Ссылка на полный текст: The Human Factor_ Inside the CIA's Dysfunctional Intelligence Culture - Ishmael Jones - Google Книги
Навигация:
Поиск информатора среди учёных для сбора сведений о ядерном оружии
Проверка на полиграфе
Обучение сотрудника ЦРУ
Изучение опыта работы против СССР
Изучение опыта работы против Кубы
«Худший шпион в мире»
Напряженность между агентами ФБР и сотрудниками ЦРУ
Поведение на допросе
Контрнаблюдение
Сумки с наличными от Airbus и Boeing
«Погоня за Канси» как причина чтобы не заниматься основной разведывательной работой
Командировка в Белоруссию
Командировка в Москву
Командировка в Киев
Командировка в Санкт-Петербург
Мошенические колл-центры в Венгрии
ЦРУшные сплетни
Кен Алибек (Канатжан Байзакович Алибеков)
Финансовая отчётность агента ЦРУ
Порнодецимация
После 9/11
Реорганизация ЦРУ
Подготовка для работы в Ираке
Ирак
Зимой 2005 года я сел у Лувра на ветку метро №1 и отправился на запад, выйдя на станции «Порте Майо», и пройдя по подземным переходам на научную конференцию в отеле «Конкорд Лафайет». Утром я увидел объявление о ней в Интернете, и оно выглядело многообещающе. На таких конференциях ученые общаются со своими коллегами, обмениваются идеями, узнают о новейших разработках и продвигают свою карьеру. Другими словами, это будет идеальное место для посещения учеными-оружейниками из государств-изгоев,5 которые могут стать хорошими объектами для агентурной разведки.
Идеальным вариантом был бы объект из Северной Кореи, Ирана, Ливии, России или Китая. Если я не мог четко разглядеть бейджик, то подходил как можно ближе. Не найдя никого особо интересного, я направился к зоне стендовых докладов конференции, где ученые выставляют свои последние работы. Во время вечерних сессий авторы стоят рядом со своими стендами, обсуждают и защищают свои идеи. Я просматривал работы, пока не дошел до одной, принадлежащей одному из ученых-ядерщиков из государства-изгоя — доктору Б. Вернувшись в главный зал, я еще раз внимательно осмотрел бейджики участников в поисках доктора Б. Его нигде не было. На стойке регистрации сказали, что он не смог приехать
Номер телефона доктора Б. был указан в его статье, поэтому я достал свой мобильный и позвонил ему. — Здравствуйте, это доктор Б.? Меня зовут Ишмаэль Джонс, я из компании Acme Software Solutions. Я звоню с конференции в Париже. — Да, я надеялся принять в ней участие, но в последний момент у меня возникли проблемы с расписанием. — Я видел ваш доклад на стенде, и надеялся встретиться с вами здесь. У моей компании возникла техническая проблема с одним из наших продуктов, и, прочитав вашу статью, я понял, что вы могли бы помочь нам с решением. Мы обменялись электронными адресами, а вскоре после этого и письмами. Я пригласил его посетить меня за мой счет, и мы договорились о встрече в Варшаве. Доктор Б. мог стать отличным источником разведывательных сведений, — информации, которая могла бы предотвратить в его стране развитие программы по созданию ядерного оружия.
Профессия ученых — создание оружия массового поражения для использования тиранами — делала их устрашающими, но я знал, что они сидят у телефона, как и все остальные. Им нравилось общаться с людьми, они действительно должны были это делать, если хотели быть в курсе событий в научном сообществе. У большинства из них были родственники в Соединенных Штатах, и все они хотели приехать в Штаты на учебу. Почти все они говорили по-английски и с удовольствием общались с американцами. Что касается меня, то я был всего лишь бизнесменом. Я был на конференции не ради развлечения — я работал, и участники вполне ожидали, что незнакомые люди будут читать их бейджики. Нет причин стесняться этого. Самой большой проблемой будет объяснить в штаб-квартире, как мне удалось организовать встречу в Варшаве. Позвонив доктору Б., когда он сидел за столом в своем кабинете, я нарушил железное правило — ни один оперативник не имеет права связываться с кем-либо в государстве-изгое без предварительного разрешения. Прежде чем мне разрешат сделать телефонный звонок кому бы то ни было, не говоря уже об ученом из государства-изгоя, требовалось получить одобрение десятков бюрократических инстанций и уровней руководителей Управления.
Запрос о встрече с доктором Б. прошел через все уровни штаб-квартиры. Казалось, она не встречает сопротивления, но из-за огромного количества слоев и препятствий дело продвигалось медленно. У меня было несколько недель до прибытия доктора Б. в Варшаву, но к моменту его отъезда из родной страны разрешение так и не было получено. Я решил сесть в самолет и лететь в Варшаву, не обращая внимания на одобрение. Дородного доктора Б. я встретил в варшавском аэропорту.
— Здравствуйте, мой дорогой друг, — произнес он, — очень приятно с вами познакомиться. Мы бросили чемоданы в отеле и отправились гулять по Варшаве, старый центр которой, разрушенный во время войны, был полностью восстановлен. Усевшись в кафе на открытом воздухе, мы заказали по большому бокалу пива. После вежливой вступительной беседы мы обсудили научную проблему, которую мне нужно было решить, — коммерческое применение технологии, являвшейся специализацией доктора Б., — а затем отправились в мой гостиничный номер, чтобы поработать над проблемой. Это был ключевой момент, поскольку он позволял нам перейти в деловую обстановку. Я задавал вопросы и делал заметки.
Обсуждая техническую проблему, я узнал много нового о биографии и образовании доктора Б. Рассказывая о своем прошлом опыте работы, он невольно предоставил интересную информацию, имеющую несомненную разведывательную ценность. Его специализацией было ядерное оружие. Я хотел поставить перед ним техническую проблему, которая не вызвала бы у него подозрений, а затем позволить ему направить разговор в те области, в которых он лучше всего разбирается. Возможности доктора Б. помочь в решении описанной мною проблемы были ограничены, поскольку это была не его специальность, но ученые любят говорить о своих областях знаний, и разговор перешел на его работу. Когда он продолжил рассказывать о ней, я сказал ему, что мало что знаю о его специальности, и попросил его немного рассказать мне о ней. Мы провели несколько встреч по два часа каждая.
По окончании встреч я возместил доктору Б. его дорожные расходы, дал ему немного денег на дорогу и выделил из своего кармана аванс на расходы для следующей поездки, понимая, что еще слишком рано ожидать, что штаб-квартира выделит деньги на операцию. Мы вместе доехали до варшавского аэропорта и сели на свои самолеты. Через несколько дней после моего возвращения домой пришло сообщение из штаб-квартиры, в котором утверждались мои планы по встрече с доктором Б. в Варшаве. Операция началась, и мне оставалось лишь сделать несколько шагов вперед.
Полиграф поставляется в небольшом чемоданчике, прозванном «ящиком». Мой экзамен на «ящике» проходил в гостиничном номере недалеко от Вашингтона, округ Колумбия. Шторы были задернуты. Моим экзаменатором оказался массивный и устрашающего вида мужик с головой, весившей, наверное, фунтов пятьдесят. Он подключил меня к «ящику», присоединив к кончикам пальцев провода, стянув ремнем грудь и закрепив манжету для измерения давления вокруг верхней части руки. Позже он перевесил манжету на икру на ноге, сказав, что так показания будут лучше. Экзаменатор задал около десяти вопросов, начиная от простых, таких как: «Вы претендуете на работу в Управлении?» и «Вы родом из Каспера, штат Вайоминг?», — до более серьезных, таких как: «Употребляете ли вы наркотики?» и «Работаете ли вы в настоящее время на иностранную разведслужбу?».
Мой тест занял почти весь день. Экзаменатор заглядывал в таблицы — казалось, его беспокоили некоторые мои реакции; он повторял некоторые вопросы и придумывал новые. Очевидно, мои ответы «ящику» удовлетворили, потому что Управление продолжило меня проверять. Оно послало следователя опросить нескольких моих друзей и знакомых на предмет моей благонадежности. При встрече с ними много лет спустя, они бросали на меня косые взгляды и спрашивали: «Помнишь, как тот парень в темном костюме и белых носках пришел меня допрашивать и спросил, можно ли доверить тебе важные секреты правительства США? Что ему было нужно? Что это было?»
Полиграф, или «детектор лжи», измеряет физические реакции: нормальные люди реагируют на вопрос типа «Родились ли вы в Пенсильвании?» менее выраженно, чем на вопрос «Крали ли вы деньги или товары на сумму более 25 долларов?». Экзаменаторы могут отказать кандидатам, чья реакция оказалась просто слишком ярко выражена. Но на самом деле операторы «ящика» добиваются признания вины. В истории ЦРУ есть случаи, когда временами операторам выплачивали премии за каждое такое признание. Сессии с «ящиком» — это, по сути, допросы, замаскированные под интервью. Излюбленный прием проверяющего — побудить испытуемого признаться в незначительном, на первый взгляд, проступке, чтобы «прояснить» экзамен (сделать его чистым) и позволить кандидату его провалить. Он прямо заявляет, что большинство аберрантных или криминальных поступков не имеют никакого значения: «Послушайте, нас не волнует, что вы однажды украли у кого-то 20 баксов. Нам нужны серьезные вещи: ограбили ли вы банк? Совершили ли вы убийство? Вот что нам нужно». Конечно, испытуемый, скорее всего, никого не убивал, но в тот раз он украл пару нижнего белья в универмаге, стыдливо признается в содеянном, и вот остается без работы. Если «незначительное» признание действительно не имеет значения, проверяющий сосредоточивается на том, чтобы убедить допрашиваемого сделать более серьезное признание. Эдвард Ли Говард, один из первых предателей в рядах ЦРУ, во время допроса признался, что украл 12 долларов из сумочки женщины, сидевшей рядом с ним в самолете. Его уволили. Однако в Управлении его готовили к командировке в Москву, и он был проинформирован о личностях нескольких важных русских агентов. Эту информацию он продал КГБ. В Управлении заподозрили Говарда в переходе на другую сторону, поэтому ФБР установило за ним наблюдение. Скрываясь, он добрался до Москвы.
Работа Николсона на КГБ была не столь разрушительной, как у Эймса, потому что доступ Николсона был не таким полным. Бюрократы ЦРУ распространили историю о том, что Николсон, как и Эймс, был неудачником, карьера которого шла в никуда. Йона не соглашался с этим: — У Николсона была хорошая репутация, его вовремя повышали в должности, и у него были хорошие политические связи в Управлении.
Дело Николсона стало в ЦРУ в некотором смысле более пугающим, чем дело Эймса, потому что Николсон имел репутацию хорошего оперативника. Эймс и Николсон прошли все свои проверки на полиграфе. Позже сторонники таких проверок в ЦРУ тщетно доказывали, что более тщательное изучение графиков Эймса показало, что на самом деле тест он не прошел.
Перед одной из проверок на детекторе лжи Эймс нервничал и попросил своего куратора из КГБ подсказать ему безошибочный способ ее пройти. Тот посоветовал ему расслабиться и установить хороший контакт с оператором «ящика». Эймс был разочарован. Комитет государственной безопасности был самой сложной разведывательной службой в мире, и это было лучшее, что они могли посоветовать? Потом он остыл и понял, что КГБ действительно был лучшей разведслужбой в мире — если ему говорили что-то сделать, он это делал. И это было все, что ему потребовалось для прохождения проверки.
Инструкторы проводили с нами занятия в классе и практические упражнения по шпионскому ремеслу и вербовке агентов. Для меня наиболее сложной была аудиторная часть, поскольку она означала долгие часы сидения в закрытой, зашторенной, лишенной воздуха комнате, слушая, как ветераны Управления бубнят о чем-то своем. По крайней мере, им платили разумную почасовую ставку, не имевшую ничего общего с той халявой, которая разразилась несколько лет спустя, после 11-го сентября. Их работа ограничивалась тридцатидевятичасовой рабочей неделей без сверхурочных, что означало, что наш учебный день обычно проходил с 8-ми до 5-ти, а ночная работа была редкостью. Конечно, если инструктор не успевал отработать свои 39 часов за неделю, он мог продлить вечер пятницы, выступая на любую тему, которая щекотала его воображение, пока не достигнет своей цели. Как и многие пожилые мужчины, инструкторы любили говорить и быть услышанными. Это была мечта хвастуна.
Занятия в классе были тяжелым трудом, и после многих месяцев я приобрел отвращение к долгим беседам. И по сей день я с трудом принимаю приглашения на ужин, боясь оказаться в ловушке со скучным собеседником. Во время предыдущих курсов преподаватели записывали свои выступления на видео, поэтому, если у них была назначена встреча и они не могли прочитать лекцию лично, они включали видеозапись и мучили нас с видеомагнитофона. Мы наблюдали, как Роджер зачитывает трехчасовую лекцию о «международных финансах», бoльшая часть которой состояла из того, что он держал в руках иностранную валюту и говорил: «Это немецкая марка. Это британский фунт…»
Я считал обучение необходимым злом, препятствием, которое нужно преодолеть, чтобы отправиться на реальное полевое задание за границу и защитить нашу страну — все, что угодно, лишь бы почувствовать себя настоящим оперативником. Йона лучше справлялся с разочарованием, сохраняя на лице заинтересованное выражение и задавая вопросы, призванные продемонстрировать интерес и энтузиазм. И все же с каждым днем, проведенным в этом классе, я чувствовал себя слабее; а «Чарли», каждый день занимаясь шпионажем, становился сильнее. Время — это все, что у нас есть на этой земле, и я знал, что хочу провести его в борьбе с врагами Америки. Я также знал, что мои преподаватели чувствительны к «отношению», поэтому мне нужно было в первую очередь стереть с лица скучающую хмурость.
Вскоре я придумал решение. Моих познаний в иностранных языках было недостаточно, поэтому каждый день перед работой, на перерывах, во время обеда и после работы я составлял списки иностранных слов и фраз для заучивания. Сидя в аудитории, я держал список на коленях, чтобы незаметно заглядывать в него. Пока преподаватели болтали, я запоминал. Слушая лекции и одновременно заучивая, я чувствовал себя востребованным и продуктивным. Постепенно скучающая хмурость исчезла. Я также каждый день вставал пораньше, чтобы заняться спортом: бегал в парках рядом с домом или тренировался на тренажере, который хранил в подвале. Я видел плохое физическое состояние коллег, особенно выпускников курсов середины и конца 1980-х годов, и хотел поддерживать себя в отличной форме. Чтобы следить за показателями, я выполнял упражнения, которые мог измерить, например, бег на дистанцию, подтягивания и тренировки с отягощениями. Если показатели оставались прежними или увеличивались, я хотя бы знал, что не разваливаюсь на части.
Обучение вне класса предполагало встречи с инструкторами, игравшими роль действующих или потенциальных агентов. Мы вели контрнаблюдение на машине, в общественном транспорте, пешком или комбинированным способом, пока не прибывали на встречу, которая обычно проходила на конспиративных квартирах, в гостиничных номерах, в наших домах, домах инструкторов, ресторанах или парках. После этого мы все записывали в виде отчетов в надлежащей для Управления форме. В ЦРУ существовали строгие стандарты написания текстов. Орфография и грамматика всегда должны были быть безупречными. В дни занятий, когда работы в классе было меньше, у меня часто появлялось свободное время для изучения языков и общения с семьей. Я старался выполнять задания за три часа.
Опыт наших инструкторов варьировался в зависимости от мест, где они выполняли задания. Один пожилой человек, всю жизнь прослуживший в странах третьего мира, провел бесчисленное количество вербовок, или «добыл скальпов», — как нам казалось, это признак достижений и мастерства. Однако он не был согласен с тем, что они являются хорошим мерилом чего-либо. «Трусите дерево, и из него вывалится президентский кабинет, — сказал он нам. — Собирайте скальпы, сколько хотите. Или найдите президента страны, заплатите ему, и он расскажет вам все, что знает».
На протяжении всего курса к нам на конспиративную квартиру приходили докладчики, которые давали ценные советы, которые они выучили за время своей карьеры. Позже у нас появилась возможность встречаться с ними в неформальной обстановке. Особенно мне понравилась встреча с одним оперативником-ветераном — общительным и харизматичным человеком с характером Джеймса Брауна, крестного отца соула. «Крестный отец» был одним из лучших вербовщиков Управления. — Стремись попасть за границу, — сказал «Крестный отец». — Берись за любое задание, лишь бы попасть за границу. Не выбирай место. И к заданию, которое тебе поручат, тоже не придирайся. Как только ты окажешься за границей, ты сможешь придумать, как работать над важными объектами, независимо от первоначального замысла задания.
В тот вечер, после посещения нашей конспиративной квартиры, «Крестный отец» в частном порядке, за выпивкой, дал мне несколько советов по работе в системе. «Крестный отец», например, часто женился на женщинах, которые не были гражданками США, и потом разводился с ними. Женитьба на иностранке могла привести к тому, что сотрудника отправляли в каморку в штаб-квартире на пять или более лет, пока в ЦРУ размышляли, что делать, или просто ждало, пока жена получит гражданство США. Решение «Крестного отца» было простым: просто никому не говорить. Он никогда не рассказывал своим настоящим и бывшим женам о работе в Управлении, а ЦРУ — о своих супругах. В результате ему удавалось оставаться за границей на протяжении многих лет.
Один из отставных оперативников по имени Дэйв, имевший прозвище «Две собаки», периодически заходил в наш класс, чтобы дать нам один и тот же тревожный рецепт для жизни в чужой стране: заведите двух собак. «Таким образом, — объяснял он, — если грабитель попытается скормить вашей собаке отравленное мясо, одна собака съест яд, но другая будет готова лаять и кусаться». Другой приглашенный докладчик рассказал о недавнем разладе, случившемся на заграничной резидентуре. Резидент обвинил своего заместителя в избиении жены, а тот, в свою очередь, обвинил начальника, женщину, в сексуальных домогательствах и недостойном сексуальном поведении.
Управление обвинило руководителя резидентуры в сексуальных домогательствах, сняло ее с должности и отправило обратно в штаб-квартиру на второстепенную работу. Та подала в суд на ЦРУ, которое заключило с ней внесудебное соглашение и выплатило ей 410 000 долларов компенсации. Позже она стала адвокатом, специализирующимся на судебных процессах против правительственных органов.
Следующим этапом обучения стала практическая стажировка в одном из отделений Управления на территории США. Теперь мы являлись кадровыми сотрудниками ЦРУ, поэтому могли работать над шпионскими делами, но только под пристальным наблюдением руководства наших внутренних отделений. До прихода в Управление я читал, что ЦРУ и ФБР, по сути, разделили свои операции: ЦРУ действовало в зарубежных странах, а ФБР — на территории Соединенных Штатов.
Скелет в шкафу секретной службы заключался в том, что главной миссией ЦРУ с момента ее основания была вербовка советских шпионов, — а это Управлению никогда не удавалось. Методы, использовавшиеся во время наших занятий по вербовке, казались действенными, инструкторы — преданными и умными, но советских шпионов было очень трудно, и даже невозможно, завербовать, и наши инструкторы признавали это. Они рассказали нам, что единственные советские шпионы, с которыми работало ЦРУ, были добровольцы.
Осознание того, что наши инструкторы так и не овладели на практике навыками, которым они обучали, вносило небольшое, но неизбежное трение в занятия, на которых мы изучали нашу новую профессию. Сам акт добровольной работы на иностранную разведку был непростой задачей. «В двух наиболее важных шпионских делах Холодной войны с участием советских добровольцев, Попова и Пеньковского, этим двум советским офицерам ГРУ пришлось буквально бросаться на западных чиновников, прежде чем их предложения о шпионаже были приняты».
Инструкторы рассказывали, чего нам следует остерегаться. У нас может быть отличная легенда, но наблюдающий за нами офицер КГБ может даже не поинтересоваться ею — он может просто увидеть нас с агентом вместе и все понять. Этот тезис был основан на апокрифической истории о том, как американский сотрудник, работавший в Госдепартаменте под дипломатическим прикрытием, обедал с советским ученым-оружейником. Их дети ходили в одну и ту же школу, и для своего прикрытия разведчик придумал, что они будут обсуждать школьную спортивную программу.
Офицер КГБ, случайно проходивший мимо ресторана, увидел обедавших вместе американского дипломата и советского ученого, и даже не удосужился глянуть на спортивные и школьные брошюры, разложенные американцем на столе. Он просто увидел американского дипломата, встречающегося с советским ученым. Это была вся информация, необходимая ему, чтобы сделать правильный вывод.
За годы работы ЦРУ задействовало десятки кубинских шпионов, и в итоге почти все они оказались двойными агентами. Те же, кто являлся настоящими агентами, были схвачены и заключены в тюрьму или казнены кубинским правительством. Наши сотрудники работали с кубинскими агентами, объединяя их в сети. Это означало, что недобросовестные кубинцы имели доступ к личным данным нормальных кубинцев, и некоторые нормальные агенты, выполняя задания на Кубе, попадали прямо в руки двойных агентов, где их немедленно арестовывали. После этого кубинские «двойники» использовали средства связи своих нормальных визави для передачи ложных разведданных обратно в Управление.
Нормальные агенты были проинструктированы включать в свои сообщения кодовые сигналы, указывающие на то, что они не находятся под принуждением. Такие сигналы, появляющиеся в сообщениях, должны были указывать, что все в порядке. Когда же в сообщениях от этих агентов таких сигналов не появлялось, — что свидетельствовало о том, что что-то пошло не так, — в Управлении решили, что кубинские агенты просто о них забыли. Не желая верить в то, что могла возникнуть проблема, в ЦРУ продолжали посылать агентов на Кубу — в тюрьмы или на смерть. Когда двойные агенты поняли, что в Управлении наконец-то осознали, что все они работают на Кубу, их последними сообщениями своим кураторам были слова: «Сдохните, капиталистические свиньи!»
После катастрофы на Кубе кубинское правительство выпустило документальный телефильм, который мы смотрели его во время наших учебных занятий. В нем показывалось, как наши сотрудники, работавшие под прикрытием служащих Госдепартамента, разъезжают по Кубе, закладывая и изымая тайники, прокладывая маршруты, чтобы обнаружить слежку и оставляя сигналы. В местах, где должны были происходить эти тайные действия, кубинцы установили на деревьях и в кустах камеры. Наши люди, когда изымали или закладывали тайник, настороженно оглядывались по сторонам, и документальный фильм был снят в легкомысленном стиле: «Вот Джон Смит из отдела интересов США! Он прогуливается по лесу. Почему он так нервно оглядывается по сторонам? Оба-на! Что он только что подобрал?»
Кубинские разведывательные программы были одними из самых важных, которыми ЦРУ занималось во время Холодной войны. Многие сотрудники, работавшие с кубинскими агентами, получили повышения по службе и награды. Со временем многие из этих сотрудников превратились в мандаринов Управления. Ни одно повышение по службе или награда никогда не отменялось, ни одна дисциплинарная мера воздействия не применялась. Кубинцы вводили в систему огромное количество ложных сведений. Хотя чистка системы была призвана стереть бoльшую часть этих данных, наши инструкторы считали, что, поскольку кубинских «двойников» было так много и они производились в таком большом количестве в течение длительного периода, значительная часть ложной информации осталась в наших базах данных. Все кубинские двойные агенты прошли проверку на полиграфе.
Критика операций была открытой и освежающей. Наши инструкторы не скрывали, что кубинскую программу необходимо анализировать, чтобы понять, как избежать повторения ошибок. В ходе этого анализа в штаб-квартире изучались личные и служебные дела в попытке найти наводки, которые могли бы подсказать, что эти агенты плохие. Если агент долго отвечал на инструкции или опаздывал на встречу, это могло означать, что он должен был сначала связаться со своими настоящими кураторами.
Однажды утром к нам пришел начальник из штаб-квартиры — начальник, которого в предыдущем классе прозвали «худшим шпионом в мире». «Худший шпион в мире» был направлен в страну-союзницу США. После встречи с агентом он сидел в своем гостиничном номере и готовил на компьютере отчет. Услышав стук в дверь своего номера, он выключил компьютер и встал, чтобы ответить.
Пришла уборщица, чтобы принести в номер чистые полотенца. Взяв стопку полотенец, он поблагодарил уборщицу и вернулся к работе. Через несколько минут в дверь снова постучали. Решив, что это снова уборщица, он оставил компьютер включенным, с записями на экране, и пошел открывать дверь. На этот раз в номер ворвалась группа полицейских, прижала его к стене, забрала компьютер и записи и потащила в полицейский участок для допроса. Эта страна, хотя и является союзником США, никогда не была союзником Израиля, а «Худший шпион» использовал псевдоним, звучащий по-израильски, и поэтому полиция решила, что он может быть шпионом Моссада. С ним резко, на повышенных тонах, заговорили. Через несколько минут он сломался и признался, что связан с ЦРУ.
— Ну почему вы сразу не сказали! — с облегчением произнес полицейский. Все заулыбались, а полицейские подвезли его до американского посольства. В посольстве ему выдали билет в один конец обратно в США. «Худший шпион», как и подобает его прозвищу, был нытиком: — После всего, что я пережил, как только я вернулся в штаб-квартиру, первыми, кто пришел ко мне, были люди из бухгалтерии. Они потребовали, чтобы я отчитался за пропавшие 100 000 долларов наличными, которые мне выдали для оборотного фонда!
Когда «Худший шпион» вернулся в США, его личные финансы и бухгалтерия Управления находились в полном беспорядке, поэтому он устроился разносчиком газет, чтобы свести концы с концами. Каждое утро он рано вставал о, чтобы развезти почту, а затем отправлялся на работу в штаб-квартиру. Позже мы узнали, что «Худший шпион» впервые попал в поле зрения полиции, потому что во время поездки на автобусе на конспиративную встречу, он стал обсуждать свои религиозные взгляды со своими попутчиками, оказавшимися контрабандистами-наркоторговцами.
Притворившись, будто им интересна его болтовня, они отвлекли его внимание, и незаметно наполнили его чемодан кокаином — это сделало бы пересечение границы менее рискованным. Поскольку полиция на границе знала, что его попутчики являются контрабандистами, то они и проследили за ним до отеля. Пока «Худший шпион» заканчивал свой печальный рассказ, пришел другой управленец, чтобы рассказать свою историю. Он уже несколько месяцев находился в заграничной командировке, когда начал подозревать, что за ним ведется наблюдение. Он не мог это подтвердить, но замечал скрытные движения людей на улице, и обратился в штаб-квартиру с мольбой о помощи и совете. В Центре думали, что он видит «призраков» — случаи, которые выглядят как наружное наблюдение, но таковыми не являются. Но его настойчивость руководство убедила, и его вернули в США. Позже в Управлении выяснили, что за ним действительно велось наблюдение и что власти страны пребывания были на грани его ареста за шпионаж.
Между агентами ФБР и сотрудниками ЦРУ существовала огромная напряженность, поскольку их задачи совпадали — и те, и другие пытались вербовать иностранцев в США. Многие сотрудники Управления ошибочно полагали, что агенты ФБР немногим лучше неискушенных полицейских, хорошо умеющих ловить грабителей банков, но неспособных работать в разведке. Агенты ФБР, в свою очередь, чувствовали себя обделенными сотрудниками Управления. На совместной конференции сотрудников ФБР и Управления, на которой я присутствовал, докладчик из ЦРУ, сам того не осознавая, начал разговаривать с «федералами» свысока.
— Вы, агенты ФБР, не так часто работаете в сфере разведки, поэтому, естественно, мы разбираемся в этой теме больше, чем вы. Вы, ребята, не можете сосредоточиться на этих вещах, потому что занимаетесь расследованием ограблений банков. В знак протеста агенты ФБР начали вставать и уходить с конференции, и по итогу на мероприятии остались только сотрудники Управления, однако ни докладчик, ни другие присутствующие представители ЦРУ, казалось, не обратили никакого внимания на то, что их смежники только что ушли.
Перед проведением любой операции, связанной с такими важными объектами, как советские, иранские и китайские граждане, сотрудники Управления должны были согласовывать свои действия с ФБР. Любая операция с возможным криминальным уклоном требовала согласования с ФБР. Работа с агентами ФБР низшего звена была более эффективной, чем общение наших руководителей с их руководителями
«Все мошенники знают, что нужно смотреть прямо в глаза и крепко пожимать руку, так что стальной взгляд и крепкое рукопожатие не могут служить показателем правдивости человека. Любопытство человека — это хороший тест: если человек невиновен и ничего не знает об обвинении, он будет задавать много вопросов о том, почему его арестовали. Подозреваемый может казаться злым, но мы можем определить, когда гнев ложный. Ложный гнев — хороший индикатор вины. Еще один признак — засыпание: иногда мы оставляем подозреваемого одного в комнате для допросов на некоторое время, чтобы проверить, не заснет ли он. Те, кто виновен, уже некоторое время находятся под сильным давлением и беспокойством, поэтому, когда их арестовывают и оставляют одних, они, как правило, засыпают. Они измотаны и знают, что многое еще впереди. Невиновные, как правило, мечутся взад-вперед, пытаясь понять, что происходит. Если у вас нашли незаконный предмет, и единственный выход — отрицать, что он ваш, — то так и делайте, но не говорите, что его, должно быть, подбросил полицейский. Никогда не оскорбляйте представителей правоохранительных органов, иначе они будут лично заинтересованы в том, чтобы вас поймать. Всегда сохраняйте спокойствие. Дознавателю будет трудно “завестись”, если вы будете сохранять хладнокровие. Говорите много, но не приводите никаких фактов. Не отступайте назад, оставайтесь на месте, даже если нос дознавателя упирается вам в лицо. Ведите себя так, будто вы не подозреваемый в преступлении, а невиновный человек, который понимает, что полиция совершила ошибку. Никаких негативных или уязвленных чувств, и вы поможете им найти нужного человека. Помните, что ситуация допроса была создана для того, чтобы заставить вас почувствовать себя беспомощным и добиться от вас признания».
В Управлении нас учили использовать концепцию «легенды внутри легенды», когда мы были готовы признаться в мeньшем преступлении, чтобы отвести подозрения от бoльшего преступления. Например, если бы меня схватила полиция, когда я стоял на углу темной улицы, и обвинила в шпионаже, то после допроса я мог бы сломаться и признаться, что искал проститутку. Однако эти офицеры отметили, что «“легенду внутри легенды” используют также большинство преступников, особенно наркоторговцев», и продолжили: «Когда сотрудник правоохранительных органов видит такой подход, это привлекает его внимание, и он еще сильнее концентрируется на подозреваемом. Лучше просто придерживаться своей первоначальной версии».
Именно благодаря таким советам упражнение «Допрос» стало лучшим в учебном курсе. Однако я был разочарован, узнав, что большинство моих коллег так и не поняли, что это было именно учебное занятие, пока оно не закончилось.
Основополагающий принцип наблюдения — видеть своих преследователей, но не давать им знать об этом. Если наблюдатели увидят, что вы смотрите, они решат, что вы шпион, потому что обычные люди не представляют, что за ними следят. Легко обнаружить слежку, возвращаясь по тому же маршруту или оглядываясь назад, и от нее легко уклониться, но если вы сделаете хоть что-то из этого, то окажетесь как на ладони.
Бывают моменты, когда необходимо посмотреть на наблюдателей — например, когда они находятся прямо перед вашим лицом. Коллега, за которым велось тщательное и постоянное наблюдение, причем наблюдатели ждали его у дверей и шли по пятам каждый раз, когда он выходил из своего дома, продолжал следовать принципу «смотреть, не глядя», но это было глупо: если они находятся прямо у вас перед лицом, а вы не обращаете на них внимания, они поймут, что вы шпион — любой здравомыслящий человек решил бы, что его преследуют, и сообщил бы в полицию.
Как следствие принципа «смотреть, не глядя», наши инструкторы учили нас вести себя полегче со своими визави. «Помните, что наблюдатели — обычные люди, работающие за зарплату. Не усложняйте им жизнь. Если вы находитесь под наблюдением, сделайте так, чтобы им было легко за вами следовать. Вы же не хотите, чтобы они вас возненавидели? Если им покажется, что вы доставляете им неприятности, то группа наружного наблюдения проткнет шины вашей машины и насыпит пыль в бензобак». Во время тренировок за нами следили группы и из ФБР, и из Управления. По итогам занятий критика со стороны фэбээровцев была методичной и профессиональной, а со стороны групп ЦРУ, как правило, эмоциональной и обвинительной. Инструкторы Управления хотели поразить нас возможностями наблюдения, поэтому они никогда не ослабляли внимания, безжалостно изводя меня за мою неумелость во время учений, особенно на занятиях по наблюдению на транспортных средствах, которые проходили в районе Личбурга в штате Вирджиния.
... коллега рассказал историю о том, как он нашел доказательства того, что европейская авиастроительная компания Airbus давала взятки клиентам, чтобы они покупали их самолеты. После распада Советского Союза ЦРУ искало новые задачи, и одной из идей стала «экономическая разведка». Я подозревал, что Boeing может играть в эту игру так же хорошо, как и Airbus — один из моих приятелей, работавших в аэропорту одной из ближневосточных стран, рассказывал мне, что ему приходилось сопровождать арабов из стран Персидского залива через таможню, когда они возвращались из Сиэтла, чтобы удостовериться, что их сумки с наличными не вскрыты.
В январе 1993 года нелегальный иммигрант из Пакистана по имени Мир Аймал Каси открыл огонь по сотрудникам ЦРУ в Маклине, штат Вирджиния, которые торчали в пробке в ожидании включения сигнала светофора, чтобы повернуть налево к штаб-квартире. Он убил двух сотрудников Управления и ранил еще троих, после чего скрылся и перебрался в Афганистан.
Поиски Канси (в то время имя Каси неправильно писали как «Канси», и это закрепилось) отодвинули на второй план другие оперативные мероприятия в Пакистане и сорвали мои надежды на проведение там операций. Затем это, как раковая опухоль, распространилось на другие оперативные направления в регионе. Наши люди в Пакистане внезапно перестали терпеть мои просьбы о получении разрешений на обычную разведывательную работу по таким темам, как распространение ядерного оружия. Теперь, когда я отправлял запросы в наши офисы в Пакистане, приходили ответы, в которых говорилось, что у них нет времени на такие вещи, потому что они «гоняются за Канси».
Странная динамика охватила операции ЦРУ в этом регионе. Никто не преследовал Канси по-настоящему; он был не ближе к поимке, чем в январе 1993 года. Скорее, «погоня за Канси» стала новым оправданием для того, чтобы не заниматься основной разведывательной работой. Погоня за Канси давала бюрократам возможность тратить деньги и разрабатывать грандиозные планы, ничего не делая на самом деле. В одной из авантюр с Канси оказался замешан Мартин, мой коллега по первому заданию. Он отправился в Афганистан с несколькими коллегами, все они выдавали себя за бизнесменов и расспрашивали всех, кто мог видеть Канси. Мартин был потрясен всем этим.
— Мои компаньоны из Управления оставили меня в поле в сельской местности Афганистана, и я не знал, куда они ушли и когда вернутся, чтобы забрать меня. Я дошел до окраины кишлака, ждал и волновался. Наконец, после наступления темноты, они вернулись и забрали меня. Во время операции мы ничему не научились, но все получили медали за хорошую работу. Преследование Канси на год затормозило мою деятельность. Затем в регион с плановым визитом приехал представитель офиса Генерального инспектора, отставной оперативный сотрудник. Я заехал за ним на своей машине, и, разговаривая, мы поехали по городу. Он спросил, есть ли у меня что-нибудь, о чем я хотел бы сообщить.
— Я думаю, что «погоня за Канси» — это мошенничество, — сказал я. — Наши резидентуры используют ее как причину для того, чтобы избежать разведывательной работы. Фраза «Мы очень заняты, преследуя Канси, и у нас нет времени ответить на ваш запрос» стала шаблонным оправданием. — Я согласен, — ответил он. — Сотрудники офиса Генерального инспектора уже пришли к такому же выводу. Во время этой поездки я увидел многое из того, о чем вы говорите. Мы намерены положить этому конец. Вскоре после его визита афера с уклонением от работы «в погоне за Канси» действительно закончилась. Генеральный инспектор проинструктировал резидентуры, что это дело правоохранительных органов, для решения которого ФБР располагает всем необходимым. В конце концов, Канси был схвачен в июне 1997 года ФБР, когда пакистанцы, знавшие Канси, добровольно выдали его Бюро в обмен на крупное вознаграждение. Канси был казнен в Вирджинии в ноябре 2002 года.
... штаб-квартира была готова одобрить мою оперативную командировку в бывший Советский Союз. Начал я с поездки в Белоруссию. Вначале мне понадобилась виза, поэтому, используя оперативный псевдоним, почтовый адрес и номер телефона прикрытия, предоставленные мне в штаб-квартире, я отправился в белорусское посольство в Вашингтоне, чтобы ее получить.
Как мне и обещали, когда я пришел в подразделение, Бетти и ее люди вычислили важного военного офицера, имеющего доступ к бывшим советским ядерным запасам. Я позвонил ему по телефону, изложил свою легенду и договорился о встрече в Минске.
Минск, как и многие бывшие советские города, был отстроен после войны в виде унылых, утилитарных кварталов. Свободных номеров в гостинице не оказалось, поэтому я снял на короткий срок квартиру, в которую можно было попасть через длинный темный проход. Обедал я в новом «Макдоналдсе» неподалеку, единственном источнике достойной еды в радиусе нескольких кварталов, решив, что смогу отработать гамбургеры позже. Мой объект не явился на встречу. Я позвонил ему, он замялся и сказал, что опоздает, проявляя все обычные признаки нежелания и беспокойства. Я уже видел эти признаки раньше — я достаточно долго занимался подобными вещами, чтобы у меня развилось чутье. Я несколько раз осмотрел вестибюль отеля на случай, если он неправильно понял место нашей встречи, надеясь увидеть человека в большой, характерной для советского военного офицера фуражке, но уже на месте понял, что там его не найду.
Мне не хотелось возвращаться в штаб-квартиру с пустыми руками, поэтому я отправился в город, чтобы поискать другие объекты разведывательного интереса. Я передвигался по Минску по впечатляющей системе городского метро. Его станции были построены глубоко под землей, чтобы служить убежищем от американской ядерной атаки. Я нашел правительственные здания и попытался войти в министерство иностранных дел, чтобы выяснить, с кем там можно встретиться, но охрана на входе оказалась слишком внушительной. Тогда я сказал: — Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из вашего департамента Ближнего Востока. Я здесь, чтобы собрать информацию о возможности создания торговой компании в Минске от имени инвесторов из стран Персидского залива.
Охранник остался невозмутим. В типично советском стиле он ответил: — Сначала дайте мне письменный список вопросов, и я передам их по соответствующим инстанциям. Это не стоило того, чтобы беспокоиться, поэтому я отправился дальше. Я решил избегать других традиционных объектов, связанных с правительственным руководством. Белоруссия не представляла угрозы для Соединенных Штатов. Гораздо бoльший интерес для меня представляли лица, занимающиеся распространением оружия массового уничтожения.
Я посетил несколько банков. Я много времени занимался банками и думал, что смогу найти хороший объект: банк с теневыми ближневосточными связями или банкиров, вовлеченных в денежные потоки террористов или государств-изгоев. Посетив первое учреждение из своего списка, я подошел к сотрудникам и задал расплывчатые вопросы об иностранных инвестициях. Большинство из них уставились на меня, ничего не понимая, но у одного человека возникло предложение. — Я знаю, что наш сельскохозяйственный институт разрабатывает новые сельхозпродукты, и они ищут инвесторов. У меня там работает друг. Вот его визитка.
Я надел костюм с Уолл-стрит и отправился в сельскохозяйственный институт — впечатляющее здание, построенное в конце 1800-х годов. Сейчас обветшалое и грязное, оно напомнило мне здания, построенные британцами в Бомбее. Другие здания поблизости, более новые, но еще более обветшалые, были построены немецкими военнопленными в 1950-х годах. (СССР удерживал немецких военнопленных до конца того десятилетия).
К сожалению, советская сельскохозяйственная информация не представляла ценности для обороны Соединенных Штатов. Конечно, в других институтах могут быть такие же нетерпеливые ученые — те, кто работает над оружием, а не над сельским хозяйством.
Через дорогу находился еще один научный институт, и я зашел туда, побродив внутри. Сейчас все было по-другому — если бы я зашел туда в советские времена, меня бы тут же арестовали и подвергли многодневным допросам при ярком свете. Как и в сельскохозяйственном институте, эти ученые охотно рассказывали о своих планах и идеях. Они работали над небольшими, невинно звучащими компонентами. Сами по себе эти маленькие гаджеты были умными решениями механических проблем и часто находили коммерческое применение, но в правильном сочетании с другими невинно звучащими компонентами они были способны превратить человека в сгусток крови и пыли.
Я выстроил матрицу контактов с этими людьми, используя их, чтобы обеспечить себе добросовестные встречи со все более значимыми учеными-оружейниками, и заполнил свой график встречами с учеными за обедом и ужином. Встречались мы в новых модных ресторанах города. Ученые были советскими людьми старой закалки, не знакомыми с манерами поведения за столом. Они косились на официанток, и, казалось, не знали, как вести себя в модном западноевропейском ресторане. Но их смущение было небольшой ценой за информацию, которую они предоставляли.
После белорусских поездок дела пошли в гору. Шла обычная рутина тайных разведывательных операций — базовые навыки шпионажа, встречи с людьми с неприятным запахом изо рта в гостиничных номерах, и тому подобное.
После короткого визита пришло время отправиться в Россию. Поездки должны были осуществляться под «настоящим именем», так что мне не придется возвращаться в штаб-квартиру для оформления новых оперативных псевдонимов. Русские неоднократно обманывали и переигрывали Управление, поэтому внутренние препятствия, чинимые в ЦРУ в отношении оперативной работы на российском направлении, были очень серьезными. Шпионаж был одной из немногих областей человеческих достижений, в которых Советский Союз превзошел Соединенные Штаты. Российские операции Управления приносили только вред, и там, похоже, не хотели продолжать эти попытки.
Хотя у нас было мало информаторов, аналитики ЦРУ хорошо работали с другими источниками информации, такими как видовая, радио- и радиотехническая разведка. Аналитики точно оценивали возможности по развертыванию советских ракет.
В статье, написанной одним профессором этнических исследований, описывается множество различных этнических групп в Советском Союзе. Хотя их всего около 400, крупных было всего три: мусульмане, русские и восточноевропейские славяне. Неизвестная группа, проживающая в районе Волги, практиковала каннибализм вплоть до современной эпохи. Профессор подвергся нападкам со стороны советской прессы за то, что сообщил об этом, а советская пресса категорически заявила, что эта этническая группа в настоящее время не ест людей.
Остановился я в гостинице «Метрополь» рядом с Красной площадью, построенной примерно в то же время, что и отель «Тадж» в Бомбее, и обладающей величием докоммунистической Европы. Чтобы освоиться в городе, я позвонил старому другу, который жил там, и встретился с ним в его квартире, грандиозном доме во французском стиле 1890-х годов. Москва была Диким Западом, и мой друг был несчастлив. Он устал, был зол и хотел вернуться домой, в родную Австрию. Мы просидели за разговорами несколько часов, пока не зашло Солнце. Когда я обратил внимание на суматоху на улице внизу, мой друг произнес: — Это рынок проституции под открытым небом. Мы подошли к окну, и он указал на очередь из женщин. Мимо проезжали потенциальные клиенты; некоторые выходили из машин, чтобы осмотреть живой товар, грубо хватая их за грудь и поднимая платья. Позже мы прошли мимо этой очереди, направляясь в скандинавский ресторан. У охранников, стоявших у входа, имелись пистолеты и гранаты со слезоточивым газом.
На следующий день я купил книгу и карту и стал играть в туриста. Многие из этих достопримечательностей я уже видел, когда приезжал в Москву в детстве, и было странно возвращаться к ним в нынешних обстоятельствах. В центре проводилась уборка в рамках подготовки к празднованию 850-летия города. Стояла теплая погода, и я купил у уличного торговца подозрительного вида бутылку воды. Скорее всего, это была водопроводная вода в использованной бутылке — они никогда не упускали шанса вас обмануть.
Я ненадолго заглянул к другому приятелю, жившему на Тверской улице, — американцу, разбогатевшему на сети ресторанов, — пройдя мимо коматозного пьяницы, за которым следовали несколько шатавшихся, но все еще стоявших на ногах собутыльников. Мимо прошел человек без рубашки, демонстрируя большую татуировку Ленина на груди. Он подошел к открытому бару, чтобы выпить. Охранник бросил на него раздраженный взгляд, который можно было бы бросить на ребенка: «Ну и что мне с тобой делать?» Я покинул город, не ведя никакой шпионской деятельности, и отправил в Центр пустое донесение, чтобы продемонстрировать, насколько несерьезной была поездка. Как я и ожидал, штаб-квартира продолжала одобрять мои поездки в Москву.
После множества небезопасных поездок в Россию я решил, что можно начинать действовать по нарастающей. Я взял на вооружение тот же подход, что и на Ближнем Востоке, и в Восточной Европе, где я целенаправленно искал и встречался с потенциальными источниками информации, стучась в их двери или звоня им по телефону, чтобы назначить встречу. Я мучился над содержанием отчетов о результатах операций в штаб-квартиру, чтобы смягчить впечатление от контактов, подразумевая, что встречи произошли в результате рутинной работы.
Я посещал лаборатории, офисы и правительственные учреждения, которые во времена Холодной войны были наглухо закрыты; находил людей, готовых говорить, людей, которые во времена Холодной войны побоялись бы со мной разговаривать. Россия не могла платить адекватную зарплату сотрудникам оружейной промышленности, и они искали новые возможности. При коммунизме к ученым-оружейникам и бывшим офицерам разведки применялось особое отношение, которого они больше не получали.
Надев парик, я отправился в аэропорт, чтобы лететь в Киев через Лондон. В самолете, летевшем из Лондона в Киев, я сидел посреди толпы пиратов. Это были актеры, отправляющиеся в Крым для съемок сериала «Горацио Хорнблауэр» для телекомпании BBC, и они вживались в образ. Актер, сидевший рядом со мной, получил роль моряка и участвовал в сцене, где ему пришлось драться с крысами зубами на потеху своим товарищам. Он сказал, что Крым — тяжелая работа для актера; условия были плохими, а местные жители — унылыми. Крымчане называли британских актеров «улыбающимися обезьянами». Я прибыл в Киев и отправился в гостиницу — построенное коммунистами чудовище с множеством адекватных, но спартанских номеров.
Я ходил на некоторые назначенные встречи и заходил в холодные офисы, чтобы назначить другие встречи. В некоторых правительственных учреждениях я входил и вставал посреди офисного помещения, без сценария, используя актерское мастерство, и размышляя: «Как я могу заработать здесь деньги?» В перерывах между встречами я гулял по городу. Моего украинского друга беспокоила преступность, и он полагал мои прогулки глупыми, считая, что я — красное мясо в аквариуме с акулами. Преступность выросла с нулевого уровня, который был во времена коммунизма, поэтому украинцам страна казалась беззаконной, но Вашингтон все равно был намного опаснее Киева.
Пройдя тест на СПИД, необходимый для получения российской визы, я прилетел в Москву для рутинного посещения лабораторий и государственных учреждений.
С моей точки зрения, поездки проходили хорошо. Однако меня беспокоило то, что из штаб-квартиры я не получал никаких результатов по российским программам разработки биологического оружия. Советы хорошо продвинулись в создании такого рода оруия массового уничтожения, и, как и в случае с ядерным оружием, русские обладали арсеналом, способным нанести огромный ущерб американцам. Арсенал и его секреты также могли привлечь государства-изгои, заинтересованные в развитии такого же рода программ.
Контакты, которые я завел в России и Восточной Европе, теперь были готовы к вербовке, но мои планы по продвижению агентурных дел показались руководителям штаб-квартиры рискованными, и на протяжении нескольких дней я выдерживал лекции от начальства о шпионском ремесле. Никто из них никогда не занимался вербовкой, и лишь немногие когда-либо получали задание за границей, но всем им было что сказать.
Я провел операцию в Санкт-Петербурге, бывшем Ленинграде. Я также посетил симпозиум по телекоммуникациям и несколько научных конференций, а также назначил встречи с индивидуальными объектами. Остановился я в отеле «Гранд Европа» — красивой гостинице докоммунистической эпохи с огромными номерами. Поначалу город я не изучал, потому что было очень холодно. Конференции прошли хорошо, и я познакомился с несколькими возможными источниками информации.
Старые советские политические боссы на конференциях ворчали всякий раз, когда слышали что-то, с чем они были не согласны. Представитель Европейского союза обсуждал отсутствие конкуренции на растущих российских рынках, и старый коммунистический босс выключил у представителя ЕС микрофон, заявив: — Ни у кого нет времени выслушивать ваши наставления. Вы должны прекратить свое выступление. Вы критикуете правительство. Представитель ЕС покорно сел на место.
В конце концов я надел куртку и прогулялся по Санкт-Петербургу. Свежий снег делал город прекрасным, особенно в контрасте с золотыми куполами дворцов. Нева была замерзшей, за исключением тех мест, где в нее впадали сточные воды. Я видел, как мужчина разжигал огонь под своей машиной, чтобы завести ее, как это делали немцы, чтобы привести в движение свои танки во время русских зим Второй мировой войны.
Вернувшись на конференцию, я увидел, что прибыли «Близнецы». Я видел их на других конференциях и знал, что это ученые, которые работают на нас в качестве агентов доступа. «Близнецы» подошли к кругу русских, представились и обменялись визитными карточками. Разговор между «Близнецами» и русскими казался дружеским и оживленным, но после того как парочка ушла, русские протянули визитки «Близнецов» так, чтобы их товарищи могли увидеть, и потом разорвали их на мелкие кусочки, выбросив на пол. Управление посылало «Близнецов» на слишком много конференций; возможно, они стали слишком широко известны как сотрудники ЦРУ.
В центре города находился Музей естественной истории. Во время восстания в стране советские танки, посланные для его подавления, обстреляли музей, приняв его, очевидно, за правительственное здание. На месте попадания пуль до сих пор виднелись разноцветные пятна. В 1945 году перед этим зданием толпы пытали и убивали немецких граждан. Город преследовался призраками. Когда я проходил мимо музея, ко мне подошла знакомая фигура. — Ишмаэль! — воскликнул он. Это был Винни, человек, с которым я познакомился в колледже. — В последний раз, когда я тебя видел, — ответил я, — ты стоял посреди автострады и продавал билеты! В старших классах он был предпринимателем, ходил между полосами движения у футбольного стадиона, продавая билеты на игры в колледже. — Я уже месяц в Восточной Европе, Ишмаэль. Мне здесь нравится. Я работаю в инвестиционном банке. — Тут он заколебался. — Ну… вообще-то, я работаю в «чоп-шопе».
Мы остановились в открытом кафе и заказали несколько литров пива по 35 центов за бокал. Винни объяснил, что «чоп-шоп» — это котельная, полная толстокожих мужчин, которые по двенадцать часов в день сидят на телефоне и впаривают доверчивым покупателям ничего не стоящие ценные бумаги. Они выбрали Восточную Европу, потому что в этом регионе еще не было достаточно развитой правоохранительной системы, чтобы вычислить такую подставу. Винни и его банда продавали фальшивые ценные бумаги людям, находившимся за границей, так что местных жителей они не обманывали, и это, казалось, давало им дополнительную юридическую защиту.
— Мне нравится эта работа. Каждый день я просыпаюсь и разговариваю с людьми по всему миру. Я могу говорить с саудовцем, потом с греком, потом с немцем. Здесь может идти снег, а я разговариваю с человеком в Австралии, где стоит жаркая погода. Мы приходим в 7:30 утра. Двери запираются в 7:45, поэтому все, кто приходит позднее, оказываются отрезанными и в тот день ничего не зарабатывают. Стульев нет — все стоят на ногах. Компания снабжает нас списками объявлений, которые они купили по несколько центов за штуку; мы узнаем несколько деталей о ценных бумагах, которые продаем в этот день, а затем начинаем звонить. У нас есть телефоны с длинными шнурами, так что мы можем перемещаться туда-сюда. «Липовые» ценные бумаги представляли собой акции компаний, описание которых должно было показаться интересным: компании по очистке воды, поставщики витаминов и пищевых добавок, лекарств от распространенных болезней, золотых, алмазных и урановых рудников. Мне захотелось узнать, что движет этой кучкой предприимчивых мошенников.
— Когда приходят деньги от продажи, которую я совершил, менеджеры групп прекращают всякую деятельность в офисе, и все смотрят, как мне вручают мои комиссионные. Все хлопают и кричат, после чего все возвращаются к звонкам. Каждые несколько часов у нас проходит собрание, на котором хвалят лучших продавцов. Каждые несколько дней во время собрания парня, который не справляется с продажами, вызывают и на глазах у всех увольняют. Так что у нас есть и пряники, и кнуты. Это порождает конкуренцию и создает довольно дикую рабочую обстановку. Владельцы компании родом из Солт-Лейк-Сити, а этот город — это центр мошеннических фирм-«пустышек», восходящий, вероятно, еще к временам афер с урановыми рудниками 1940-х годов. Позже на той же неделе Винни познакомил меня с некоторыми из своих «коллег». Мы встретились в топлесс-баре.
Колл-центр Винни меня восхитил. Эти люди не боялись звонить, и у них были навыки, которых обычно не хватало Управлению. Таким же качествами обладал «Крестный отец», но он был исключением, чем правилом — большинство сотрудников ЦРУ боялись унижений и отказов, которые были неизбежной частью процесса продаж. В Управлении этот страх унижения проявлялся в создании многоуровневой системы менеджеров и в патологическом презрении к человеческим контактам. Сотрудники Управления говорили: «Мы не должны делать “холодные” звонки», — однако такие звонки были лучшим способом установить контакт с людьми, которых мы никогда не встречали, но с которыми нам срочно нужно было встретиться. Винни и его банда были преступниками, но если речь шла о законах иностранных государств, то и я был преступником.
В конце концов его товарищи по мошенничеству покинули город глубокой ночью. Но они не бежали от людей, которых обманули; не спасались от местных законов о ценных бумагах. Настоящая причина была более банальной: местная телефонная компания выставила им огромные счета, по которым они не захотели платить. На следующий день они открыли «чоп-шоп» в Праге.
Бегая по коридорам штаб-квартиры в Лэнгли, я узнавал последние сплетни Управления. Человек по имени Дуглас Грот был арестован ФБР за угрозу раскрыть секреты иностранным правительствам. По поручению Управления Грот совершил несколько взломов и проникновений на иностранные объекты, и теперь хотел получить от ЦРУ 500 тысяч долларов в обмен на молчание. Это было равносильно шантажу, поэтому Управление обратилось в ФБР, чтобы упрятать Грота в полицию.
Оперативный сотрудник по имени Дейв редко отвечал на сообщения штаб-квартиры, а когда отвечал, то делал это вяло, плаксиво и противоречиво, говоря о том, что у него слишком мало работы или что она слишком тяжелая. Казалось, Дейв впал в депрессию. Он только что вернулся с конференции, где его отправили на встречу с важным русским объектом. В донесении по итогам операции Дейв написал, что он подошел к объекту, но объект, увидев его, «побледнел и отошел в сторону». В Центре хотели получить более подробное объяснение, но Дейв написал только это. Каким-то образом его раскрыли как сотрудника ЦРУ, и штаб-квартира выдала ему билет в один конец в калифорнийский офис.
Как и у большинства организаций, у ЦРУ была своя канцелярия. На официальных конвертах, в графе с обратным адресом, было написано: «Центральное разведывательное управление». Управление по ошибке использовало эту канцелярскую принадлежность для рассылки о своей новой политике разнообразия — рассылки, направленной оперативным сотрудникам, включая Дейва, которые работали под глубоким прикрытием в зарубежных странах. Мы надеялись, что обратного адреса на конвертах никто не увидел.
Женщина-оперативник находилась в заточении из-за сексуальных отношений со своим агентом доступа. Другой сотрудник передал агенту крупную сумму на покупку недвижимости, требуемой для проведения операции, после чего тот исчез вместе с деньгами. Третий человек рассказал своей девушке, что он шпион, а затем сообщил в штаб-квартиру о том, что он наделал. Четвертый рассказал о том, что он шпион, старому другу по колледжу, а затем сообщил в штаб-квартиру. В Вашингтоне с рутинным визитом находился Ломан, арендовавший в аэропорту «Мерседес». Мандарин из штаб-квартиры заметил, как он разгуливает вокруг машины, и вызвал Ломана на разборки.
Группа оперативников вернулась после попытки установить «жучок» в офисе нашего объекта, где все пошло наперекосяк. Рации не работали, поэтому парни, дежурившие у здания, не могли предупредить о том, что кто-то идет; человек, который должен был задержать всех, кто может появиться, запаниковал и сбежал; группа скрылась в неправильном направлении; когда прибыла полиция, оперативники сообщили, что они из Австралии, хотя у них были только американские паспорта. Все это напоминало сцену из ситкома «Копы из Кейстоуна» и «Уотергейт».
Мой коллега Ломан был направлен в одну из стран Северной Африки. Там он подчинялся непосредственно штаб-квартире, минуя местное представительство Управления, и тем не менее, он тоже не получал никаких ответов на свои запросы на утверждение операций. В конце концов, он полетел в Лэнгли, нашел компьютерный терминал и сам ответил на свои запросы, утвердив их все, после чего вернулся в Северную Африку и продолжил свою работу. Когда ему понадобились новые разрешения, он снова отправился в штаб-квартиру и утвердил их самому себе. Так он продолжал отвечать на свои собственные сообщения в течение примерно полугода, пока его не застукали. Руководство штаб-квартиры было в ярости, и эта история разлетелась по всей организации, печально прославив Ломана. В конце концов, — и это самое невероятное, — он отделался лишь строгим выговором; ему просто сказали, чтобы он так больше не поступал.
Я знал, что у штаб-квартиры должны быть списки объектов, связанных с биологическим оружием. Мы знали лаборатории, в которых работали эти люди; мы знали имена главных действующих лиц; мы знали их электронные адреса и номера телефонов. Многие ученые и сотрудники лабораторий теперь, когда советские военные расходы были сокращены, искали работу. У некоторых из них даже были персональные веб-сайты. Мои контакты в штаб-квартире предложили мне провести рекламную кампанию в газетах для поиска объектов, связанных с биологическим оружием.
... в Лэнгли я встретил Грейс, которая знала, как подходить к объектам, связанным с биологическим оружием. Она работала в аналитическом управлении ЦРУ, а не в секретной службе, и подготовила список российских объектов, которые поставляли технологию биологического оружия государствам-изгоям. Я не мог поверить в свою удачу, обнаружив эту женщину. Ее список был великолепен, и она была гением, раз составила его. Самое замечательное в этом списке было то, что в нем объекты сразу обозначались как важные, что позволяло сэкономить уйму работы.
Грейс прислала мне сообщение из штаб-квартиры. На научной выставке в Скандинавии должен был присутствовать важный ученый в области биологического оружия. Из-за места проведения конференции я прозвал его «Стокгольмским». Позвонив организаторам конференции, я выяснил его номер телефона в России, после чего несанкционированно позвонил ему и узнал, что он не сможет присутствовать на конференции. Тем не менее, я произнес ему свою речь под названием «Помогите мне решить проблему», и он отреагировал положительно.
«Стокгольмский» был не прочь поговорить, и мы договорились о встрече в США. Если у него были хоть какие-то амбиции в жизни, Соединенные Штаты должны были в какой-то мере стать местом, где он мог бы получить высшее образование, дать образование своим детям или найти финансирование для своих коммерческих идей.
Мы со «Стокгольмским» обменялись электронными письмами. Он был простым парнем, пытавшимся заработать. По телефону я купил для него билет на самолет, используя номер легендированной кредитной карты.
В штаб-квартире любят длинные описания «биографий/оценок», и «Стокгольмский» добавил туда множество красок. Я встречался с ним по два часа за раз, а в перерывах между встречами составлял заметки и задавал вопросы. В середине недели он был готов к коммерческой вербовке: он согласился предоставить секреты, полагая, что они будут использованы не американской правительственной структурой. Как для обычной вербовки, то для штаб-квартиры это было слишком быстро; там предпочитают впитывать информацию медленно, и руководство впало бы в ярость, если бы я сказал, что только что встретил потенциального информатора, а он уже готов к вербовке. Но разведданные, предоставляемые «Стокгольмским», не устаревали, поэтому я не беспокоился об этом.
Я записывал встречи каждого дня отдельно, и к концу недели задокументировал пять встреч, но так, чтобы в штаб-квартире сложилось впечатление, что многие встречи происходили на протяжении длительного периода времени. Некоторые сотрудники встречались с объектом пять раз на протяжении двух лет, и только потом подходили к вербовке. Встречи со «Стокгольмским» были тяжелыми. Запах его тела был типичным для русских, но дыхание было врожденно вирулентным и, казалось, исходило из пасти самого дьявола. Я открывал окна на мороз, чтобы просто подышать.
Каждый день мы встречались и все более и более подробно обсуждали связи между его учреждением по биологическому оружию и государствами-изгоями, угрожающими Соединенным Штатам. В конце я протянул ему немного денег. — Вы провели со мной много времени и рассказали о своей отрасли. У нас есть много хороших идей, над которыми стоит начать работать, но мы не знаем, какие из них в итоге окупятся. Я бы хотел рассмотреть возможность платить вам зарплату, чтобы вы чувствовали, что ваше время используется правильно, независимо от того, будет ли у нас успешный бизнес или нет.
Встречи со «Стокгольмским» прошли хорошо, и уровень детализации российских программ по биологическому оружию и помощи государствам-изгоям повысился. Во время первых встреч я позволял «Стокгольмскому» подолгу говорить, пока собирал биографические данные и оценки, которые нравились штаб-квартире. Теперь с меня было достаточно, и я должен был обуздать его и заставить сосредоточиться на выдаче разведсведений. «Стокгольмский» создавал свою собственную повестку дня для каждой встречи, и мне пришлось вернуть его в русло своей собственной.
Я покинул встречи, довольный полученными материалами, и под другим оперативным псевдонимом отправился на серию скучных встреч с другим объектом в Братиславе. В Лэнгли мне еще не разрешили платить «Стокгольмскому» жалованье, но я все равно начал выплачивать ему компенсацию. Это было не так уж много, и мне предстояло потратить всего несколько тысяч долларов из собственных средств, прежде чем ЦРУ начнет платить по счетам.
Отклонению от требований безопасности способствовала ответственность за расходование денежных средств. Некоторые оперативники быстро тратили средства, выделенные им штаб-квартирой, а затем не могли отчитаться за них должным образом. Супружеская пара «один по цене двух» в конце 1980-х годов на деньги налогоплательщиков купила мебель в Индонезии, а затем отправила ее в Испанию, чтобы переделать. Затем супруги купили два шикарных автомобиля. После муж уволился из Управления и стал продавцом компьютеров. Женщина осталась и вскоре объявила, что ей нужно купить кучу компьютеров для оперативных целей, которые она затем и купила у своего мужа, а после сделки уволилась и она.
Но если до 11-го сентября суммы пропавших и растраченных денег исчислялись четырех-шестизначными цифрами, а после 11-го сентября они стали исчисляться миллиардами. Некоторые из моих отчетов были составлены восемь лет назад, и штаб-квартира приложила немало усилий, чтобы привести их в соответствие с требованиями времени. Когда они закончили, меня вызвали в офис, и Флора вручила мне счет на 114 тысяч долларов.
— Управление переплатило вам на эту сумму. Не могли бы вы немедленно выписать нам чек? Казалось, она немного побаивалась моей реакции. Мои коллеги подняли бы вой, если бы им предъявили такой счет, и женщина с облегчением обнаружила, что я не настроен на конфронтацию. Я мог отчитаться за каждый доллар. Я просмотрел счета, и мне потребовалось всего несколько минут, чтобы понять, что они допустили ошибку в своей бухгалтерии. На самом деле это они должны были мне 228 тысяч долларов. Я указал им на ошибку, и они согласились с тем, что мои расчеты верны. Я укрепил свою репутацию оперативного сотрудника, у которого нет административных проблем.
Однажды кто-то из умных бюрократов в штаб-квартире понял, что сотрудники, не относящиеся к Госдепу, стали считать компьютеры своей личной собственностью, забыв, что они являются собственностью правительства США. Одну вещь этот чиновник знал точно: хотя оперативникам разрешалось использовать компьютеры в личных целях, на них нельзя было просматривать порнографические сайты. Поэтому когда наши сотрудники приезжали в Вашингтон, этот парень начал просить просмотреть их ноутбуки, а затем проводил криминалистическую экспертизу компьютеров на предмет наличия порнографии, поскольку компьютеры сохраняют информацию о посещенных сайтах даже в том случае, если, к примеру, пользователь замел следы. Около 10 процентов служебных ноутбуков использовались для посещения порнографических сайтов, и в штаб-квартире использовали эти данные, чтобы испортить карьеру и заграничные командировки примерно 10 процентам наших людей. Оперативники, подвергнутые дисциплинарному взысканию за наличие порнографии на своем компьютере, естественно, не хотели об этом говорить.
Гениальность «порнографического расследования» заключалась в том, что против него невозможно было ничего возразить. Ни один американец не захочет, чтобы федеральный служащий просматривал порнографию на своем рабочем компьютере. Один сотрудник попытался было дать отпор, и в отместку бюрократия распространила слух, что хранящиеся на его компьютере материалы были детской порнографией. Это была явная ложь, — если бы это оказалось правдой, оперативника не просто бы уволили, его бы арестовали, — но слух прижился, и человек был опозорен. Согласно историческим источникам, римский легион, потерпевший неудачу в бою, выстраивался в шеренгу, после чего с ним проводили «децимацию» путем казни каждого десятого солдата. Эффект от подобной «компьютерной атаки» я назвал «порнодецимацией».
Поскольку «порнодецимация» закончилась и виновных больше не нашли, поползли слухи, что грядут большие изменения в работе сотрудников, не работающих под дипломатическим прикрытием. Никаких уточнений из штаб-квартиры не поступало, но было ощущение, что для оперативников, служащих за границей, эти «изменения» повлекут за собой множество билетов в один конец обратно в США.
Бюрократия, живое, дышащее существо, боялась за свою жизнь. Сотрудники штаб-квартиры ожидали, что высокопоставленные руководители Управления будут уволены. Поговаривали даже, что «седьмой этаж», где обитали высшие мандарины ЦРУ, будет вычищен. Но ничего этого не произошло. Для ЦРУ это была прекрасная возможность для проведения чистки и реформ, но дни сменялись неделями, а ничего не происходило. Через несколько месяцев бюрократия почувствовала, что может выжить. К ней вернулась уверенность, и вместо того, чтобы трусить и ждать наказания, она воспряла духом, постаравшись уйти от ответственности за провал разведки, возложив вину на ФБР. Директор ЦРУ Тенет заявил, что на самом деле никакого провала разведки не было.
В средствах массовой информации стали появляться ошибочные сообщения о том, что Управление подготовило предупреждения о готовящихся терактах, которые были проигнорированы президентом. К марту 2002 года бюрократия уже была уверена, что головы не покатятся, и полагала, что ее методы работы — избегание риска, создание управленческих слоев — оправдались. Опираясь на уверенность в том, что то, что работало в прошлом, будет работать всегда, бюрократия вернулась сильной, как никогда ранее.
Для оценки сотрудников, работающих на местах, был назначен высокопоставленный руководитель. По слухам, она имела хорошие политические связи и пользовалась полной поддержкой высшего руководства ЦРУ, что давало ей возможность осуществить все задуманное. Во время одного из визитов в штаб-квартиру меня отправили в конференц-зал для беседы с ней и ее помощниками. По ходу нашего разговора она делала записи и явно решала, дать мне возможность остаться на работе в качестве сотрудника под глубоким легендированным прикрытием за границей, или нет.
Через пару недель слухи и разговоры о переменах прекратились. Мы получили временную отсрочку. Оказалось, что этот высокопоставленный руководитель, проводивший со мной собеседование, была замужем за человеком, высокопоставленным дипломатом в Госдепартаменте, попавшим под подозрение в шпионаже в пользу правительства Тайваня. При обыске их дома, проведенном ФБР в сентябре 2004 года, было обнаружено более 3600 секретных документов Госдепа. Руководитель знала, что ее муж забирает секретные документы из безопасного места в Госдепартаменте США и приносит их домой. ФБР также обнаружило секретные документы ЦРУ, которые она забирала из штаб-квартиры Управления. Ее тихо сняли с должности и перевели в штат нового директора Национальной разведки Джона Негропонте, но ее мужу были предъявлены обвинения, и он признал себя виновным в трех менее тяжких преступлениях, связанных с его отношениями с Изабель Ченг, офицером тайваньской разведки. В конце концов, в январе 2007 года он был осужден и отправлен в тюрьму.
В конце 2004 года к нам был назначен новый начальник, который приступил к определению и внедрению грядущих перемен, заявив, что будет проведена «реорганизация». Другими словами, некоторые сотрудники из программы разведки будут исключены. Новый руководитель приказал всем нам прислать служебную записку с ответами на ряд вопросов и просьб, например: «Приведите пример вашего самого важного вклада в оперативную работу». В штаб-квартире должны были оценить эти ответы, чтобы, так сказать, отделить «звездно-полосатых» от «просто-полосатых». Большинство моих коллег, отчаянно не желая быть переведенными на другую должность, присылали длинные, унизительные ответы, которые мы стали называть письмами «Умоляйте о работе». Я же отправил ответ, уместившийся в одну строчку: «В настоящее время я нахожусь в третьей подряд полномасштабной, успешной зарубежной командировке, чего никогда не делал ни один оперативник, работавший под неофициальным приурытием». Еще до начала официальных реорганизаций штаб-квартира начала то тут, то там отбирать сотрудников.
В ходе своего рода мини-реорганизаций некоторые сотрудники получили билеты домой в один конец и стали руководителями в Лэнгли. Они помогали штаб-квартире выполнять грязную работу по «перестройке». Одним из них стал Мартин, мой старый друг по первому месту службы. Когда он устроился на работу в штаб-квартире, я спросил: — Что Центр ищет в этих письмах «Умоляйте о работе»? — В Центре их даже не читают, — ответствовал он. — Штаб-квартира и так знает, кого выкинут из программы. Все, кого нужно перевести на другую должность, больны, ленивы или некомпетентны, а несколько хороших парней были выброшены, чтобы создать видимость обратного.
Вот как это работает, Ишмаэль, — сообщил Мартин. — Руководители собираются в одной комнате в штаб-квартире со списком всех сотрудников. Там они по очереди перебирают имена и обсуждают каждого. Если сотрудник вроде бы справляется со своими обязанностями, и у него нет врагов среди присутствующих в комнате, руководители переходят к следующему имени. Когда «перестройка» была более или менее завершена, штаб-квартира пригласила оставшихся вернуться в Лэнгли на конференцию. Оглядев своих коллег, я вынужден был признать, что это была гораздо более сильная группа, чем раньше, и гордился тем, что нахожусь вместе с этими людьми. Я также отметил отсутствие нескольких коллег, которые в прошлом громко хвастались своими достижениями. Однако процесс был еще не завершен, и еще не одной голове предстояло покатиться на плахе. Никто не был уверен, что находится в полной безопасности. Сокращения продолжались, и в комнате витало напряжение. По ночам руководитель нашей программы, общительный человек, засиживался допоздна за выпивкой в окружении подхалимов, пытавшихся спастись от грядущего сокращения, но это не сработало. В последующие недели многие из тех, кто пострадал от реорганизации, оказались теми самыми людьми, кто засиживался допоздна, отдавая дань боссу.
... атмосфера в Лэнгли казалась вялой и несфокусированной. Как раз во время моего визита, одна «важная шишка» из центрального аппарата, руководитель, поднявшийся до высот секретной службы ЦРУ, привлек внимание службы безопасности Управления. Пока храбрые американские солдаты сражались в войне с терроризмом, он сидел в своей машине на парковке для руководящего состава штаб-квартиры ЦРУ и занимался сексом с одной из подчиненной ему сотрудницей Управления. Охранники запечатлели их любовные утехи на пленках видеонаблюдения. За свое поведение «важная шишка» не получила никакого официального выговора и не была привлечена к ответственности; человеку позволили провести еще пару лет на вершинах секретной службы, прежде чем он окончательно ушел в отставку.
Управлению было трудно найти людей для заполнения вакансий в Ираке. Проблему можно было решить, например, путем награждения за службу там благодарностью в приказе или медалью, либо путем ускорения продвижения по службе и предоставления престижных заданий сотрудникам, прошедшим там службу. Вместо этого работа в Ираке считалась делом для лохов: новичков или тех, кто не имел влияния или связей в организации. Ни один из высокопоставленных чиновников-мандаринов не рассматривал возможность своей отправки в Ирак. ЦРУ — гражданская организация, и сотрудники могли отказываться, особенно если они были из других подразделений, а не из ближневосточного.
Как раз когда я собирался подать второе и последнее заявление об увольнении, мне пришло необычное сообщение из штаб-квартиры: мне и семерым моим коллегам приказали немедленно прибыть в Ирак. Война шла не очень хорошо, и ЦРУ потребовались дополнительные силы. Мы с женой обсудили это сообщение и решили, что мне нужно поехать.
Мы стреляли патрон за патроном и играли в пейнтбол. Реднеки были довольны нашей стрельбой, но недовольны нашими результатами в пейнтболе. В меня много раз попадали, и все мое тело было покрыто красными синяками. Далее был курс, чтобы познакомить нас, насколько это было возможно, с Ираком. Этот курс также был полон людей из вспомогательных подразделений. Один из докладчиков назвал назначение в Ирак «шансом всей жизни», и я с ним согласился.
На курсе по стрельбе из стрелкового оружия учили практической стрельбе, то есть быстрому извлечению оружия и ведению огня большим количеством боеприпасов на близкой дистанции. В морской пехоте, напротив, учили стрелять из стабильного положения, с меньшей скоростью — то есть меткой стрельбе на большие дальности.
На нашем курсе по оказанию первой помощи делался акцент на самом базовом навыке: остановке кровотечения. Чрезмерное кровотечение было основной причиной смерти американцев в Ираке, поэтому необходимо было предпринимать немедленные меры, чтобы его остановить. Жгуты были во всех аптечках первой помощи, и мы практиковались в их применении. Курс начался с показа слайдов с изображениями ужасных ран, от вида которых некоторых из нас стошнило.
Наконец я был готов; мы уже собирались вылетать в Ирак. Согласно инструкциям, никто не должен был носить военную униформу или иметь при себе военное снаряжение, такое как кобуры, но когда я прибыл, то увидел, что наши ребята были с коротко стриженными головами и в камуфляжных брюках в стиле «стреляй в меня первым». Прилетевший транспортник высадил группу людей, и я узнал некоторых своих друзей, возвращавшихся из Афганистана. Самолеты подлетали к аэропорту Багдада на большой высоте, а затем медленно снижались, описывая круги, чтобы избежать полета на низкой высоте, который делал их легкой мишенью при заходе на посадку. Воздух был наполнен пылью и вихрями, поднятыми лопастями вертолетов. Когда я прибыл на свое место, один человек выдал мне сумку с простынями и ключ от трейлера. Я был в восторге от того, что оказался в зоне военных действий, но мне пришлось столкнуться со своим самым большим страхом: жить с несколькими другими людьми в небольшом помещении.
Единственное, что я умел делать, — это собирать разведывательные сведения. Руководители офиса поняли это и поручили мне работать с сетью иракских агентов. Я взял ключи от бронированного автомобиля и через несколько часов начал свои первые встречи с агентами. В тот вечер я нашел в офисе свободный стол, разложил заметки, которые собрал за день, и начал составлять свои первые отчеты. Мне предстояло еще многому научиться о том, как ЦРУ работает в офисной среде. Я не знал, как пользоваться телефонной системой или офисным оборудованием; свою первую ночь я провёл за компьютером, пытаясь привести свои отчёты в надлежащий формат, чтобы они были полезны.
На курсах подготовки, которые я прошел перед отъездом из США, я заметил, что там было всего несколько специалистов. То же самое было и в Ираке — менее 15 процентов наших сотрудников в Ираке являлись оперативниками, то есть менее 15 процентов людей обладали квалификацией для сбора разведывательных сведений; остальные были вспомогательным персоналом:
Нежелание Управления рисковать в Ираке ограничивалась назначением в эту страну очень небольшого числа оперативных сотрудников. Назначив столько вспомогательных специалистов, которые никогда не могли бы заниматься вербовкой агентуры, в ЦРУ нашли способ ограничить свою деятельность и снизить потенциальный риск. Кроме того, сотрудники, непосредственно занимавшиеся сбором разведданных, были в Управлении новичками, лишь недавно окончившими основной курс оперативной подготовки.
Число сотрудников в Ираке превышало число людей, которые Управление разместило во Вьетнаме в разгар войны, к тому же большое количество персонала создавало впечатление, что Управление усердно работает. В Лэнгли не хотели, чтобы кто-либо пострадал, и нахождение вспомогательного персонала было ограничено военными базами, где его можно было уберечь. Сообщая о своих цифрах президенту и Конгрессу, ЦРУ всегда умалчивало, что большинство его сотрудников в Ираке были вспомогательным составом.
Сотрудники ЦРУ в Ираке были совсем другого сорта. Некоторые из них были блестящими специалистами, многие свободно говорили по-арабски, и все они были очень смелыми людьми. На ежедневных совещаниях в офисе я был впечатлен тем, как мои коллеги понимали ситуацию. Они были самыми умными людьми в Управлении. Темп работы был высоким, и нередко можно было услышать: «Вчера вечером мы убили этих парней. Сегодня вечером убьем других». Как всегда, самым сложным оказалось понять бюрократию. Например, для одного из отчетов, который я готовил, мне нужно было узнать больше об определенном районе недалеко от Фаллуджи. Я отправился в офис представителя армии, расположенный в полуприцепе, и он рассказал мне об обстановке в этом районе города. Но каким-то образом я пересек границы бюрократической территории — прежде чем разговаривать с солдатом, я должен был получить разрешение от бюрократа ЦРУ
Наши информаторы предоставляли потенциально огромный поток сведений. Руководство офиса осознавало это: в конце концов, меня и отправили, чтобы я его использовал. Следующим шагом было ввод этой информации в систему, чтобы ее можно было как-то реализовывать.
Надев кевларовые бронежилеты с толстыми керамическими пластинами на груди и спине, мы с коллегой погрузили оружие и боеприпасы в бронированный автомобиль и отправились на встречу с человеком, обладавшим информацией о группе террористов-смертников. Подобрав его на нашей машине, мы нашли затененное место, чтобы припарковаться. Ячейка состояла из молодых суннитов в возрасте от пятнадцати до чуть старше двадцати лет, как парней, так и девушек. Их целью были отдельные группы американских солдат. Идея заключалась в том, что американские солдаты, несущие патрульную службу, будут начеку и готовы защищаться от приближающихся молодых парней, но сочтут женщин безобидными. Таким образом, женщина-смертница сможет подойти ближе к американским позициям. Суннитские террористы, как правило, придерживались более строгой версии ислама, запрещавшей контакты между мужчинами и женщинами, но парням и девушкам нужно было общаться, чтобы планировать атаки. Когда мы с коллегой углубились с нашим информатором в детали, мы поняли, что основной деятельностью банды был флирт. Парни и девушки часами болтали по телефону, якобы планируя самоубийственные атаки, но на самом деле просто разговаривая. Они не совершали никаких атак. Но все-таки они замыслили совершить что-то недоброе. Лидеры банды были связаны с «Аль-Каидой», и, используя информацию, предоставленную нашим источником, армейцы смогли их захватить.
У арабов сильно развито чувство гостеприимства, отточенное на протяжении тысячелетий. В общении с людьми, особенно с арабами, я старался быть как можно более вежливым, мягким и обходительным. По мере того, как я узнавал их, мы приветствовали друг друга в традиционном стиле, касаясь грудью над сердцем. Наши арабские союзники сражались на улицах, шли на невероятный риск и часто теряли жизни. На месте я тесно сотрудничал с оперативником по имени Фуэго, натурализованным американцем аргентинского происхождения, утверждавшим, что является потомком как испанских поселенцев, так и коренных жителей Огненной Земли. Он работал полицейским в аэропорту, когда его завербовали в качестве агента ЦРУ — в Управлении искали оперативных сотрудников, родившихся за границей, из-за их знания родного местного языка. Фуэго, имевший отличную репутацию надежного агента, в конце концов, стал оперативником.
Моя работа в Ираке заключалась в тактическом информировании по таким темам, как самодельные взрывные устройства и местонахождение террористов — информация, которую американские солдаты могут реализовывать здесь и сейчас. В ЦРУ же предпочитали стратегическую разведывательную информацию о мнениях и замыслах политических лидеров. Она давала «общую картину» и была полезна при подготовке инструктажей для послов и конгрессменов.
Потребности военных в качественной разведывательной информации привела к конкуренции в сфере разведки. Офицеры военной разведки, прошедшие ту же подготовку, что и сотрудники ЦРУ, как правило, чаще выходили на улицы Ирака и шли на бoльший риск. Было нелегко оценить, оправдывались ли эти риски. Например, передвижение по Багдаду было не просто вопросом внешнего вида как у араба и знания арабского языка: нужно было быть известным и заслужить доверие людей на блокпостах. Акцент должен был точно соответствовать району площадью в несколько квадратных километров, и человек должен был являться шиитом для шиитского блокпоста и суннитом для суннитского блокпоста. Поэтому никто не мог передвигаться по своему усмотрению. Фуэго часто пытался это сделать и неизменно оказывался в автомобилях, которые многократно подвергались обстрелу из стрелкового оружия. Броня останавливает пули, но удар может вызвать ударную волну, которая на мгновение заставляет пассажира думать, что он получил ранение.