Навигация:
Аэродром Менгон в Амурском районе
6-й бомбардировочный авиаполк получает пополнение и переучивается на Ту-2
Умение держать строй
Разлом фюзеляжа спарки Ту-2
Общение с Туполевым по недостаткам Ту-2
Доработка Ту-2
Удивительные случаи
Ошибка с уборкой шасси
... в самолетах ДБ-3 и Ил-4, на которых мы с Иваном до этого летали, мое рабочее место штурмана располагалось в носовой части фюзеляжа, в ажурно выполненной из деревянных или дюралевых реек хрупкой кабине, остекленной полумиллиметровым плексигласом.?
Вот в Менгоне наш самолет, испытанный еще в 1937 году самим Владимиром Коккинаки, ранее списанный и стоявший не один год на ложном аэродроме — на них заканчивалась судьба отлетавших свое самолетов в предвоенные годы, — имел как раз деревянную кабину, отделенную от кабины летчика перегородкой. Самолетное переговорное устройство — СПУ, почему-то часто отказывало, поэтому связь между летчиком, штурманом и стрелком-радистом в основном осуществлялась через световую сигнализацию. Имелось такое светофорное устройство на тех самолетах — зеленая, желтая и красная лампочки с кнопками соответствующих цветов в каждой кабине. Приказом по полку был установлен и твердо нами усвоен единый порядок сигналов: зажигалась красная лампочка — разворот влево, зеленая — вправо, желтая — прямо, так держать; красная и желтая — набор высоты, зеленая и желтая — снижение, частое мигание всеми тремя лампочками — приказ покинуть самолет… Ну и другие сигналы были.
Вот такая сложная и не совсем удобная связь существовала между членами экипажа на тех самолетах. Была еще так называемая пневмопочта, которая позволяла записками, помещенными в пластмассовые цилиндрические футлярчики, обмениваться между кабинами самолета. Но этот вид связи требовал много времени, был ненадежен и практически экипажем не использовался. В крайних случаях, когда у штурмана возникала необходимость срочно передать летчику важные данные, например, курс, скорость, высоту, требуемые для полета, то ему эти данные приходилось крупно изображать на лимбе ветрочета, либо на плексигласе штурманского планшета и, открыв верхнюю дверку кабины — астролюк — высунуть ветрочет или планшет наружу перед козырьком кабины летчика, чтобы тот смог прочитать написанное.?
…Наш менгонский ДБ-3 имел неприятную особенность: на какие бы держатели ни подвешивались бомбы, какой бы порядок ни устанавливался на электросбрасывателе для их сброса, как бы ни прозванивалась электропроводка системы сбрасывания бомб перед полетом, хотел этого экипаж или не хотел, в воздухе бомбы всегда сбрасывались одновременно, залпом…
Наш экипаж был направлен в 6-й бомбардировочный авиационный полк, базирующийся на полевом аэродроме около заштатного, привольно раскинувшегося среди калужских лугов и лесов, городка Мосальска.
Весной 1944 года наш полк переучивался на новейшую для того времени авиационную технику — самолеты Ту-2 — на одном из подмосковных аэродромов, возле местечка Малино, предназначенных для этой цели.
... полку передали самолеты, построенные на средства трудящихся Киевского района столицы; представители этого района обходили ровный строй 32-х самолетов Ту-2 и торжественно вручали каждому командиру экипажа, выстроившегося у своего самолета, дарственный формуляр на него. Вручили такой формуляр на самолет Ту-2 № 5 и нашему Ивану. В этот же день на фюзеляжах каждого самолета в полку, в разрыве красной, обрамленной белой каймой, молнии появилось, тоже красно-белого цвета, знаменательное слово «МОСКВА», а ниже и мельче — «от трудящихся Киевского района»
Это ведь только непосвященному наблюдателю с земли кажется, что полет строя самолетов красив и прост, что для летчика выполнение такого полета большой сложности не представляет: встань на свое место в строю, установи общий для всех самолетов режим полета и спокойно его выдерживай. На самом деле в полете строем, особенно большой группой, летчикам приходится непрерывно маневрировать скоростью, курсом, высотой. Тут каждый — и ведущие, и ведомые — обязаны помнить, каково летящим позади и по сторонам экипажам. Помнить и точно выдерживать свое место в боевом порядке.?
В воздухе самолет очень инертен, любой его маневр сопровождается последействием и, как правило, должен выполняться с опережением. Скажем, если ведомый самолет сближается с ведущим на интервал менее установленного, и летчик, чтобы встать на свое место, отвернет от ведущего в обратную сторону, то его самолет отзовется на изменение положения рулей поворота и элеронов не сразу, какое-то время он будет продолжать опасное сближение с ведущим самолетом. Стало быть, маневр на отворот следует начинать тогда, когда у самолета лишь наметится тенденция к опасному сближению, уловить которую обязан классный летчик. Вот почему умение летчика хорошо держаться в строю требует от него интуитивного предугадывания на несколько ходов вперед возможного изменения обстановки полета, быстрого, почти автоматического выполнения единственно правильного действия, учитывающего это изменение.?
Ведущим, им тоже нелегко: немного увеличишь скорость и вся эскадрилья может «налезть» на впереди идущую девятку сверху; немного уменьшишь — можно отстать на недопустимую дистанцию от впереди идущей девятки и «подлезть» снизу под идущую позади. В обоих случаях, чтобы исправить положение, приходится маневрировать летчикам почти всей группы, чаще всего — скоростью, реже?высотой и совсем редко, только крайним ведомым в звеньях, — курсом.? Вот почему на фронте хороший ведущий ценится на вес золота.?
Практически же никогда, даже при большом мастерстве летчиков и хорошей слетанности эскадрилий и звеньев, не могут самолеты группы идти в строю с абсолютно одинаковыми — километр в километр — скоростями.
Взоры всех, кто бы чем ни занимался, одновременно, как по команде устремились в сторону старта и самолета- спарки на нем, на фоне которой маячила невысокая фигура Болдина.? А там… с Саниным самолетом творилось что-то непонятное: он стал сначала медленно, мелкими рывками, а потом все быстрее и быстрее поднимать нос, в кабине которого, ничего не понимая, крутили головами Саня и Семенов, затем на мгновение замер, клюнул, совсем по-птичьи, приподнятым носом, как бы присел и… все убыстряющимися рывками начал разламываться в том месте, где его хвостовая часть — в начале задней кабины — крепилась к центроплану.?
Синхронно с рывками переламывающегося самолета приседал все ниже и ниже, разводя руки все шире и шире, также рывками, Болдин. Так что, когда нос самолета поднялся градусов под восемьдесят к горизонту, а хвостовая часть в месте перелома коснулась земли, Болдин, с широко раскинутыми в стороны руками, оказался сидящим на траве аэродрома.?
В довольно-таки интересном положении оказались и Саня, и Семенов. Они полулежали на спинках своих сидений, а на уровне Саниной головы, почти в горизонтальной плоскости, продолжали некоторое время вращаться лопасти винтов, хотя самолетные двигатели своевременно были выключены.
На другое утро в расположении полка появился черного цвета легковой ЗИС. Из него неторопливо вылез представительный, среднего роста, одетый в светло-серую толстовку, на которой красовались орденские планки высших правительственных наград, с поблескивающими под лучами утреннего солнца очками в простой круглой оправе, прикрывающие усталые прищуренные глаза, человек. Его сопровождало несколько гражданских и, достаточно высокого ранга, военных лиц. Человек этот был Генеральный конструктор Андрей Николаевич Туполев.
Он внимательно осмотрел место разлома самолета сначала с одной стороны, потом — с другой. Перегнулся через борт лежащей на земле задней кабины — рассмотрел разлом изнутри. Пощупал, покачал фитинговые крепления, соединяющие хвост самолета с центропланом. Провел рукой по краям разлома. Медленно обошел вокруг самолета, постучал по покрышкам, на которых тот был разложен, — амортизируют.
— Просьба у меня к вам, товарищ инженер эскадрильи. Нужно осторожно вырубить несколько фитинговых узлов и завтра же доставить их на известный вам наш завод. Надо будет провести анализ их состояния на рентгеновской установке в заводской лаборатории, займитесь этим, пожалуйста.?
Выслушав заверения Болдина в точном исполнении его приказания — именно так понимал просьбу Генерального конструктора Болдин, — Туполев отошел немного в сторону от спарки, оглядел ее еще раз, задумчиво покачал головой и, обращаясь к окружающим, задал вопрос:? — А где те счастливцы, что в спарке были, когда она разваливалась?? Саня и Семенов чуть ли не бегом поспешили к нему: как же — генерал, да еще и Туполев, которого они не раз видели на заводе, которого, как и все другие, глубоко уважали. На их намерение представиться он, точно так же, как и Дорохову, крепко по-дружески, пристально разглядывая каждого, пожал руки, проговорил свое «спукойно, спукойно» и, еще раз окинув взглядом уныло сложившуюся по центроплану машину с неестественно устремившимися вверх двигателями, сказал:? — Считайте, повезло вам, братцы, что это произошло не при взлете и не при посадке. — Затем, обращаясь ко всем присутствующим, заключил: — Понятно, почему авария произошла. Не выдержали фитинговые соединения — очевидно, ослабли от тряски при частых взлетах и посадках. На соединительные нижние лонжероны надо будет наложить дополнительные жесткости — и все будет в порядке. Через пару дней будете летать и на этой, и на других машинах. Страшного тут ничего нет. Если не считать, — он обернулся к Сане и Семенову, — страха, которого вы натерпелись, когда вдруг нос самолета вверх начал смещаться.
Да и от друзей наших, которые на этом же аэродроме недавно переучивались и уже несколько месяцев воевали на Ту-2, шли к нам лишь лестные отзывы о выдающихся летно-тактических и эксплуатационных качествах этого самолета. Достаточно сказать, что он на одном двигателе мог не только выполнять горизонтальный полет, но и набирать высоту. Это ли не лучшая характеристика самолета! — Ну, добро, спасибо, — удовлетворенно, потеплевшим голосом проговорил Туполев. — Приятно такое слышать. Если вдруг еще какие недостатки выявятся, что там у вас не так вылезет — на бумагу, в пакет и прямо мне. — Он уже было собрался возвращаться к своему ЗИСу, но остановился, услышав чей-то громкий, прерывающийся от волнения голос:? — Товарищ генерал, а вот недоработочка на вашем самолете есть, маленькая недоделочка, а делу мешает!?
Голос принадлежал технику звена Орлову, Туполев повернулся к нему.? — Ведь что получается, — запальчиво продолжал пробиравшийся сквозь сгрудившихся людей Орлов. — Гайки крепления выхлопных патрубков, особенно от цилиндров передней «звезды» двигателей, прямо-таки как назло упрятаны так, что надо быть фокусником каким-то, чтобы отвернуть и завернуть их, когда патрубок меняешь: ключ на гайку почти невозможно наложить, а наложишь, чуть ключ перекосишь — он с гайки срывается. Да и повернуть ключ почти некуда — на два-три градуса, не больше… Вот с раннего утра мучаемся с механиком, чтобы один патрубок заменить.? Туполев с большим вниманием слушал сбивчивые слова Орлова, проникнутые и обидой — такой самолет, такие двигатели, а несчастные гайки доставляют столько неприятностей, и с надеждой — Туполев, он ведь все может… Подумал: волнуется человек, значит, болеет за свое дело, за свой самолет, стремится, чтобы лучше, удобнее было готовить его к полетам. Видно: работяга, из тех, на которых вся авиация держится. Хотя это и не мое дело, двигатель-то швецовский… Но самолет-то мой, туполевский… Надо помочь.?
Склонив совсем по-птичьи голову сначала в одну, затем в другую сторону, оглядел один за другим двигатели спарки. Подошел поближе к одному из них, потрогал, нагнувшись — патрубки почти касались покрышек, на которых размещался переломленный самолет — один, потом другой патрубок. Попросил открыть капот двигателя, внимательно осмотрел место крепления патрубков. Отошел от самолета. Поглядел на Орлова:? — А каким ключом вы гайки отворачиваете?? — Да вот, — встрепенулся тот, доставая из-за спины неказистый, военного времени изготовления торцовый ключ размером на 13 и протягивая его Туполеву: — Вот этим.? Туполев покрутил ключ в руках. Иронически усмехнулся:? — Да-а… Таким ключом только на тракторе гайки заворачивать. А самим вам, — он обернулся к слушающим их диалог людям, — не стыдно таким инструментом работать? Вы ж — умельцы. Неужели не смогли что-то толковое сообразить??
Он помолчал, испытующе переводя взгляд с одного техника на другого — по внешнему виду, одежде, загорелым обветренным лицам, натруженным рукам их легко можно было выделить среди летного состава и различного уровня начальства. Потом продолжил:? — Впрочем, и мы, и специалисты Швецова в этом деле не доработали. Посоветуемся с ними — что-нибудь совместно придумаем. Решим этот вопрос. А что, — после некоторой паузы задал он вопрос, — может быть, еще у кого есть замечания по винтомоторной установке? По самолету, я вижу, замечаний нет.?
Замечание сделал стоящий невдалеке от Туполева на правах «хозяина» спарки Болдин:? — Есть, товарищ генерал. Вот посмотрите, — он указал на то место у края мотогондолы, где при открытых створках капота отчетливо просматривались следы потертости, — двигатель-то крепится к моторной раме на амортизационных резиновых бобышках, почему при его работе на малых оборотах хотя и незначительно, но трясет, а створки его капота задевают мотогондолу. Может ведь, в конце концов, вывести ее из строя.? Туполев мельком взглянул на то место, куда показывал Болдин. Весело улыбнулся:? — Эх, товарищ инженер эскадрильи! Вам бы догадаться тяги створок отрегулировать так, чтобы они не плотно прилегали к мотогондоле, а имели бы двух-трехмиллиметровый зазор. Только и всего.?
Болдин смущенно опустил глаза. На его обветренном лице проступил стеснительный румянец, сливающийся с рыжеватыми прядочками редких волос головы, выбивающимися из-под пилотки, и тоже рыжеватых бровей. В голове крутилось: черт меня дернул глупый вопрос задавать, самому можно было додуматься до того, о чем сказал Туполев.?
Мы знали, что, несмотря на свою эрудицию, громадный опыт в самолетостроении и беспрекословный авторитет, Туполев очень внимательно и терпеливо прислушивался к мнениям, предложениям, замечаниям по недостаткам своих самолетов — чего бы они ни касались и от кого бы они ни исходили. И, если это было дельное мнение, предложение, замечание, — незамедлительно вносил изменения в конструкции узлов и деталей самолета.
... через некоторое время комплект инструмента каждого самолета пополнился специальным заводским ключом под измененной формы гайки крепления выхлопных патрубков двигателей, которыми были заменены старой формы гайки. Сменять патрубки стало гораздо удобнее, легче, быстрее. «Орловский» — так в шутку «окрестили» новый ключ друзья-товарищи Орлова.
…Через день после посещения полка Туполевым, авиазаводская бригада «доводчиков» поставила на нижние соединительные лонжероны поверх обшивки фюзеляжа две симметричные — по обоим бортам всех самолетов полка — небольшие, толщиной в четыре миллиметра, пластинки из дюралевого сплава.?
Все последующие, в том числе и послевоенные, серии самолетов Ту-2 поступали в части с пластинками-жесткостями на обоих бортах фюзеляжей ...
У майора Салова, который, по твердому убеждению большинства наших однополчан, только по недоразумению не удостоен звания Героя, — человек ведь совершил 432 боевых вылета, водил в бой полковые девятки на Кенигсберг и Берлин, — вторым днем рождения был серый сентябрьский 1941 года день, когда техник его самолета, после боевого вылета, извлек из бензобака саловского Р-5 неразорвавшийся вражеский снаряд скорострельной зенитной пушки «эрликон». Взорвись он — тот боевой вылет для Салова мог бы быть последним. Это «вещественное доказательство» своего военного счастья Салов хранит до сих пор.?
У дороховского воздушного стрелка-радиста, который, как правило, летал и с Саловым, Климаса Геннадия, вторым днем рождения было 21 декабря 1944 года. Тогда, пытаясь насильно вытолкнуть из кабины разваливающегося и стремительно падающего вниз самолета своего растерявшегося и бессмысленно упирающегося воздушного стрелка Назимова, он смог покинуть самолет лишь на высоте примерно около семисот метров, при этом купол его парашюта разорвало. Только чудо могло помочь ему благополучно приземлиться. И чудо произошло. Даже два чуда.?
…При раскрытии парашюта он вначале почувствовал тугой удар взрывной волны, а спустя мгновенье — грохот взрыва бомб и бензобаков с огромной скоростью врезавшегося в землю своего самолета. Взглянув вверх, он увидел лишь половину купола парашюта — вторую оторвало осколками взрыва. Внизу, в какой-то сотне метров — ширящееся озеро полыхающего бензина, в середине которого из горящих остатков самолета фейерверком вырывались струи разноцветных трасс — это рвались запасы патронов к трем «УТБ» и снарядов к двум пушкам… Климас находился как раз над центром этого озера огня и разноцветных трасс. Взрывная волна как бы несколько приподняла его, замедлила скорость его снижения — он же спускался только на половине купола парашюта.? Это — первое чудо.?
К его счастью, у поверхности земли дул сильный порывистый ветер, который «сумел» отнести половину парашюта вместе с его владельцем метров на пятьдесят в сторону от пылающего озера.?
Это — второе чудо.?
Не будь этих двух чудес, Гена Климас погиб бы дважды: разбившись, спускаясь только на половине купола парашюта, и сгорев в пылающих остатках своего самолета. Правда, у земли ему не удалось принять нужное для приземления положение — не хватило времени — и, падая на промерзшую землю, он растянул правую ногу. Но по сравнению с тем, что могло бы случиться, такая травма — сущий пустяк.?
Для экипажа Коли Зинакова, на самолете которого тогда, 19 марта, мы перелетели из Лабиау в Шяуляй, вторым днем рождения было 7 апреля 1945 года, когда, во время боевого вылета на бомбардировку Кенигсберга, он сумел свою подбитую и охваченную огнем «семерку» посадить на «пузо» на нашей территории вблизи линии фронта. Только-только вместе со штурманом Иваном Пермяковым успели они вытащить из перекошенной и искореженной при ударе о землю второй кабины своих тяжело раненных боевых товарищей, как самолет взорвался.?
Посади Коля свою «семерку» чуть позже, опоздай он вместе со штурманом с вызволением своих боевых друзей из пылающего самолета на несколько секунд — едва ли кто-нибудь из зинаковского экипажа был бы жив.
Молодых летчиков проверяли в технике пилотирования — в районе аэродрома иногда можно было выполнять отдельные полеты одиночными самолетами. Многие из нас, наблюдая за этими полетами, думали: а ведь можно было бы на боевые задания ходить и одиночными самолетами, и при низкой облачности. И подтверждение этому было: прилет из Шяуляя на малой высоте, под самыми облаками экипажа Володи Зайцева, чей самолет после небольшой, по вине штурмана, аварии, ремонтировался силами самого же экипажа, почему и задержался с перелетом.?
А авария произошла так. На рулении после выполнения боевого задания, желая подзарядить гидроаккумулятор, для чего требовалось поставить тумблер управления бомболюками вверх, в положение «закрыто», Володин штурман — Саша Васильев — поставил вверх, — в положение «убраны» рядом расположенный тумблер управления шасси. Заметив ошибку штурмана, Володя моментально было перевел тумблер вниз, в положение «выпущены», но… было поздно: левая нога шасси сложилась, и самолет, накренившись на левую плоскость, прочертил ею по земле замысловатую кривую, повредив консоль.