к нам.
Когда в конце 70-х годов возник серьезный инцидент с ракетным комплексом УР-100Н, в разрешении конфликта ЦНИИмаш принимал самое активное и серьезное участие. В то время все 300 указанных комплексов стояли на боевом дежурстве. При первых очередных контрольных отстрелах МБР на предельную дальность (а надо сказать, Владимир Николаевич при летно-конструкторской отработке и госиспытаниях этой ракеты, желая получить большую зону разведения боевых блоков, отклонил стрельбы на максимальную дальность и уговорил на это министра обороны Гречко) выявилось неожиданное явление. В конце полета первой ступени возникли интенсивные продольные колебания ракеты, вызвавшие резонансные колебания элементов системы управления дальностью. В результате — дополнительные отклонения точки падения ГЧ ракеты по дальности. А это уже воспринималось как чрезвычайное происшествие.
Министром обороны тогда стал Д.Ф. Устинов, и у него покровительственного и благосклонного отношения, как у А.А. Гречко, к В.Н. Челомею уже не было. Отмеченное явление было тщательно проанализировано, и стали думать, как “лечить” стоящие на дежурстве ракеты. Генеральный конструктор Челомей настаивал на переделке аппаратуры СУ, чтобы избежать резонансных режимов, и замене ее на всех ракетах. Научный сотрудник НИИТП М.С. Натанзон предложил более простое решение: в хвостовом отсеке 1-й ступени ракеты поставить антивибраторы (динамические гасители колебаний), настроенные на опасную частоту и подавляющие ее в спектре вибраций ракеты. Изготовление и установка таких антивибраторов были достаточно простыми и дешевыми операциями.
Владимир Николаевич упорно продолжал настаивать на доработке аппаратуры СУ как на радикальном решении проблемы в целом и возражал против установки антивибраторов.
Челомей спросил меня: — Юрий Александрович, гарантируете ли Вы, что установка динамических гасителей колебаний полностью закроет вопрос?
— Гарантирую, — коротко ответил я.
Тогда Владимир Николаевич продолжил: — Вы берете на себя исключительную ответственность. А знаете ли Вы, что динамическая схема испытываемой в институте ракеты с мощными силовозбудителями неадекватна реальной?
— Конечно. Мы учитывали искажения динамической схемы испытываемой ракеты за счет присоединенных масс мощных вибрационных стендов, с помощью которых мы возбуждали ее колебания, и даем Вам результаты, приведенные к реальной ракете, без вибрационного оборудования. Что касается ответственности, то она целиком опирается на результаты расчетов и моделирования, — доложил я.
Министр и главком РВСН приняли решение об установке антивибраторов на ракете УР-100Н вопреки возражению Челомея.
Вопрос газодинамики первых открытых наземных систем для старта баллистических ракет типа Фау-2 и Р-1 представлялся весьма простым. Казалось, достаточно обеспечить плавность обводов гозоотражательного конуса стартового стола — и задача решена. Однако в процессе пусков этих ракет выявилось, что двухтонные стартовые столы летают, как щепки, достаточно ракете наклониться в первые секунды полета на 2-3 градуса, что свидетельствовало о колоссальных газодинамических нагрузках на нее и стол от струи двигателя. Появление шахтных пусковых установок, многодвигательных ДУ большой мощности вскрыло много новых проблемных вопросов и заставило серьезно заняться газодинамикой старта.
В группе промышленной газодинамики зарождались первые предложения по поводу новых видов стартовых комплексов для боевых ракет и ракет-носителей:
· ШПУ эжекционного типа с кольцевыми газоходами;
· шахта с применением минометного старта ракеты;
· открытые стартовые системы для мощных РН.
Первой важной для промышленности работой газодинамиков НИИ-88 стало их участие в отработке стартовой системы ракеты Р-7. В 1960 году на институт была возложена головная роль в исследованиях газодинамики и теплообмена при создании экспериментальных шахтных комплексов для первого поколения наземных боевых ракет Р-12, Р-14, Р-9А и Р-16 с целью перевода их с открытых позиций в шахтные, защищенные от ядерного взрыва. В кратчайшие сроки следовало выбрать оптимальные размеры сооружений, выдать рекомендации по их построению проектным организациям и провести газодинамические исследования натурных шахт при их испытаниях. Исключительно важное значение решений газодинамики старта баллистических ракет обуславливалось тем, что необходимо было за счет выбора схемы и размера шахт обеспечить при шахтном пуске БР, спроектированных для старта с наземного стола, допустимые нагрузки на них. В этом состоял смысл оптимальности таких решений. НИИ-88 справился с данной проблемой с помощью системы газовой защиты (эжекции), используя газодинамическую схему шахты эжекционного типа с кольцевыми газоходами.
Устойчивый режим отвода газов и снижение температур в газоходах обеспечивались за счет равенства коэффициента эжекции примерно единице. Успешному решению такой крупной задачи способствовало участие в 1958 году института совместно с НИИ-4 в испытаниях рассчитанных ими первых экспериментальных шахт “Маяк-1” и “Маяк-2” для ракеты Р-12 и в проведении внутришахтных измерений. В результате была отработана эффективная и четкая методика обеспечения главных конструкторов данными, необходимыми для разработки стартовых сооружений и учета их влияния на ракеты при запуске.
В начале 1962 года с новым предложением о создании защищенного наземного хранилища для модернизированной ракеты Р-36 с автоматической компактной наземной стартовой системой вышел М.К. Янгель. Институт в своем заключении выступил против такого предложения, считая, что по этой схеме в дальнейшем нельзя построить достаточно стойких, с высокой боеготовностью, ракетных комплексов. Критикуя принципиальную идею обеспечения защищенности РК, мы указали также, что применение для уменьшения высоты стартового стола нового двухскатного отражателя, предложенного сотрудником НИИ ракетных войск Я.И. Колтуновым, будет примерно на порядок увеличивать силовые и тепловые нагрузки на кормовую часть ракеты.
Михаил Кузьмич не согласился с оценкой стартовой системы предлагаемого им вида институтом, считавшим ее бесперспективной, не обратив внимания на другие замечания института и посчитав их тоже неправильными по существу. Для летно-конструкторской отработки был сделан компактный стартовый стол с двухскатным отражателем. В результате при пуске первой ракеты Р-36 она сгорела мгновенно еще на стартовом столе. Этот случай рассматривался специально на коллегии ГКОТ. Мне было предложено доложить результаты экспериментального исследования аварийного случая на нашей аэродинамической установке. Я заявил, что эксперименты показали: так оно и должно быть, поскольку трубопроводы ДУ прогорают через 0,3 секунды после включения двигателя.
Министр Л.В. Смирнов спросил: — Сколько стоило институту проведение указанного эксперимента? Получив ответ — около 3000 рублей, он уже с серьезными претензиями продолжил: — Почему исследования проведены после, а не до аварии? Ведь стоимость пуска оценивается в 6 млн рублей. Не кажется ли Вам это странным? — и предложил в решении коллегии объявить мне выговор. В порядке оправдания ссылаюсь на официальное заключение института по стартовой системе, где указано на неудачную конструкцию отражательного устройства стартового стола и необходимость применения теплозащиты кормовой части ракеты. Но министра не собьешь, он выдвигает другие претензии: — Почему Вы не проконтролировали введение донной теплозащиты? Отвечаю: — Контроль за практической деятельностью главного конструктора не входит в компетенцию НИИ-88, на то Янгель и “главный конструктор и академик”, чтобы решать все вопросы, связанные с созданием ракет, самостоятельно. Институт указал Михаилу Кузьмичу на слабое место, а его дело принять предложение или поступить по-своему, — отбиваюсь я. Но и тут Леонид Васильевич нашел выход: — Запишите в решение коллегии поручение НИИ-88 впредь выдавать заключения о безаварийности пуска первой ракеты, выходящей на летно-конструкторские испытания.
Проходят первые испытания старта ракеты средней дальности Р-12 из шахтного сооружения, разработанного В.П. Барминым по эжекционной схеме, размерам и газодинамическим данным, представленным НИИ-88. Первая же ракета выходит из шахты с большим, почти предельным, возмущением по тангажу (на пикирование). Система управления с трудом стабилизирует ракету. Вторая ракета стартует как близнец первой. Причины ненормального выхода ракеты Р-12 из шахты рассматриваются в кабинете министра ГКРТП Валерия Дмитриевича Калмыкова. Ему подчинена организация Н. А. Пилюгина, разрабатывающая систему управления. На совещании присутствовал министр ГКОТ С.А. Зверев и был приглашен я как руководитель института, отвечающего за газодинамику стартовой системы.
Пилюгин заявил, что его система управления здесь не при чем. Ракета много и хорошо летала с наземного открытого старта, а из шахты выходит плохо. Значит все дело в газодинамике шахты. Я возражаю: -Особенности газодинамики шахты не могут вызывать возмущения только по тангажу. Шахта круглая, симметричная, абсолютно гладкая, она “не знает”, где у ракеты тангаж. Надо искать причины в системе управления. В.П. Бармин занял уклончивую позицию: — Я ничего не знаю по части газодинамики. Схему старта и все размеры шахты мне дал НИИ-88. Пусть он и разбирается. Изменит институт конфигурацию и размеры шахты, я доработаю ее.
Меня всегда удивляла позиция некоторых главных конструкторов. Когда дела идут хорошо, такие руководители не удостаивают своих смежников особым вниманием и все успехи легко несут на своих плечах. Но стоит появиться какой-либо ненормальности, как смежник выходит на первый план и ему адресуются все претензии. Группа сотрудников НИИ-88 под руководством В.А. Хотулева и И.Ф. Дмитракова обстоятельно рассмотрела газодинамику шахтного старта и телеметрические данные и впервые обнаружила появление автоколебательных режимов в газовой струе двигателя при подъеме ракеты в шахте на определенную высоту вследствие взаимодействия струи со стартовым сооружением. Колебания кратковременно возникали на определенной частоте. Впоследствии они получили название дискретных колебаний (или просто “дискреток”), несущих на этой частоте основную энергию акустического спектра. Грубая аналогия этому явлению — обычный свисток.
Указанные дискретные колебания в шахте появлялись на долю секунды, но от их сильного воздействия на ракету и резонансных явлений в аппаратуре гирогоризонта поводок, скользящий по кулачку, задающему программу тангажа объекта, как бы всплывал над его поверхностью. Появлялась ложная команда на пикирование, газовые рули ее отрабатывали и наклоняли ракету в шахте, а затем боролись с возмущением. Результаты законченных институтом исследований молодой специалист И.Ф. Дмитраков докладывал в кабинете Н.А. Пилюгина на большом совещании, на котором присутствовали В.П. Бармин и заместитель главного конструктора ракеты.
Докладчик шаг за шагом методично приближался к раскрытию причины неправильного выхода ракеты из шахты. Николай Алексеевич, чувствуя, что доводы сужаются вокруг системы управления, начал нервничать и перебивать выступающего вопросами и репликами. Бармин, догадываясь, что шахту дорабатывать не придется, бросил реплику: — Николай, не мешай! Парень дело говорит. Пилюгин вспылил: — Так тебе не нравится, как я веду совещание? Я могу совсем уйти. Веди сам, — встал и вышел из своего кабинета. Возникла пауза, а затем Бармин продолжил совещание. Все, в том числе и сотрудники организации Пилюгина, единодушно согласились с результатами исследований НИИ-88 и приняли решение об элементарной доработке гирогоризонта (поставить на это время защелку), радуясь, что все так просто обошлось.
По окончании совещания я зашел к Пилюгину попрощаться. Он сидел напротив в кабинете своего заместителя, нахохлившийся и сердитый. Не успел я начать разговор, как в кабинет буквально ворвался Бармин. Раздраженным и срывающимся голосом, выражая крайнее негодование, сбиваясь, начал: — Ты... ты... ты! Ты нарочно дал приказ не выпускать меня из института! В проходной произошла какая-то неразбериха с постоянным пропуском Бармина и он, усмотрев в этом злой умысел, вернулся выяснять отношения. В свою очередь, Николай Алексеевич, махнув рукой, ворчливо пробурчал: — Нужен ты мне очень, никто тебя не задерживал и не задерживает. Иди, иди, чего стоишь! Так закончилось совещание, и чисто по-ребячески разрядилась очередная стрессовая обстановка. Это не повлияло на деловую дружбу двух главных конструкторов, и их нормальные отношения не были нарушены указанной сценой, невольным свидетелем которой я стал.
... первые старты ракеты Р-7 и носителя “Восток” всегда происходили в условиях, когда после выхода двигателей на предварительный режим до команды полной тяги ракета до самого верха была объята пламенем, поднимающимся снизу. Всех это пугало, создавая иллюзию пожара: требовалось введение специального теплозащитного покрытия. Использование подачи воды, имеющейся на старте, существенного эффекта не давало. Поэтому было дано поручение разработать систему, которая полностью исключала бы выход пламени наверх. Институт принял участие в этой работе и дал предложения по выбору основных параметров такой системы на основе свойства эжекции воздушных струй. Бармин реализовал предложенную систему эжекции на старте и решил ее первое включение показать высокому руководству и Сергею Павловичу Королеву, благо в то время все они находились на полигоне.
Ракеты в это время на стартовой установке не было. Все собрались вокруг стартового кольца и слушали пространные объяснения Бармина. Приглашенные застыли в немом ожидании, не представляя последствий. Раздался характерный шум. Включили подачу воды, ожидая, что она уйдет вместе с воздухом вниз в лоток, делая течение видимым. Но все вышло иначе. Большая масса воды была выброшена из стартового кольца вверх и мощным ливнем обрушилась на любопытствующих солидных людей, в чинах и не малых. Сам Владимир Павлович был сражен неожиданным для него эффектом работы системы эжекции. Время было холодное, стоял ноябрь. Тут же подбежал начальник стартовой команды и, держа руку у козырька, доложил: — Система эжекции сработала, замечаний нет. Один из присутствующих, не обделенный юмором, заметил: — Не только видим, что сработала, но и чувствуем. Замечания имеются.
Владимир Павлович тут же объявил, что это дело специалистов НИИ-88. Кто-то предложил разыскать умельцев и в 24 часа отправить их в Москву, чтобы не творили такое. А умельцы в это время сидели в бараке, не ведая, какие тучи сгущаются над ними. Им не сложно было объяснить потом Бармину, что отсутствие ракеты должно было дать именно такой эффект. Вечером на заседании госкомиссии Владимир Павлович уже сам подробно и обстоятельно, как он умел делать это, по нашим плакатам объяснил физическую суть явления. На что Сергей Павлович с лукавством заметил: — Так ты нарочно, по науке, окатил нас водой? За что же ты на нас так рассердился? В дальнейшем система эжекции при старте ракет-носителей работала безукоризненно, и все забыли о вырывающемся вверх пламени, да и о самой системе эжекции. В памяти у нас осталось лишь забавное приключение.
В самом начале проектирования лунного комплекса Н1-Л3 появилась другая серьезная трудность, задержавшая разработку проекта РН. Главный и постоянный смежник С.П. Королева по двигательным установкам В.П. Глушко вдруг отказался разрабатывать мощные, в 600 тс, двигатели на жидком кислороде и керосине, которые задавал головной разработчик — С.П. Королев. Валентин Петрович из верного последователя применения жидкого кислорода в качестве окислителя стал сторонником использования азотного тетроксида.
Причину такой переориентации понять несложно. Столкнувшись с серьезными трудностями разработки мощных двигателей на жидком кислороде и керосине для ракет Р-7 и Р-9 и получив хороший опыт создания мощных ЖРД на азотнокислотных окислителях для ракет Р-12, Р-14, Р-16, Р-36 (М.К. Янгеля) и носителя УР-500 (В.Н. Челомея), двигатель которого имел тягу 150 тс, а также обладая большим заделом по двигателю тягой 600 тс, который был его несбывшейся мечтой, В.П. Глушко предложил делать на основе такого ЖРД носитель Н1 вопреки мнению С.П. Королева. Еще не так давно он был ярым сторонником применения в качестве ракетного топлива жидкого кислорода и углеводородного горючего, считая его энергетически выгодным для межконтинентальных ракет и ракет-носителей. На это, видимо, влияло еще и то обстоятельство, что отработка двигателей на азотно-кислотных окислителях даже сравнительно небольшой тяги, порядка 8 тс, встретилась с проблемами. Мучили высокочастотные колебания в камере сгорания, приводившие к разрушению двигателя, из-за чего такой двигатель для первых зенитных управляемых ракет приходилось делать в виде связки из четырех, устойчиво работающих, тягой 2 тс.
Трудности с созданием ракетных двигателей, работающих на указанных окислителях, я хорошо помню, обсуждались в 50-е годы на заседании НТС НИИ-88, когда главные конструкторы А.М. Исаев и Д.Д. Севрук, преодолевшие проблему неустойчивости горения топлива, предложили свои услуги по разработке мощных двигателей на высококипящих компонентах топлива с высокой удельной тягой и хорошими массовыми характеристиками. Однако В.П. Глушко в своем оппонирующем заключении, которое он излагал весьма экспансивно, высказал резкие сомнения в возможности создания таких двигателей и даже назвал своего бывшего первого заместителя Севрука техническим аферистом, вводящим в заблуждение слушателей несбыточными посулами. Но время шло, Глушко сам понял, что это не фантазия, и согласился с предложением Министерства обороны о разработке силами его ОКБ-456 совершенных двигателей на стабильных компонентах топлива: азотной кислоте с окислами азота и керосином — для стратегических баллистических ракет, став ведущим главным конструктором в отрасли по созданию таких двигателей. Таким образом, бывший соратник С.П. Королева Валентин Петрович Глушко перешел в “другую веру”.
Разгорелся большой спор между самолюбивыми главными. Валентин Петрович усиленно рекомендовал Королеву свой двигатель в 600 тс, который по срокам разработки и размерности удачно подходил к носителю Н1. Сергей Павлович на заседаниях Совета главных конструкторов резко возражал против этого, считая, что в случае аварии более тысячи тонн тетроксида, превратившись в газ, как сильное отравляющее вещество будут представлять прямую угрозу жизни населения районов, прилегающих к полигону и расположенных вдоль трассы полета РН. Тогда слово “экология” еще не применялось в обиходе.
Спор двух маститых конструкторов втянул в свою орбиту крупных ученых и конструкторов во главе с президентом Академии наук СССР М.В. Келдышем, возглавившим межведомственную экспертную комиссию. Комиссия поддержала С.П. Королева, считая его доводы относительно экологической опасности применения азотного тетроксида в таких количествах при полете носителя Н1, безусловно, обоснованными. Такой же официальной точки зрения придерживался и НИИ-88. Валентин Петрович не согласился с мнением комиссии.
В результате продолжительного и безрезультатного обмена мнениями с Глушко Сергей Павлович привлек для работы над ЖРД видного конструктора авиационных турбореактивных двигателей Николая Дмитриевича Кузнецова, задав ему, новичку в области ракетной техники, разработку двигательной установки на жидком кислороде и керосине с тягой в 150 т. Конструкторскому бюро Кузнецова пришлось переболеть всеми “детскими болезнями” ракетной техники прежде, чем был приобретен необходимый опыт. Это сказалось на сроках отработки такого двигателя, его надежности, с которой, из-за малых сроков, двигатель выпустили в лёт. Она оказалась недостаточной. Это еще один фатальный фактор, сыгравший свою трагическую роль в судьбе самого носителя Н1.
Несмотря на мнение головного разработчика РН С.П. Королева и позицию подавляющего большинства причастных к проекту, В.П. Глушко упорно продолжал настаивать на своем, адресуя все новые и новые доводы уже на самые “верха” — в ВПК и ЦК. Институту приходилось отбиваться от них. Бытовал и такой довод. Если в шаровые баки носителя Н1 залить вместо жидкого кислорода азотный тетроксид, а в топливные — высококалорийное углеводородное горючее, взяв двигатели Глушко, то полезная нагрузка такой модифицированной РН увеличится на 15%. НИИ-88 дал заключение и на это предложение, объясняя его ошибочность. Ведь рост полезной нагрузки происходит, в основном, за счет увеличения массы топлива в упомянутых объемах. И, следовательно, неправильно считать массу конструкции носителя прежней: необходимо учитывать утяжеление массы баков, обечаек, узлов крепления, силовой рамы двигателя и других элементов, связанных с массой топлива, тягой и величиной наддува баков. Надо пересчитывать всю массу конструкции РН, тогда предполагаемого эффекта не будет. Такие контрдоводы, конечно, не убедили Валентина Петровича.
Несмотря на то что двигатель в 600 тс на азотном тетроксиде и несимметричном диметилгидразине не имел своего потребителя, Глушко продолжал его разрабатывать, и все арьергардные бои против главного конструктора выпали на долю НИИ-88. Составляя проекты годовых планов научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ отрасли, институт регулярно вычеркивал из них разработку этого двигателя и производство его на экспериментальном заводе, исключая бюджетные ассигнования на данные работы. Так, по предложению Глушко годовой объем потребных бюджетных средств на его ОКБ-456 и опытный завод запрашивался в сумме 75 млн рублей, а институт в проекте годового плана оставлял только 15 млн рублей, исключая указанный двигатель и оставляя другие плановые работы.
Валентин Петрович на меня сильно обижался. Каждый раз мне приходилось с ним встречаться, выслушивать его упреки в том, что мешаю работать, и вежливо объяснять причины такого решения. Конструктор очень сердился, краснел и, прервав разговор, шел к министру жаловаться на очередной “разбой” института. При этом Глушко всегда добивался удовлетворения своих просьб по смете. И сам министр не мог противостоять его настойчивости.
... в октябре 1966 года Д.Ф. Устинов собирает в нашем институте руководство Министерства общего машиностроения, всех ведущих главных конструкторов ракетно-космической техники, приглашает руководство ВПК и заказчика — Министерство обороны, а также представителя науки — М.В. Келдыша, чтобы заслушать и обсудить доклад НИИ-88 по проекту разработанного им первого пятилетнего плана (1966-1970 гг.) создания космических систем и объектов оборонного, научного и народнохозяйственного назначения. Доклад о проекте пятилетнего плана поручили делать мне. Я начал излагать предлагаемую космическую программу по разделам: системы и объекты оборонного, научного, народнохозяйственного назначения. Формулировал цели и задачи, стоящие перед космонавтикой; указывал, какими средствами и в какие сроки они должны быть решены; называл приоритетность тех или иных разработок; рассказывал, какие предложения главных конструкторов не попали в план, и объяснял причины этого. В проекте плана приводились затраты на создание системы в целом и предлагался годовой объем финансирования каждой разработки.
Лунный комплекс я выделил отдельной строкой и решил обратить внимание собравшихся на сложнейшее положение с указанной программой. Острого разговора можно было бы избежать, ограничившись общей фразой о том, что выполнить программу нужно в третьем квартале 1968 года. Волнуясь и чувствуя отрицательную реакцию руководства, я произнес роковую фразу:
— Хотя в проекте плана указаны заданные правительством сроки выполнения лунной программы, ответственно докладываю, что исходя из объема производства и затрат, оставшихся на эти два года, программа Н1-Л3 не может быть реализована.
В подтверждение мною был представлен график прошедших затрат и финансирования, необходимого для завершения работ в функции времени.
— Видите, — сказал я, — объем материальных средств, потребных для окончания работ за оставшиеся два года, превосходит производственные мощности МОМ в 2,3 раза. Мне представляется, что никакое подключение других министерств не спасет положения, так как необходимые мощности слишком велики, кроме того, нужны особые новые производства, на создание которых потребуется большое время. Однако в прениях затронутый мною вопрос не вызвал надлежащей острой реакции.
... все выступавшие как бы не замечали катастрофического положения с реализацией лунной программы в требуемые сроки и считали, что положение можно поправить мелким косметическим изменением пятилетнего плана ОКР. В заключение выступил Устинов, одобрив в основном пятилетний план и указав на необходимость его корректировки с учетом замечаний выступавших. Дмитрий Федорович серьезно и конкретно критиковал положение дел с комплексом Н1-Л3 и в этой части особенно остро — наш институт и меня как его директора.
Устинов отметил, что головной институт НИИ-88 занял неправильную позицию в разработке проекта пятилетнего плана. Вместо того чтобы озадачить ОКБ отрасли новыми перспективными и интересными разработками так, что конструкторы сейчас были бы вынуждены доказывать невозможность их выполнения из-за обилия, институт, наоборот, сам стал сомневаться в реализации планов, вопреки желаниям разработчиков, подавляя их хорошие инициативы.
Придавая большое значение созданию лунного комплекса Н1-Л3, Д.Ф. Устинов уже в апреле 1967 года собрал у себя в здании ЦК КПСС на Старой площади совещание ведущих конструкторов и руководства министерства с целью проверки хода выполнения февральского постановления правительства. На него был приглашен и я. О состоянии дел докладывал главный конструктор В.П. Мишин. В ходе доклада выяснилось, что отставание по некоторым позициям достигает полгода.
Устинов был так возмущен этим положением, что прервал выступление Василия Павловича резкой репликой: — Как же Вы, товарищ Мишин, умудрились за два месяца после выхода постановления отстать на полгода? Вы что, обманывали Центральный Комитет партии?! Василий Павлович пытался успокоить Устинова, сказав, что конечные сроки не меняются, отставание будет ликвидировано в ближайшее время. Однако Устинов не стал слушать продолжение доклада Мишина, закрыл совещание, поручив министру разобраться во всем и принять необходимые меры.
В большой приемной Д.Ф. Устинова, куда мы все вышли, ко мне подошел главный конструктор носителя Н1 Д.И. Козлов и сказал: — Юра, а ты тогда был прав. Пиши письмо в ЦК КПСС, что лунную экспедицию в заданные сроки осуществить нельзя. Мы, все конструкторы, тебя поддержим. На что я раздраженно ответил: — Спасибо, ты меня за дурака держишь. Поезд уже ушел. Вы меня убедили, что хотите, можете и решите эту задачу. Вон стоит автор данного изречения, — указал я на С.О. Охапкина. — Теперь, если меня спросят, почему мы не слетали на Луну, я отвечу, что это результат вашей нерасторопности.
В процессе реализации проекта комплекса Н1-Л3 в 1966 году возник один частный, но важный для поддержания престижа нашей страны и, главное, для отработки лунного комплекса вопрос. Чьи космонавты, США или СССР, первыми облетят Луну и вернутся на Землю?
ОКБ-1 вышло с предложением осуществить облет Луны человеком на штатном разгонном блоке и возвращаемом лунном корабле от комплекса Н1-Л3 с использованием отработанного носителя “Протон” разработки В.Н. Челомея. Корабль возвращается со стороны Южного полюса Земли, где входит в плотные слои атмосферы, частично тормозится, рикошетирует с небольшим выходом в космос. Новое погружение КК в атмосферу происходит у южных границ Советского Союза с приземлением в освоенном районе Казахстана. Получалось все очень удачно. При минимуме затрат решалась задача отработки схемы полета и важных элементов лунного комплекса, появлялась надежда записать в анналы нашей космической истории еще один важный рекорд.
Однако ОКБ-52 В.Н. Челомея выступило со своим проектом облета Луны человеком, также с использованием РН “Протон”, но с разгонным блоком и возвращаемым лунным кораблем своей конструкции. Опять возник спор двух уважаемых ведущих ОКБ. НИИ-88 подготовил и выслал в министерство заключение в пользу варианта Мишина, поскольку это важный этап летной отработки комплекса Н1-Л3. Вариант Василия Павловича был ближе к реализации, его использование давало большую экономию средств и существенно продвигало основную лунную программу. Одновременно с этим созданная межведомственная экспертная комиссия под председательством М.В. Келдыша, куда входил от НИИ-88 мой первый заместитель А.Г. Мрыкин, пришла к другому выводу, отдав предпочтение варианту В.Н. Челомея.
В верхах утвердили проект облета Луны по варианту Мишина. Центральное КБ экспериментального машиностроения в 1965 году разработало проект системы облета нашим гражданином Луны (предполагая, что он совершит такой полет первым), не прекращая работ и над лунным комплексом Н1-Л3. Возвращаемый аппарат лунного корабля Л3 отрабатывался на основе носителя “Протон” с четвертой ступенью-блоком Д ЛК. Спускаемый аппарат по своей аэродинамической форме был аналогичен СА КК “Союз”.
Первый аппарат “Зонд-4” был запущен 2 марта 1968 года для отработки его систем без возвращения. Второй — “Зонд-5” — 15 сентября 1968 года и был посажен в Индийский океан без рикошета, с подходом со стороны южного полушария. “Зонд-6” был запущен 10 ноября 1968 года и посажен на территорию Советского Союза при подходе с юга. “Зонд-7” — 8 сентября 1969 года и посажен на территорию СССР при подходе с юга с двойным погружением в атмосферу. И, наконец, последний — “Зонд-8” был запущен 20 октября 1970 года. Для исследования возможности нового варианта посадки СА был приводнен в акватории Индийского океана при подходе к Земле со стороны северного полушария — траектория, наиболее удобная для наблюдения аппарата с наземных пунктов Советского Союза.
Практически в ходе этих полетов был отработан вариант облета Луны советским космонавтом, но облет так и не был совершен, поскольку американцы его уже выполнили на космическом корабле “Аполлон”. Приоритет был потерян, а повтор не имел никакой научной ценности, кроме неоправданного риска потерять космонавта.
Второй попыткой торпедировать программу создания лунного комплекса Н1-Л3 под видом ее спасения было предложение ОКБ-52 В.Н. Челомея, внесенное в ЦК КПСС, о создании супертяжелого носителя УР-700. Учитывая задержку с отработкой РН Н1, имеющийся дефицит массы полезного груза, выводимого ею на опорную орбиту, необходимость производства баков носителя на полигоне из-за их нетранспортабельности, а также неотработанность и малую тягу двигателей, Челомей предлагал свой УР-700, собираемый из транспортабельных цилиндрических блоков, с использованием двигателя Глушко в 600 тс. Носитель имел грузоподъемность порядка 120 т.
Предложение было представлено в ЦК КПСС в виде аванпроекта и подписано выдающимися конструкторами-академиками: В.Н. Челомеем, В.П. Глушко, В.П. Барминым, В.И. Кузнецовым и другими крупными учеными. При полете носителя УР-700 использовались тетроксид в качестве окислителя и углеводородное горючее. Компоновка РН была многоблочной, хорошо продуманной с точки зрения производства, транспортировки и эксплуатации. В конструкции УР-700 было заложено много оригинальных решений и учтены все недостатки, выявленные в процессе разработки носителя Н1.
Мне было известно, что Д.Ф. Устинов ознакомился с предложенным носителем УР-700 и поддержал его. НИИ-88 внимательно рассмотрел проект УР-700, отметил все хорошие конструкторские решения, но высказался отрицательно в отношении его реализации. Основные причины: использование экологически опасных компонентов топлива и недостаток финансовых ресурсов и производственных мощностей для создания двух носителей — Н1 и УР-700, а в случае разработки только новой РН — отсутствие веских причин для отказа от Н1. Проект последней, хотя и отстает по срокам, но все же значительно опережает УР-700 по степени проработки.
Через три года после этой неявной интервенции В.Н. Челомея против носителя Н1 ЦКБЭМ В.П. Мишина вносит аналогичное возмущение в процесс отработки носителя Н1, предлагая разрабатывать еще одну — модифицированную РН — Н1М, которая должна выводить на опорную орбиту полезную нагрузку, на 15 т большую, чем Н1. С указанной целью увеличивались объемы сферических баков за счет цилиндрических вставок, форсировались двигатели Н.Д. Кузнецова и упрочнялась, а следовательно, и изменялась конфигурация силовой схемы носителя. Таким образом, по существу, создавалась еще одна супертяжелая РН, которая не имела конкретной целевой задачи, кроме того, что была чуть большего калибра и по грузоподъемности приближалась к американскому носителю “Сатурн-5”.
ЦНИИмаш рассмотрел проект Н1М и, учитывая то, что перед носителем не ставилась целевая задача, не предполагалось изменять схему лунной экспедиции, а планировалась только его параллельная с Н1 разработка, дал отрицательное заключение. Заключение было выслано Мишину и в главк министерства поздней осенью 1970 года. Заключение не вызвало ни устной, ни официальной реакции: его просто не заметили. Решение о разработке носителя Н1М было принято довольно неожиданно в 1971 году на высочайшем форуме — объединенном заседании межведомственной государственной комиссии по лунному комплексу Н1-Л3 и научно-технического совета МОМ.
Когда Мишин во исполнение принятого решения о разработке носителя Н1М рассмотрел вопрос, где делать этот носитель, оказалось, что на Куйбышевском заводе нельзя — тот перегружен работами над носителем Н1. Тогда Мишин предложил министру организовать производство РН в высотных корпусах у Челомея в Реутове и затем сплавлять изготовленные конструкции по Москве-реке, Оке и Волге в Куйбышев, как бы расширяя тем самым куйбышевское производство. Однако отнять у Челомея корпуса, где он разместил производство орбитального комплекса “Алмаз” и других важных объектов, не мог бы и сам Господь Бог, особенно в процессе “спора века” при неограниченной поддержке министра обороны А.А. Гречко. Это и изменило отношение С.А. Афанасьева к проекту Н1М.
О производстве РН нужно было бы подумать раньше, при принятии решения. Опыт неоднократно показывал, что большие и уникальные носители, двигатели и другие объекты нельзя создавать в отрыве от конкретных задач, в расчете потом найти им применение, ссылаясь на положительный пример разработки РН на базе ракеты Р-7, которая не делалась как носитель, но так удачно вписалась в космическую программу. Тогда и масштабы были на порядок меньше (всегда можно переделать), да и созданию указанного носителя предшествовала межконтинентальная ракета Р-7 с конкретной архиважной задачей.
Недостатки метода отработки надежности изделия в ходе его космических пусков при решении целевой задачи наглядно подтверждаются многочисленными запусками автоматических космических аппаратов для мягкой посадки на Луну и исследования планет Марса и Венеры. Большое количество пусков было аварийным из-за элементарных проектных и конструкторских ошибок, которые легко можно было бы обнаружить в процессе наземных испытаний. Отсюда задержка работ на многие годы и получение неполной информации.
Несмотря на частые аварии конструкторы продолжали упорно лезть вперед и штурмовать космос, как говорят, “методом прямого тыка”, производя один целевой пуск за другим, устраняя причины очередной неудачи в надежде, что она окажется последней. И там, за поворотом, откроется прекрасная картина успеха. Путем целевых пусков отрабатывались даже разгонные блоки (блоки Л, Д и др.). Мне как-то удалось убедить Б.Е. Чертока — заместителя С.П. Королева, что пора перестать бесцельно бросать “за бугор” дорогие целевые космические станции, не отработав разгонный блок Л. Черток на одном из совещаний, проводимых С.П. Королевым и посвященном очередному запуску важного космического объекта, попытался очень осторожно высказать идею проведения отработки носителя и разгонных блоков с грузовым макетом. На что Сергей Павлович благодушно и удивленно сказал: — Борис Евсеевич, что с тобой, не заболел ли уж? Как я буду после такого запуска груз-макета обращаться к Никите Сергеевичу Хрущеву? Разрешите доложить, я вывел на орбиту “болвана”.
Борис Евсеевич не стал продолжать свою мысль. Мне тоже не хватило целости развить это предложение. Критика Сергея Павловича в мой адрес была бы еще более острой и обидной. К сожалению, “метод прямого тыка” был незримо сохранен и доминировал при отработке сложнейшего и многодетального лунного комплекса Н1-Л3.
Метод отработки надежности космических объектов в процессе их целевых пусков начал вызывать раздражение у высшего руководства из-за частых аварий даже при запусках более простых космических аппаратов для исследования Луны, Марса, Венеры. Впервые оно официально обратило внимание на частые аварии аппарата Е-6, предназначенного для мягкой посадки на Луну. После его восьмого неудачного пуска Д.Ф. Устинов решил устроить у себя специальный разбор надежности этого объекта. Институту было поручено провести обстоятельный анализ произошедших отказов, вскрыть их причины и дать предложения по обеспечению надежности КА.
Мы тщательно подготовились к докладу, сформулировав и обосновав главный вывод: все кроется в недостаточном уровне наземной отработки объекта. Рекомендовали существенно изменить порядок его подготовки к летным испытаниям, перенеся центр тяжести на наземные эксперименты на специальных стендах. Указали конкретный перечень необходимых дополнительных испытаний. Я предчувствовал, что встречу отпор со стороны Сергея Павловича, поскольку наши предложения вели к определенному перерыву в беспрестанных, систематических целевых запусках объектов Е-6 — азартных попытках как можно скорее “сорвать банк”. Знал, что также будет против и Д.Ф. Устинов, недовольный затяжкой процесса испытаний. От нас Королев ждал какого-то магического озарения, которое бы без особых усилий мгновенно решило проблему надежности и всю целевую задачу. Это порождалось общим отрицательным отношением к затяжке сроков отработки изделий ракетно-космической техники.
Первый пуск лунного комплекса Н1-Л3 был произведен 21 февраля 1969 года при полной абсолютной гарантии главных конструкторов надежности разработанных ими изделий и комплекса в целом. Носитель Н1 нормально стартовал, начало полета было штатным и устойчивым. Но из-за возникших высокочастотных колебаний в двигателе №2 первой ступени РН разрушилась трубка отбора горячего газа из камеры сгорания к датчику. В результате на 54-й секунде полета возник пожар в хвостовом отсеке ракеты, а на 70-й — она взорвалась вследствие развившегося пожара. Однако все признали начало очень удачным. Носитель нормально стартует и летит. Особенно был доволен В.П. Мишин. Он считал пожар случайным, легко устранимым, фактором. Как мне передали, Василий Павлович даже сказал: — Хорошо, что мы не послушали Мозжорина и не построили стенд для огневых испытаний первой ступени носителя. На этом мы сэкономили 179 млн руб.
По поводу этого полета было небольшое замечание: в момент старта была отключена пара 150-тонных периферийных двигателей в соответствии с логикой работы защитной системы “Корд”. Указанная система в случае определенных, грозящих взрывом, нарушений в работе любого маршевого двигателя выключает его и противоположный по диаметру “здоровый” двигатель, чтобы исключить возмущающий момент по рысканию и тангажу. Ведь управление объектом по этим каналам ведется путем соответствующего изменения величины тяги периферийных двигателей. Больше года понадобилось для исследования причин пожара и подготовки следующего комплекта лунного комплекса.
Второй пуск комплекса Н1-Л3 был произведен 3 июля 1970 года. В этом случае пожар в хвостовом отсеке возник в первые секунды полета. Причина пожара: разрушение двигателя №8 при выходе на режим предположительно вследствие попадания постороннего предмета на вход в насос. Однако разрушение двигателя могло произойти и в силу недостаточной отработанности двигателей или из-за дефектов их изготовления. Отсутствие защитных сеточных фильтров на входе в насосы двигателя сделало первую причину предпочтительней. На высоте примерно 100 м система “Корд” из-за пожара (горели ее провода) вопреки технической логике выключила все маршевые двигатели, кроме одного. Комплекс упал на стартовое сооружение, взорвался и полностью разрушил его. В момент старта система “Корд” выключила уже две пары периферийных двигателей.
После указанного случая было принято решение вообще исключить систему “Корд” из комплектации носителя Н1: как было установлено, большинство аварийных ситуаций в двигателе, приводящих ко взрыву или разрушению, развивалось столь стремительно, что не хватало времени на срабатывание клапанов отсечки топлива для того, чтобы предотвратить разрушение двигателя и не допустить возникновения пожара. По результатам второго пуска было предложено и реализовано много мероприятий, повышающих пожарную безопасность РН.
Через год, 27 июля 1971 года, был совершен третий пуск лунного комплекса. Старт его прошел нормально. В начале активного участка траектории полета носитель Н1 начал медленно вращаться по крену. При достижении предельного его угла в 12° двигательная установка первой ступени РН была полностью выключена системой безопасности полета. Комплекс упал и взорвался. Причиной аварии послужил мощный аэродинамический возмущающий момент, который не был учтен при оценке необходимого запаса управляемости комплекса по крену.
Четвертый пуск комплекса Н1-Л3 состоялся 23 ноября 1972 года. Старт и полет комплекса на большей части активного участка траектории первой ступени носителя Н1 были нормальными. В конце этого участка, перед выключением двигательной установки первой ступени РН, начали развиваться небольшие продольные ее колебания. На 107-й секунде полета двигатель №4 разрушился из-за разгара насоса окислителя, и комплекс взорвался.
Таким образом, из четырех аварийных пусков комплекса Н1-Л3 три из них прямо или косвенно связаны с двигателем главного конструктора Н.Д. Кузнецова, входящим в состав 30-двигательной установки. Статистика, прямо сказать, черная и весьма близкая к первой оценке надежности комплекса.
Подробный анализ результатов первых четырех аварийных пусков лунного комплекса Н1-Л3 и американского опыта обеспечения надежности носителя “Сатурн-5” привел институт к твердой убежденности, что продолжение наработки надежности упомянутого комплекса принятым ранее порядком не решит задачу. Необходимо менять метод обеспечения надежности. Основным условием этого, помимо увеличения объема наземной отработки каждой системы и каждого агрегата, мы считали введение предполетных огневых технологических испытаний всех ступеней и блоков комплекса, чтобы получить твердую уверенность в их работоспособности и отсутствии ошибок производственного и технологического характера. Требовалась также доработка всех ступеней носителя и двигателей лунного комплекса с целью последующего после ОТИ их использования в полете без переборок и сложной нейтрализации, чтобы не ограничиваться, как раньше, огневыми прожигами “свидетелей”.
Конечно, реализация указанных мероприятий была непростым делом. Легко сказать, но трудно сделать. Необходимо было создание уникального стенда для огневых технологических испытаний первой ступени носителя Н1. Это влекло за собой значительное капитальное строительство, на что требовалось значительное дополнительное время, которого не было. Поэтому главным конструктором В.П. Мишиным предложение о введении в практику создания носителя Н1 таких испытаний было встречено в штыки. Начался бесконечный технический спор между ЦНИИмашем и ЦКБЭМ о “пользе и вреде” ОТИ
Проект заключения министерства госкомиссией так и не был принят. Однако вопрос этот не был закрыт, и мне пришлось столкнуться с ним еще раз и очень серьезно защищаться на территории нашего самого строгого оппонента — ЦКБЭМ. В один из солнечных субботних дней июня я рассматривал в институте почту и знакомился с отчетами. Вдруг звонок министра:
— Что делаешь?
— Тружусь, — отвечаю.
— Приходи сейчас в кабинет Мишина.
Я понял, что будет продолжение неоконченного разговора, но под давлением авторитетных специалистов ЦКБЭМ. Взял кое-какие документы, а они, как вооружение, всегда были наготове, сел за руль личной машины и поехал. Вхожу в большой кабинет главного конструктора Мишина. Вокруг длинного стола сидят 30-40 ведущих работников ЦКБЭМ, в торце — сам Василий Павлович, а сбоку примостился министр — Сергей Александрович. Ждут меня. Мишин начал обличительную вступительную речь. Он никогда не стеснялся в эпитетах, а тут просто грубо обрушился на институт и его деятельность. В основном все сводилось к следующему:
— Институт не только не помогает ЦКБЭМ, а мешает работать своими неквалифицированными заключениями. Ежегодно институт мешками присылает свои отчеты, которые у нас, в ЦКБЭМ, не читают и не используют. Этим институт создает нам дополнительные трудности: перегружаются секретные отделы, архивы. Похоже, что ЦНИИмаш работает на Военно-промышленную комиссию, а не на отрасль.
Этого уже не смог выдержать министр. Он встал, гневно нахмурившись, перебил Василия Павловича, поскольку тот умело наступил ему на мозоль, и сурово спросил меня:
— Вы у кого получаете зарплату, товарищ Мозжорин?! Почему так себя ведете?! — вызывая меня на авансцену.
— У Вас получаю, Сергей Александрович. Заключения мы пишем по Вашему приказу. Вопрос решается просто, отмените приказ о необходимости выдачи институтом официальных заключений на все новые разработки и предложения главных конструкторов, и все будут довольны. Мы тем, что отпадает необходимость говорить главным порой неприятные слова, главные тем, что не нужно будет их слушать, — защищался я.
Дальше был очень сложный разговор. Выступало много сотрудников ЦКБЭМ с критикой в адрес института по всем позициям, по-видимому, в соответствии с подготовленной режиссурой. В том числе и по поводу заключения института, в котором указывалось на невозможность реализации лунной программы за два года. Чаще всего нападали на наше предложение о введении предполетных огневых технологических испытаний отдельных ступеней лунного комплекса, без чего институт считал невозможным решить целевую задачу. При этом космонавт К.П. Феоктистов заявил, что мы ошибочно приписываем американцам использование предполетных ОТИ ступеней РН “Сатурн-5”, он был в США, якобы, все видел и доподлинно знает. Я молчал. С. А. Афанасьев еще два раза включался в общий хор.
Когда все эмоции наших оппонентов разрядились, и сердитые речи начали вянуть, повторяться, я попросил слова: — Тут много говорили, что предполетные ОТИ вредны и американцы их не употребляли в своей практике при реализации программы “Аполлон”. Должен вас заверить — это страшное заблуждение. Применяли и благодаря им уже не раз побывали на Луне. Я оглашу некоторые документы по этому вопросу. Я начал зачитывать таблицу имеющихся у меня данных: заводской номер первой ступени носителя “Сатурн-5”, когда и в какое время по Гринвичу она испытывалась на стенде, сколько секунд проработали двигатели, какие дефекты были выявлены при испытании указанной ступени и какие меры предприняты по устранению выявленных недостатков. С некоторым сарказмом сказал, что не буду гринвичское время переводить в московское, собравшихся это не должно интересовать. В полной тишине зачитал результаты ОТИ двадцати первых ступеней и спросил: — Есть ли необходимость зачитывать результаты огневых испытаний двадцати вторых ступеней носителя “Сатурн-5”, чтобы убедить вас, что ОТИ — это реальность, и американцы так уверенно шесть раз садились на Луну именно потому, что каждый носитель их прошел огневую обкатку на Земле, и выявленные при этом дефекты были устранены на всех 20 носителях.
В наступившей тишине Сергей Александрович удивленно, но благожелательно спросил:
— Откуда Вам все это известно?
— Институт работает, обобщает информацию, содержащуюся в различных журналах США. Они не делают из этого тайны, — отвечаю.
— А почему я этого не знаю? — снова задает вопрос министр.
— Не имею представления. Все отчеты институт высылает в свой главк министерства, — коротко отвечаю я.
— А почему Василий Павлович не знает об этом? — снова интересуется министр. — Потому, что отчеты с такими материалами находятся в тех мешках, которые Василий Павлович не читает, — с удовольствием пускаю стрелу в адрес Мишина.
Тот даже вскрикнул:
— А мы все равно не будем читать!
— А мы заставим вас читать! — неожиданно для меня, жестко и категорично вмешался министр. Затем он доброжелательно, по-товарищески, спросил меня: — Ты безо всяких политесов, по-простому, объясни, почему считаешь невозможным осуществить экспедицию за два года? Простота обращения сняла с меня напряжение и скованность, которые я испытывал во время совещания, когда меня прокатывали через жесткие вальцы умельцы ЦКБЭМ. А цель совещания была, по-видимому, в том, чтобы авторитетом конструкторов проверить на прочность заключение ЦНИИмаша и разрушить его технические позиции.
Я начал тоже не формально: — Года три тому назад я купил автомашину “Волга”. Долго тренировался, но даже теперь при езде по Москве я испытываю большое напряжение: болит шея, мокнет спина, а задача простая. Еду по плоской дороге, скорость малая. Если сложная обстановка, могу вообще остановиться, переждать. Умеющие меня объедут. Космонавт же, совершающий посадку на Луну, движется в пространстве, без дорог, со скоростью 2,3 км/с. Он должен перед посадкой погасить всю скорость, выбрать хорошую площадку и мягко прилуниться. Нет возможности долго зависать во время посадки из-за чрезмерного расхода топлива. Должен космонавт тренироваться и научиться летать на лунном корабле? Безусловно. Для этого необходимо сделать на базе вертолета динамически подобный тренажер, а к созданию такого тренажера еще не приступили. Его разработка и наладка займет не менее трех лет. Так о какой посадке советского человека на Луну через два года может идти речь?! Это — раз.
— Как, нет тренажера? — взволновано вмешался министр. — Сергей Александрович, мы уже два года ставим вопрос перед ВПК, чтобы выделили вертолет и переделали его в летающий тренажер, а вопрос так и не решен, — начал объясняться заместитель главного конструктора Я.И. Трегуб.
Тут министр перешел на разговор с представителями ЦКБЭМ и главным конструктором в совершенно ином тоне и забыл обо мне. Афанасьев стал выяснять причины такого упущения и возмущаться не только медлительностью, но и отсутствием тревожных докладов в его адрес. Я молчал, подготовив ряд других “поленьев” в костер, если пламя начнет затухать. Но мне не пришлось выступать. Министр переменил адресата своих претензий и прекратил совещание уже с другим ответчиком вместо меня.
— В нескольких словах невозможно охарактеризовать ситуацию с нашим лунным проектом Н1-Л3 и оценить его конкурентоспособность по сравнению с американским “Аполлон”. Мне представляется, что отрицательную роль сыграли три основных фактора:
· Во-первых, мы поздно вступили в соревнование с американцами по созданию лунного комплекса.
· Во-вторых, силы были распылены на выполнение больших программ околоземных пилотируемых полетов и запусков космических аппаратов к Луне, Венере, Марсу.
· И, наконец, в-третьих, недостаточным было финансирование и производственное обеспечение проекта: их необходимые объемы выходили за пределы государственных возможностей.
Всё это привело к сильному отставанию и потере основной цели лунной экспедиции — достижению приоритета. Поэтому программа не была выполнена.
Могли ли главный конструктор В.П. Мишин и его прославленный коллектив вместе со смежниками решить техническую проблему высадки человека на Луну, не привязываясь к жестким срокам? Конечно, могли. Мишин, несомненно, выдающийся конструктор, и его вклад в развитие ракетной и космической техники значителен. С именем Василия Павловича связана существенная доля успехов космонавтики и ракетостроения. Он хорошо зарекомендовал себя, работая первым заместителем С.П. Королева. Многие и многие оригинальные проектные и конструкторские решения внесены Мишиным в разработанные ОКБ-1 С.П. Королева ракеты и космические системы. Василий Павлович самостоятельно продолжил и закончил разработку космического корабля “Союз” и возглавил работы по созданию долговременной орбитальной станции типа “Салют” — уникальной космической системы, обеспечившей космонавтам возможность неограниченное время работать на орбите Земли в интересах науки и народного хозяйства. Этим Мишин практически открыл широкую дорогу пилотируемой околоземной космонавтике.
Но что же обрекло на неудачу ЦКБЭМ? Ответ может быть лишь один. Недостаточный объем наземной отработки комплекса и его двигателей, спровоцированный в определенном смысле краткостью сроков осуществления экспедиции, недостаточностью материального и производственного обеспечения работ, а также приверженностью к нерациональной методологии отработки надежности изделий при их летных испытаниях. Это привело к частым и крупным авариям, значительной затяжке сроков отработки комплекса и, как следствие, к потере целевого назначения лунной экспедиции. Отрицательные последствия вызвало и желание разработчика угодить начальству минимизацией запрашиваемых средств на экспедицию, что создавало у руководства иллюзию простоты решения проблемы.
Вместо того чтобы с самого начала показать грандиозность задачи, весь объем потребных затрат, не боясь, что правительство может не пойти на создание лунного экспедиционного комплекса, разработчики осторожно и постепенно приоткрывали карты своих настоящих потребностей, затягивая кардинальное решение проблемы. В этом, по моему мнению, состояла главная ошибка Мишина, осложненная внешними трудностями. Сейчас трудно определить, кто больше повинен в том, что мы не слетали на Луну. Государственное руководство, поставившее (по своему незнанию) нереальную задачу, или главный конструктор Мишин, согласившийся ее исполнять без необходимого обеспечения и в фантастические сроки за счет сокращения требующейся обстоятельной наземной отработки. Скорее всего, в равной степени виноваты обе стороны. Но результат получился естественным.
Беспросветно низкая надежность нашего комплекса и критическая затяжка сроков его отработки, с одной стороны. Высадки американских астронавтов на Луну в этот период времени, с другой. В результате политическая и научная ценность отечественной лунной экспедиции была полностью утрачена.
Носитель Н-1 по своей стартовой массе был на порядок больше замечательного носителя “Восток”. Учитывая уникальность комплекса Н1-Л3 и сложность решаемой им задачи, при создании комплекса разработчики заложили предельно возможные удельные массовые и энергетические характеристики всех его элементов. Поэтому отработка аэродинамики, гиперзвукового нагрева, нагрузок, динамики, конструкционных материалов и технологии их применения, статической и тепловой прочности комплекса представляла собой чрезвычайно сложную техническую проблему для НИИ-88 (ЦНИИмаша). Перечисленные направления экспериментально-теоретических исследований, закрепленные за институтом постановлением правительства, охватывали практически все области, от которых зависела возможность создания комплекса Н1-Л3 — носителя Н1 и лунного корабля Л3 — и совершенство его летно-технических характеристик.
Таким образом, на институт ложилась огромная ответственность за отработку комплекса. Что касается его прочности, то нужно было разработать теоретические методы расчета на прочность больших оболочечных конструкций, подкрепленных продольно-поперечным силовым набором, с очень малым отношением толщины к диаметру; установить допустимые, по возможности минимальные, коэффициенты запаса прочности всех элементов комплекса; выдать необходимые данные для определения допустимых нагрузок на конструкцию и провести подтверждающие ее прочность статические испытания натурных сборок. С указанной целью предстояло испытать 280 натурных объектов в более чем 600 случаях нагружения. При решении указанной проблемы специалисты с первых же шагов столкнулись с существенными трудностями.
Для проведения впервые в нашей практике статических прочностных испытаний таких колоссальных по своим размерам натурных оболочек (диаметром 16 м и высотой 20 м) при требующихся усилиях сжатия, больших 10 000 тс, необходимо было создавать новую лабораторию: большой корпус с мощными силовыми полом и стенами, уникальную оснастку, автоматизированные системы силонагружения конструкции, обработки результатов измерений напряжений и контроля максимальных напряжений в наиболее ответственных местах объекта. Такой контроль был особенно необходим, так как он предохранял испытываемую конструкцию от случайного разрушения в результате простых просчетов или технологических ошибок.
На изготовление новой материальной части требовалось примерно такое же время. Два месяца приходились на прочностные испытания. Следовательно, любая неудача при статических прочностных испытаниях носителя Н1 отбрасывала отработку его конструкции на 12-14 месяцев, что при взятых темпах реализации лунной программы являлось катастрофой. Забегая вперед, отмечу, что принятая методика контроля полностью себя оправдала.
Со строительством новой экспериментальной базы статических испытаний не все шло гладко. Заместитель главного конструктора В.П. Мишин выступал против создания прочностной лаборатории в НИИ-88, ссылаясь на то, что статические испытания оболочек вообще не нужны, так как методы расчета их прочности обладают достаточно высокой точностью, а испытания оболочек-“свидетелей” не обеспечивают безопасности летных образцов. Василию Павловичу даже удалось убедить в этом С.П. Королева, который начал резко выступать против строительства в НИИ-88 лаборатории для отработки прочности комплекса Н1-Л3. Мнение такого авторитетного человека серьезно затормозило начало строительства корпуса статической прочности, поскольку Королев регулярно обращался к начальнику Госплана В.М. Рябикову, настаивая на запрещении строительства этого корпуса в институте, запланированного Госкомитетом оборонной техники.
Созданная в установленные сроки экспериментальная прочностная база была, действительно, уникальной. На силовом железобетонном полу в большом лабораторном зале были смонтированы два мощных стальных диска в виде планшайб диаметром 18,5 и 12 метров. На них могли собираться силовые корпусы первой и второй ступеней носителя Н1. Планшайбы обеспечивали приложение точечных нагрузок до 500 тс на погонный метр (вместо 50 тс, допускаемых обычными силовыми полами). Был создан ряд универсальных опорных колонн, рычагов, тяг, обеспечивающих любую комбинацию усилий, прилагаемых к испытываемому изделию.
Силами института были изготовлены сотни силовозбудителей (гидроцилиндров), рассчитанных на номинальные усилия от 1 до 300 тс. Автоматизированная система многоточечного нагружения объекта обеспечивала возможность приложения к нему сосредоточенных и распределенных нагрузок по 40 независимым каналам. На большом экране центрального пульта управления испытаниями высвечивались величины напряжений в наиболее ответственных точках испытываемого объекта, получаемые в темпе эксперимента в результате обработки на ЭВМ показаний тензометрических датчиков, что позволяло предотвращать незапланированное разрушение изделия.
Необходимые многочисленные испытания были проведены в сжатые сроки, при этом ни одно изделие не было разрушено преждевременно. Серьезных промахов проектантов в части достижения прочности носителя было обнаружено множество, и, чтобы устранить их, конструкция дорабатывалась. Когда на общей схеме носителя красным карандашом были показаны места его доработки по результатам статических испытаний, то перед нами предстала весьма пестрая и яркая картина, изумившая даже С. А. Афанасьева. Вот некоторые наиболее характерные из проведенных мероприятий.
Испытания подмоторной рамы второй ступени, проведенные в НИИ-88 перед ее огневыми испытаниями в Загорске, выявили ошибку в конструкции рамы — забыли замкнуть тонкостенный силовой контур: рама выдержала только 60% эксплуатационной нагрузки. Если бы прочностные испытания не были своевременно проведены, то запланированные огневые испытания второй ступени неминуемо завершились бы крупной аварией.
Характерный пример технологической ошибки — сварка шаровых баков из лепестков сплава АМгб. Сварка баков из-за их нетранспортабельности проводилась на полигоне Байконур по методу, предложенному институтом Б.Е. Патона. При контрольном заполнении водой самый большой шаровой бак лопнул и вырвавшиеся 1 500 тонн воды устроили настоящий водопад, от которого два человека попали в больницу с серьезными травмами. Оказалось, что сварка была выполнена без учета рекомендаций НИИ-88: проводить аргонно-дуговую сварку баллонов с защитой свариваемого шва от сквозняков. Украинские специалисты не имели опыта работы со сплавом АМгб и указанную защиту не предусмотрели. Они также не обеспечили точную стыковку лепестков, чем был сильно ослаблен сварной шов. Правда, здесь виноваты не теория и расчеты, а простые конструкторские и технологические ошибки, вплоть до использования болтов из нерасчетного (более слабого) материала.
Относительно условий старта Н1 в ходе лабораторных экспериментальных исследований был выявлен нового вида автоколебательный процесс с кольцевой компоновкой струй, приводящий к мощным дискретным колебаниям в струе двигательной установки носителя Н1 (состоящей из 30 двигателей с тягой по 150 тс) при взаимодействии ее с тюбинговым кольцом стартового сооружения. Это стало серьезной проблемой для разработчика. Ему необходимо было точно знать амплитуду дискретных колебаний, их частоту и время действия. По данным НИИ-88, полученным с использованием малых моделей (масштаб 1:72 и 1:10), нагрузки от этих колебаний на днище первой ступени носителя, оказавшиеся более чем значительными, определялись недостаточно надежно.
После многих экспериментов, сопоставления данных, их анализа и пересчета на натуру главному конструктору В.П. Мишину институтом ответственно были выданы такие серьезные цифры: амплитуда колебаний дискретной составляющей — 165 дБ (плюс — минус 2 дБ), частота -18 Гц, время их появления соответствует подъему носителя в диапазоне от 7,5 до 13.5 м над стартовым сооружением. При этом очень важно знать точно значение амплитуды колебаний. Если при 165 дБ переменные усилия, приходящиеся на донную защиту первой ступени от дискретных колебаний, достигали 72 тс, то лишние 3 дБ давали дополнительное увеличение переменной нагрузки на 33 тс.
С целью уменьшения и стабилизации дискретных колебаний струи двигателей носителя Н1 при взаимодействии со стартовым сооружением ЦНИИмаш предложил специальное устройство (решетку), устанавливаемое на его тюбинговое кольцо. Такая решетка перекрывала только пространство под шестью центральными двигателями. Испытания этой решетки, проведенные институтом на моделях, показали, что она немного уменьшает амплитуду дискретных колебаний в струе, но самое главное, снимает неопределенность максимального значения амплитуды дискретных колебаний и времени их появления в зависимости от степени загромождения тюбингового кольца стартового сооружения различной обвязкой, трубопроводами и другими элементами. ЦКБЭМ согласилось с установкой такой решетки. Решетка была изготовлена КБОМ В.П. Бармина к третьему пуску носителя Н1.
Первые два проходили без гасящей решетки. При первом пуске дискретные колебания проявлялись слабо, так как был разрыв в периметре сплошного кольца двигателей из-за выключения системой “Корд” двух двигателей, размещенных по диаметру кольца. В процессе второго из-за отключения уже двух пар двигателей, расположенных по диаметру, дискретные колебания струи не возникали совсем. Снижение их амплитуды при отключении пары двигателей было подтверждено результатами испытаний на моделях.
Успокоенное такими результатами, получив от НИИТП новые данные о максимальной величине амплитуды дискретных колебаний — не более 164 дБ, ЦКБЭМ вышло с предложением не ставить на третий пуск комплекса Н1-Л3 указанной решетки, чтобы не искушать судьбу. Я тогда был в больнице, а аэродинамики были вынуждены согласиться с предложением заказчика — ЦКБЭМ, не отдавая себе отчета в том, что это несколько ухудшает условия старта и ставит нас, как инициаторов установки решетки, в двусмысленное положение. Когда я через месяц возвратился из больницы и узнал о таком решении, то немедленно высказал своим аэродинамикам претензии и предсказал, какое продолжение истории последует из-за их соглашательской и беспринципной позиции.
Действительно, через некоторое время на коллегию был специально вынесен вопрос “о низком методическом руководстве ЦНИИмаша в исследовании аэродинамики носителя Н1”. В проекте решения коллегии освобождался от должности руководитель отделения аэродинамики Ю.А. Демьянов, а директору объявлялся выговор. Я был обижен и возмущен такой жесткой и несправедливой оценкой действий аэродинамиков института. ЦНИИмаш, не получив поддержки в создании необходимой экспериментальной установки для обстоятельного исследования пульсаций в кормовой части носителя и проявив творческую изворотливость, решил, тем не менее, проблему ослабления дискретных колебаний и, по моему мнению, квалифицированно и неплохо. Я понимал, что причина такого приговора — мое участие в “споре века”.
Третий и четвертый пуски лунного комплекса Н1-Л3 были в самом начале активного участка траектории штатными или, как говорят, нормальными. Работали все двигатели первой ступени, и разрывов в периметре огненного кольца не было. Дискретные колебания реализовались в полном объеме. Замеренные их амплитуды в обоих случаях были равны 165 дБ, т.е. точно соответствовали выданным ЦНИИмашем исходным данным. Совпали также частоты дискретных колебаний и время их появления. Это было полное торжество наших аэродинамических данных. Однако носитель Н1 в ходе третьего пуска начал медленно вращаться вокруг продольной оси, и маломощные двигатели стабилизации носителя по крену не справились с появившимся возмущением. Когда угол поворота достиг 12°, сработала система защиты и выключила все двигатели: носитель упал и взорвался. Хотя маломощность двигателей по каналу крена и раньше вызывала некоторое недоумение, но этому находили объяснение в осесимметричности носителя и отсутствии кажущихся его возмущений по крену. Последние за счет перекоса осей двигателей получались небольшими, так как были заданы жесткие допуски перекосов и складывались они как случайные величины — статистически. Но причины аварии начали искать, как всегда, в чужом огороде.
Обратили внимание на небольшую аэродинамическую несимметричность по крену за счет выступающих около сопел двигателей патрубков сброса отработанного газа из турбонасосного агрегата двигателя. НИИТП выдвинул довольно логичную гипотезу, что причиной возмущения является аэродинамический момент, который появляется из-за несимметричного обтекания выступающих сопел двигателей эжектируемым в задонную часть носителя потоком воздуха. Своими экспресс-продувками модели сектора днища с одним двигателем специалисты НИИТП подтвердил свою гипотезу.
ЦНИИмаш сначала с доверием отнесся к такому объяснению, но провел свои экспериментальные исследования. У нас также появлялся аэродинамический момент, однако он был невелик и иногда имел противоположное направление. Даже с исключением патрубков при симметричном обтекании сопел двигателей эжектируемым потоком у нас реализовался аэродинамический момент разных знаков примерно с равной вероятностью.
Аварийная комиссия (председатель — Д.Ф. Устинов, я — секретарь), назначенная для расследования трагического несчастного случая, установила, что его причина — в недоработанности парашютной системы корабля “Союз”. В КК “Союз” по сравнению с кораблями “Восток” и “Восход” был изменен парашютный карман: несколько уменьшен его объем и снижена конусность. В результате этого и некоторого “разбухания” основного капронового парашюта при длительном его нахождении в кармане то усилие в 1,4 тс, которое создает тормозной парашют для вытягивания основного после расчековки, оказалось недостаточным: в итоге основной парашют так и остался в кармане корабля. Приземление произошло только на тормозном парашюте со скоростью 50 м/с вместо 7 м/с.
Этот дефект не был обнаружен по роковой случайности при втором испытательном пуске корабля “Союз” из-за его разгерметизации, которая выгнула внутреннюю стенку парашютного кармана внутрь, облегчив выход основного парашюта. Таким образом, один дефект устранил другой. Корабль “Союз” доработали. Увеличили объем парашютного кармана, конусность стенок и ввели внутреннюю его шлифовку. Добились еще ряда незначительных улучшений корабля и 27.10.1967 г. вывели его на орбиту в беспилотном варианте как “Космос-186”, а через сутки запустили другой беспилотный КК “Союз”, получивший название “Космос-188”, и провели их автоматическую стыковку в ходе орбитального полета.
При отработке программы совместного полета кораблей “Союз” и “Аполлон” американцы открыто выражали нам свое недоверие в надежности работы наших космических объектов и систем и высказывали опасения, что это представляет серьезную угрозу безопасности их астронавтов при стыковке и совместном полете кораблей. Такое мнение широко подавалось и в их печати. На этом основании американская сторона потребовала от нас выдать им все характеристики радиотехнических систем корабля “Союз” (частоты, мощности, характер излучения) и заставила провести наземные натурные испытания кораблей “Союз” и “Аполлон” на электромагнитную совместимость. — Вы своими радиотехническими и электрическими системами подорвете нам все пиротехнические средства корабля “Аполлон”, — мотивировали американцы свое категорическое требование. В принципе они были правы, и мы сделали все, что те просили. Необходимые испытания были проведены.
Американцы запросили также акты-заключения о причинах аварий кораблей “Союз-1” и ”Союз-2”, приведших к гибели космонавтов В.М. Комарова, Г.Т. Добровольского, В.И. Волкова и В.И. Пацаева, и принятых мерах по устранению указанных причин. Пришлось срочно рассекречивать соответствующие заключения и передавать их нашим коллегам. После обстоятельного изучения переданных материалов они заявили, что причины определены правильно и проведенные доработки корабля “Союз” достаточны.
Модифицированный корабль “Союз” для стыковки с КК “Аполлон” был испытан в автономном полете. Испытания кончились неудачно. “Союз” при работе системы ориентации потерял устойчивость на орбите: на нем была неправильно установлена мишень для стыковки ручным способом корабля “Аполлон” с нашим, и мишень попала в пространство сильно расширяющейся струи одного из двигателей ориентации. В результате появился возмущающий момент, не компенсируемый системой ориентации. В ЦНИИмаше на вакуумной установке У-22М была определена причина потери устойчивости и выбрано правильное местоположение мишени на корпусе корабля “Союз”.
В отличие от нашей практики подготовки к космическим пилотируемым полетам предстоящие действия на всех этапах выполнения советско-американской программы были расписаны по минутам на два года вперед. Мы готовились к этим датам с особой ответственностью. Какой-либо перенос сроков считался недопустимым, так как это наносило серьезный ущерб престижу отечественной космонавтики. Мы не хотели услышать: “С ними нельзя иметь дела при выполнении больших и ответственных программ”. И вот настало 15 июня 1975 года, когда первым в 15 часов 20 минут по московскому времени должен был стартовать советский космический корабль “Союз-19”, пилотируемый космонавтами А.А. Леоновым и В.Н. Кубасовым. Американский корабль “Аполлон” с тремя астронавтами: Т. Стаффордом, В. Брандтом, Д. Слейтоном, — должен был стартовать 16 июля в 22 часа 55 минут (время московское). В главном зале ЦУПа ЦНИИмаша собралась важная и ранее не совместимая публика. Слева в ложе сидели представители американской стороны: посол с супругой, работники посольства и именитые гости из США, частью с женами. В центре зала, на престижных местах, где обычно размещалась госкомиссия, расположились руководители ЦК КПСС, ВПК, основных министерств. Сзади разместились многочисленная рать заместителей главных конструкторов (сами главные находились на Байконуре), разработчики отдельных систем корабля и носителя, ранее не допускавшиеся на встречу с иностранцами, а также космонавты.
25 июля мы стали ждать посадки на воду американского корабля ''Аполлон”, которая намечалась близ Гавайских островов на 00 часов 18 минут по московскому времени. В телевизионном кадре — поверхность Тихого океана. Вдалеке стоит громада плавучего вертолетоносца. Даются кадры части неба, где должен появиться спускаемый аппарат корабля “Аполлон”. Мы видим спуск СА на трехкупольном парашюте, удар о воду с фонтанами брызг и медленное покачивание на поверхности океана. С другого вертолета к кораблю прыгают в воду три аквалангиста в черных гидрокостюмах, надувают около него прорезиненный плотик, на который должны выйти американские астронавты. Некоторые аквалангисты влезают в боковой люк спускаемого аппарата корабля “Аполлон”.
А дальше происходит непонятное. Астронавты не выходят на плотик, над которым завис другой вертолет с корзинкой на тросе для их подъема на борт. Протекают многие, не объяснимые для нас, минуты ожидания. Затем нам показывают вертолетоносец с белым носовым буруном, направляющийся к месту приводнения американского спускаемого аппарата. Судно подходит, СА поднимают крюком на свою палубу. Из аппарата медленно вылезают астронавты, им помогают. У астронавтов вид тяжело больных людей. Им тут же подставляют стулья. Астронавты садятся, склоняют головы на сложенные руки и молятся в связи со счастливым возвращением. На этом телевизионная трансляция прекращается. Передача о посадке заняла чуть больше часа времени.
Вскоре выяснилось, что приводнение астронавтов чуть было не закончилось трагически. Они открыли клапан сообщения полости спускаемого аппарата с атмосферой слишком рано, еще при работе двигателей ориентации. Поэтому внутрь СА попали пары тетроксида, и экипаж начал задыхаться. Хорошо еще Т. Стаффорд быстро сориентировался, надел себе и товарищам кислородные маски и включил кислород. Надо же, у американцев и кислородные маски были предусмотрены! Даже кратковременное вдыхание окислов азота приводит не только к временному удушью и ухудшению самочувствия, но и к последующему отеку легких, что грозит летальным исходом даже через сутки — двое. В связи с этим астронавтов госпитализировали, приняли необходимые меры и держали под наблюдением докторов две недели. К счастью, все обошлось благополучно. В американской прессе появились серьезные упреки в адрес “космического” руководства.
Работы, связанные с ракетно-космическим комплексом Н1-Л3 продолжались с 1963 по 1979 гг. За этот период были спроектированы 8 полных высокоточных КПМ в масштабе 1:10 и одна модель блока В с кораблем в масштабе 1:5. Две последних модели являются наиболее сложными и совершенными изо всех, когда-либо применявшихся в отечественной и зарубежной практике. Также была спроектирована одна аэродинамическая модель в масштабе 1:10 для ее продувок в большой аэродинамической трубе в ЦАГИ.
На начальных этапах теоретического исследования динамических свойств упругого корпуса носителя Н1 топливные баки учитывались как жестко скрепленные с ним абсолютно жесткие массы. Однако динамические испытания уже первой КПМ показали, что как при поперечных, так и при продольных колебаниях топливные баки могут перемещаться относительно корпуса, соответственно, в поперечном или продольном направлениях, и в связи с этим потребовалось при теоретическом определении динамических характеристик упругих колебаний РН ввести в расчетную схему упругую подвеску баков к корпусу.
С помощью экспериментальных исследований с использованием КПМ было установлено, что, несмотря на значительное разнесение частот колебаний жидкости и сферических топливных баков на упругой подвеске, необходимо принимать во внимание влияние подвижности жидкости в баке на величину его эквивалентной массы, по которой согласно экспериментальной частоте колебаний бака на подвеске вычислялась жесткость последней. С применением конструктивно подобных моделей проводилась также проверка обоснованности различных версий причин аварийных пусков изделий, в том числе и гипотезы о газодинамическом моменте.
Работы над ракетно-космической системой "Энергия"-"Буран" начались в 1973 г.: были спроектированы и изготовлены 4 модели — две методические и две КПМ в масштабах 1:10 и 1:5, соответственно. Самым существенным результатом экспериментальных исследований динамических свойств МКТС "Энергия"-"Буран" было выявление на КПМ в масштабе 1:5, задолго до изготовления первого натурного образца, значительного влияния люфтов в соединениях нижнего пояса межблочных связей на низшие частоты упругих колебаний конструкции.
Своевременно выданные рекомендации позволили оперативно доработать эти узлы и обеспечить необходимое разнесение низших частот колебаний жидкого топлива в баках и частот упругих колебаний корпуса, что исключало принципиальные трудности при работе уже спроектированной системы управления. Летно-конструкторские испытания подтвердили правильность указанных рекомендаций и проведенных доработок (Г.Н. Микишев, В.П. Шмаков).
Большую роль отдел динамики сыграл при изучении и предотвращении неустойчивых продольных колебаний корпусов тяжелых носителей - так называемого явления РОGО, связанного со сложным динамическим взаимодействием целого ряда подсистем. Оперативно решить указанную проблему удалось с помощью динамических гасителей колебаний ракеты, установленных на хвостовом отсеке её первой ступени.
Следующим значительным куском работы института, а значит, и его директора, был проект многоразовой космической транспортной системы "Энергия"-"Буран". До выхода директивного решения по поводу этого комплекса, да и после того в идеологических подразделениях института шли принципиальные дебаты. Нужна ли нам многоразовая система, и какова должна быть ее размерность?
Группа сотрудников во главе с В.М. Суриковым полагала, что принятая размерность комплекса "Энергия"-"Буран" избыточна. Загрузить систему в каждом полете будет проблематично, значит, эксплуатация ее будет убыточной даже в сравнении с одноразовыми ракетами-носителями, доставляющими груз на орбиту, и со спускаемыми аппаратами, увозящими груз с нее. Поэтому долгой жизни у системы не будет. Юрий Александрович: "Тогда мы должны убедительно объяснить, зачем американцы делают многоразовую систему".
Суриков, хорошо игравший шахматные блиц-партии, быстро отвечал: "Она и для американцев будет убыточной в эксплуатации, но они преследуют другие цели — загрузить производство, дать новый толчок научно-техническому прогрессу, втянуть нас в аналогичную дорогостоящую работу"
Видно было, что по-крупному Юрий Александрович был согласен с В.М. Суриковым и его коллегами, но не хотел вступать в противоречие с высшими руководителями. Те уже приняли решение разрабатывать комплекс "Энергия"— "Буран", чтобы лишить американцев возможного одностороннего преимущества перед нами. В то время в США успешно и вовсю работали над системой "Спейс шаттл". Осторожный В.С. Авдуевский пресекал все разговоры-сомнения по поводу целесообразности создания такого комплекса, и все отчеты, содержавшие "антибурановские", альтернативные, предложения, мы от него скрывали. Юрий Александрович, тем не менее, живо интересовался нашими проработками малоразмерного многоразового корабля, который предполагалось выводить на околоземную орбиту носителем УР-500К. Мозжорин легко согласился встретиться с моим аспирантом А.З. Помпушко, подготовившим кандидатскую диссертацию по данной теме.
После этого Юрий Александрович еще не раз интересовался, почему мы считаем, что "Буран" будет недогруженным. Тогда мы показали статистику за прошлые годы в виде графика роста массы научной и другой целевой аппаратуры и оборудования, которые устанавливались на борту всех советских спутников, лунников и межпланетных аппаратов, ранее запущенных в космос. Даже с учетом сохранения темпов ежегодного возрастания общей массы бортового снаряжения получалось, что мы будем в состоянии производить необходимое его количество только в следующем столетии. При этом условно считалось, что обязательно найдутся эквивалентные по массе грузы для возврата их с орбиты на Землю, иначе обратный рейс крупногабаритного многоразового корабля "Буран" будет порожняком.
"Значит, необходимо искать задачи в области обороны", — говорил Юрий Александрович. Я впервые видел Мозжорина несколько растерянным, хотя пессимистом он никогда не был.
В конце шестидесятых годов при запуске ракетного комплекса главного конструктора М.К. Янгеля произошло разрушение корпуса головной части ракеты, за проектирование и отработку которого отвечала организация академика Ю.Б. Харитона. Для выявления причин случившегося была создана комиссия из представителей двух министерств. Комиссия (работавшая у Ю.Б. Харитона) установила, что причиной разрушения ГЧ явилось допущенное проектировщиками наличие концентратора напряжений в оболочке ее корпуса. Это затем было подтверждено результатами лабораторных испытаний макета корпуса.
Проанализировав данный случай, руководство отделения прочности обратилось к Юрию Александровичу с предложением взять проектирование корпуса головной части и отработку его прочности в наше министерство. С таким предложением директор вышел к министру С.А. Афанасьеву, который одобрил инициативу института. Но для испытаний на прочность подобных конструкций, стойких к воздействию интенсивных внешних короткоимпульсных нагрузок (поражающих факторов ядерного взрыва), была необходима специализированная экспериментальная база. И это понятно, учитывая то, что величина и длительность таких нагрузок изменяются в очень широком диапазоне, а следовательно, эффект их воздействия может быть правильно оценен только экспериментальным путем.
Требующаяся экспериментальная база была создана за весьма короткие сроки: в ЦНИИмаше был построен корпус динамических испытаний, равного которому нет в нашей стране. Этот корпус включает в себя лабораторный зал площадью 42 х 24 м2, три взрывные камеры (большую, среднюю и малую) и зал баллистических установок.
Взрывные камеры, являющиеся основным элементом экспериментальной базы ударной прочности, представляют собой железобетонные конструкции, стены которых имеют цилиндрическую форму, а потолки — полусферическую. Диаметр наибольшей из них составляет 18 м, высота -16 м, толщина стены — 1,2 м; ударная нагрузка, воздействующая на объект испытаний, моделируется путем подрыва заряда взрывчатого вещества массой до 10 кг. Баллистические установки служат для определения откольной прочности и ударной сжимаемости конструкционных материалов, а также для отработки стойкости экранной защиты космических аппаратов к воздействию осколков космического мусора.
Первое производственное задание от Ю.А. Мозжорина я, будучи руководителем группы систем управления в НИИ-88, получил в начале 1961 года. Перед группой (порядка 20 человек) специалистов разных направлений Юрий Александрович поставил задачу подготовить рекомендации и пожелания в связи с предстоящим первым полетом человека в космос. Мозжорин особо обратил наше внимание на существенное различие проблем, решаемых при подготовке пилотируемых полетов и беспилотных запусков. Это, прежде всего, обеспечение приемлемых для человека условий не только в штатном, но и при нештатном режиме полета на всей его траектории, а также достаточно точные выведение пилотируемого аппарата на орбиту и его посадка с поддержанием оперативной связи с кораблем и наблюдением за ним.
Нам была предоставлена подборка печатных материалов по возможному влиянию факторов космического полета на человека, а также по существующим представлениям о реализации такого полета. Была и переводная литература, в частности, по проекту "Меркурий", целью которого был запуск американского пилотируемого аппарата с помощью межконтинентальной баллистической ракеты "Атлас", для чего вместо ее головной части устанавливался специальный контейнер. Исследования, связанные с этим проектом, в США начались еще до того, как сам он был официально одобрен. Как обычно, в те времена нашей национальной задачей было опередить США, но при этом обеспечить надежность реализации отечественного проекта.
Упомянутые материалы были подобраны редколлегией реферативного бюллетеня "Ракетная и космическая техника" под руководством Ю.Д. Гольдовского. Организации работы по подготовке выпусков такого бюллетеня Юрий Александрович всегда уделял большое внимание, что очень помогало при сравнении достижений советского ракетостроения и космонавтики с мировым уровнем. Представленные материалы были достаточно информативны в отношении анализа влияния механических перегрузок на человека, в частности, содержали сведения о проводившихся в фашистской Германии опытах над советскими военнопленными на центрифугах и о допустимых уровнях перегрузок, действовавших на летчиков при их катапультировании. Два наших летчика подверглись перегрузкам до величины в 22g и практически сразу после этого умерли. Немцы получили достаточно полную картину влияния перегрузок на пилота: по мере их возрастания увеличивается инерциальность движения рук и ног; при перегрузках, больших 6g, происходит ухудшение периферийного зрения, а превышающих 9g — ощущаются боли в области грудной клетки. В целом, как следовало из анализа, допустимы кратковременные перегрузки до 12g. Информации о влиянии невесомости на человека было существенно меньше.
Основная причина нашего отставания по точности стрельбы была в том, что благодаря высокому уровню развития радиоэлектроники в США раньше начали применять на МБР бортовые цифровые вычислительные машины. С помощью БЦВМ удается практически исключить вычислительные погрешности в решении на борту навигационной задачи, а также, что особенно важно, учесть и компенсировать в полете ошибки приборов, выявленные перед стартом при их калибровке. Понимая это, головной институт под руководством Мозжорина готовил предложения по внедрению БЦВМ на отечественных МБР.
Проведенные в НИИ-88 исследования по определению облика БЦВМ показали, что на основе перспективных разработок отечественной радиоэлектронной промышленности можно создать бортовые цифровые машины с приемлемыми для их размещения на ракете габаритами. Однако для доказательства возможности перехода от аналоговых (без БЦВМ) систем управления к цифровым (с БЦВМ) этого было мало. Нужно было разработать алгоритмы управления бортовой вычислительной машиной и показать, что динамика ракет при ее применении будет приемлемой.
С указанной целью при активной поддержке Ю.А. Мозжорина в НИИ-88 был создан первый в отрасли аналогово-цифровой комплекс. Его аналоговая часть (на основе отечественной моделирующей машины "Электрон") позволяла моделировать движение ракеты, а цифровая (на основе отечественной универсальной цифровой вычислительной машины М-20) — реализовывать различные алгоритмы управления ею. Таким образом, с помощью АЦК определялись параметры управляемого движения ракеты при использовании алгоритмов, предназначенных для работы БЦВМ.
Следует отметить, что использование бортовых вычислительных машин в рамках систем управления таит в себе не только преимущества. Так, СУ с БЦВМ существенно сложнее (за счет большей интеграции ее элементов), что приводит к серьезному увеличению сроков разработки такой системы и, следовательно, ее стоимости в сравнении с аналоговой.
Внедрение БЦВМ позволило существенно повысить эффективность отечественного ракетного оружия не только за счет повышения точности стрельбы. Так, удалось, и к удивлению американцев очень быстро, реализовать выведение одной ракетой нескольких боеголовок, наведенных на различные цели.