Ссылка на полный текст: «Ракетный центр Третьего рейха. Записки ближайшего соратника Вернера фон Брауна. 1943–1945», Дитер К. Хуцель
Навигация:
Материально-техническое снабжение немецкой армии
Отзыв из немецкой армии техников, инженеров и ученых
Солдаты-магистры и солдаты-доктора наук
Испытательный стенд для статических испытаний ракеты А-4
Станция огневых испытаний ракет
Ракета А-4
О последствиях ночного налета британских бомбардировщиков
Испытательный полигон № 7
Испытательный пуск экспериментальной ракеты Фау-43
Пуски серийных ракет А-4 с площадок Пенемюнде
Фау-89 с элементами системы управления зенитной ракеты «Вассерфаль», управляемой с земли
Перед попаданием в цель А-4 зачастую разваливалась на части
Вероятность поражения цели ракетой Фау-2 составляла 78 процентов
Обстановка в Германии
Эвакуация архива немцкой ракетостроительной программы
Встреча с фон Брауном
Сдача в плен группы немецких ракетчиков
2 октября 1945 года британцы осуществили первый запуск трофейной ракеты Фау-2
Немецкие ракетчики прибыли в США
В марте 1942 года меня призвали на фронт. Мое солдатское житье было таким же, как у всех солдат на войне: дискомфорт, разочарование, бесконечные передвижения, невозможность понять, что произойдет в следующую секунду, неприятие войны как таковой. Мне докучало то, что мои обязанности на русском фронте никоим образом не были связаны с моей специальностью и многолетним инженерным опытом. Я служил обычным пехотинцем, и мои реальные возможности, а также знания тысяч других квалифицированных технарей, оказавшихся на войне, были не нужны во время уже безнадежных военных операций немецких войск. Но эти события преподали мне универсальный урок, ставший актуальнее сегодня, чем прежде. Так как я был инженером по призванию и воспитывался в родной мне немецкой культуре – нужно заметить, что Германия славится инженерными достижениями, – мне было невдомек, каково типичное мировоззрение прусского солдата. Мягко говоря, я был шокирован и лишился всяких иллюзий, все отчетливее понимая, насколько неэффективна и неполноценна жесткая, традиционная военная система взглядов относительно вопросов, не относящихся к военному делу. Впоследствии, когда развитие инженерной мысли стало контролироваться военными, я снова в этом убедился.
Мое пребывание на Восточном фронте – это хаос, путаница, изматывающие и бесполезные марш-броски, тряска в крытых товарных вагонах и обычно напрасные усилия. Нас не только не обучали военному делу, но и вряд ли понимали, как интегрировать в сухопутные войска тысячи ученых и инженеров. К счастью, уже был конец весны и поначалу, по крайней мере, мы не пострадали от суровой русской зимы. Но на нашу долю, в зависимости от погоды, пришлись бездны грязи и пыли. Длинные марш-броски с тяжелым снаряжением непонятно куда и зачем немного поднимали наш боевой дух и заставляли верить, будто мы действительно приносим пользу. Казалось, все так увлечены самим фактом службы в армии, что почти не посвящают себя военному делу. Но армейская жизнь есть армейская жизнь.
После плохо организованного железнодорожного переезда по территории Литвы, занявшего гораздо больше времени, чем следовало, 2 июня мы вошли на территорию Советского Союза. В полдень следующего дня мы прибыли в Витебск и увидели первые признаки военных действий. Многие из нас до этого просто не представляли, что такое война, ибо чаще всего союзнические бомбардировки Германии были легкими и единичными: воздушные налеты не давали жителям города спать, а не разрушали его до основания. Смоленск оказался полностью разрушен, функционировала только недавно восстановленная сортировочная станция. Повсюду были огромные и шокирующие кучи металлолома: тысячи тонн обломков советской и немецкой техники. «До чего красноречивое свидетельство неутолимого аппетита войны», – с горечью подумал я, выглянув в открытую дверь вагона. Эта мысль не выходила у меня из головы, ибо чем дальше мы продвигались на территорию Советского Союза, тем большая разруха перед нами представала.
В конце концов меня перевели на центральный склад запчастей управления войсками в поселке Костюковка Гомельской области. Причина перевода – мое умение печатать на машинке! На складе находились всевозможные запчасти и расходные материалы для немецких автомобилей и мотоциклов. В каждой немецком дивизии на центральном направлении была небольшая группа уполномоченных, вроде меня и сержанта технической службы Моэста. Мы обрабатывали заявки нашей дивизии, выполняли заказы, упаковывали их и организовывали доставку. Для лучшей организации процесса всех уполномоченных дивизий объединили в роту, превратившуюся практически в независимую организацию, рабочий процесс в которой протекал очень вяло.
Мне никогда не забыть, в каком плачевном состоянии находилось материально-техническое снабжение немецкой армии и особенно транспорт. Автомобили и мотоциклы для фронта поставляли по меньшей мере двадцать производителей. В каждой дивизии были автомобили всех двадцати марок, хотя иногда только одной. Помимо этого гордиева узла, сложности заключались в том, что каждый производитель поставлял на удивление большое количество моделей. Нам следовало знать серийные номера шасси, двигателей и кузова, а также огромный объем дополнительной информации, необходимой для составления корректной заявки для данного транспортного средства. На складах не было полных комплектов запчастей, и громадное количество заказов оставалось невыполненным. Множество автомобилей немецкой армии стояли на консервации как на центральном, так и на других направлениях только из-за нехватки одной-двух запчастей. Мне было ясно тогда, и со временем мое мнение ничуть не изменилось, что возникшие из-за опрометчивости сложности стали основной причиной поражения Германии в войне с Советским Союзом.
В отличие от немецкой армии со множеством автомобилей различных марок и моделей советская армия располагала только тремя основными моделями грузовиков: русский «Форд» (грузовик-полуторка. – Пер.) и ЗИС (ЗИС-5 и ЗИС-5В. – Пер.). Честно говоря, по западным стандартам они считались доморощенными – не имели сложных функций, производились с широкими ремонтными и эксплуатационными допусками и потребляли много топлива. Однако они исправно работали, выдерживали русские холода и обладали огромным преимуществом – взаимозаменяемостью деталей. Немецкое оборудование не предназначалось для эксплуатации в суровых русских природных условиях. Но это не означает, что немецкое командование не учитывало погодных условий на территории Советского Союза. Просто природа повела себя непредсказуемо – в год вторжения на территорию Советского Союза наступила ранняя зима. Военную кампанию планировалось завершить до первого снегопада, и альтернатива даже не рассматривалась.
Весной 1943 года правительство Германии поняло, что исход войны, мягко говоря, сомнителен, и почти в отчаянии ухватилось за идею создания чудо-оружия, на которое возлагались большие надежды. Однако квалифицированных рабочих и профессиональных инженеров осталось крайне мало. Пришлось изымать из армейских рядов техников, инженеров и ученых. Неписаный закон военного времени гласил, что никто из призывников не имеет права заниматься на войне тем, чему обучился в мирное время. Теперь этот закон был нарушен. За одну ночь докторов наук освободили от работы на контрольно-пропускных постах, магистров естественных наук отозвали со службы дневальными, математиков вытащили из пекарен, а инженеры-механики перестали водить грузовики.
13 июля 1943 года, пришел приказ о моем переводе. Моя жизнь мгновенно изменилась.
Вдоль горловины железнодорожной станции стояли аккуратные двухэтажные дома, и мне вдруг показалось, что я очутился в пригороде большого города. Крутые скатные крыши домов были выполнены в стиле, который я изучал в Штутгарте, где находился знаменитый архитектурный факультет университета. Здания были построены в умеренном стиле из прочного огнеупорного кирпича, оштукатуренные снаружи, двух-, иногда трехэтажные, с боковыми окнами и ставнями. Они отлично вписывались в окружающий ландшафт, который слегка напоминал исторические места в Ротенбурге или Нюрнберге. Подъехав к крытой платформе, поезд остановился – мы добрались до места назначения. В лагере находилось примерно двадцать одноэтажных зданий, расположенных в форме подковы. Все здания узкой стороной были обращены к дороге с односторонним движением и напоминали коров на водопое. Мы прошли мимо охранника у ворот и вошли в здание справа. Унтер-офицер быстро проверил мои документы.
– Доложитесь старшине четвертой роты в Haus Wuerttemberg![2] – отрезал он.
– Должно быть, это в здании, где живут магистры наук, – предположил Хартмут, когда мы пошли по тротуару. – Все эти одноэтажные здания заняты взводами VKN (Versuchs-Kommando Nord – экспериментальная команда «Норд», располагавшаяся в Карлсхагене, к западу от железной дороги на Пенемюнде на месте бывшего поселения Зайдлунг. – Пер.), в состав которого входит несколько рот, которыми командуют офицеры, подчиняющиеся полковнику. Управление создали для того, чтобы отзывать специалистов из регулярной армии, фактически оставляя их на военной службе.
– Хартмут рассмеялся. – Итак, ты по-прежнему в армии! Тем не менее воинская повинность покажется тебе не крайне тяжелой, а просто досадной. Любой, услышавший его замечание, немало бы удивился, ибо Хартмут носил мундир лейтенанта. Обстоятельства его приезда в Пенемюнде были чем-то схожи с моими. Отслужив в армии задолго до войны, он демобилизовался в звании лейтенанта запаса. Позже, начав работать в «Сименс», он получил задание возглавить строительство важного объекта в Пенемюнде. В 1941 году его призвали на фронт, но затем немедленно вернули обратно в Пенемюнде, на этот раз в качестве военного. Это изменение, никоим образом не отразившееся на качестве его работы, заставило его мириться со всеми недостатками военной службы. Кроме того, он лишился хорошей зарплаты и получал гораздо более скромное лейтенантское денежное довольствие. – Во всех зданиях в этой части лагеря очень большие комнаты с двухъярусными кроватями. Тут живут механики и техники, чей статус напрямую зависит от обстоятельств, при которых их сюда перевели. Здесь воинское звание никак не влияет на должность. Представь себе, инженер в звании рядового командует механиками, некоторые из которых в звании сержанта. Степень магистра естественных наук, – продолжал Хартмут, – дает тебе некоторые привилегии при получении жилья. Кстати, я говорил, что зарплату ты будешь получать как гражданский инженер? Скорее всего, ты начнешь работать в третьей группе. Солдатам-механикам тоже выплачивается зарплата и надбавки за сверхурочную работу. Фиксированная ставка довольствия только у офицеров. Мы остановились у двойных дверей серо-зеленого здания, и Хартмут прервал свой рассказ. – Вот и пришли, – сказал он. – Я тебя оставляю. Береги себя. Увидимся в воскресенье на пляже.
Я только что побрился и надевал мундир. – Осталось пять минут, – сказал Виттиг. Он имел в виду регулярную утреннюю перекличку – излишнее мероприятие, оставшееся от регулярной военной службы. Я несколько раз наблюдал за ней в окно, но сегодня мне предстояло идти на перекличку самому. Солдаты-магистры и солдаты-доктора наук выстраивались в три нестройные шеренги напротив здания, идя вразброд, затягивая ремни и застегивая мундиры. Старшина беззаботно шел по тротуару. Крики из шеренг побуждали его поторопиться. – Мы опоздаем на поезд! Возгласы смешивались с шутками и замечаниями в адрес опаздывающих. Я с удивлением ждал, что будет дальше. Послышалась скучная, еле слышимая и усталая команда: – Равняйсь. Налево. Шагом марш. Вот и все. Странный был у нас вид. Единственное наше «оружие» – портфели, небольшие книги, различные свертки. Несколько человек жевали бутерброды. В шеренге стоял гул разговоров. Я пытался идти в ногу с мужчиной впереди меня, потом с тем, кто шел позади меня.
... секретность на исследовательской базе Пенемюнде не была бы обеспечена сполна. Рассказывали историю об офицере люфтваффе, которая хорошо демонстрировала сложившуюся ситуацию. Этот офицер, не имея официального разрешения, доехал до стартовой площадки для запуска Фау-1 вблизи Цемпина, к югу от Цинновица; он произвел впечатление на охранника своим мундиром и тембром голоса – неизменным показателем успешности у прусского офицера, сунул охраннику под нос на вид важные, но поддельные документы и приказал прицепить к его грузовику загруженный передвижной транспортный комплекс для ракеты Фау-1. Передвижной комплекс он быстренько доставил опешившему сотруднику службы безопасности люфтваффе.
Наши бензовозы для А-4 были буквально троянскими конями. В бензовозе имелся шланговый отсек, расположенный между водительской кабиной и цистерной. Он закрывался и легко вмещал шесть человек, в результате чего бензовозы часто использовались для перевозок. И я ни разу не видел, чтобы охранник заглянул во внутренний отсек! На территорию завода можно было провезти тайком целую армию. На заводе работали тысячи людей, в том числе более тысячи иностранцев. Половина их – по контракту.
Испытательный стенд № 1 представлял собой большой бетонный блок, увенчанный сложной стальной надстройкой для статических испытаний ракеты А-4, позже названной Фау-2. Хартмут детально описал процесс испытания. Перед моими глазами предстал новый мир: молибденово-стальная трубчатая конструкция пламеотражателя ракетного двигателя, охлаждаемая водой, подаваемой под высоким давлением из соседней насосной станции, находилась намного ниже хвостового захвата пусковой установки, удерживающей ракету до выхода двигателя на режим полной тяги; бетонная стартовая площадка, построенная таким образом, чтобы железнодорожные цистерны с топливом подъезжали непосредственно к испытуемой конструкции и их можно было подсоединять к трубопроводам, подающим топливо в ракету; разумная простота всего комплекса сборки. Массивный фундамент был и в комнате с регистрирующими приборами, маленьком цеху, офисе, под цилиндрическими емкостями со сжатым азотом, водосточными резервуарами и многим другим вспомогательным оборудованием.
Большой ангар ИС-7 маячил над деревьями. Он был примерно 30 метров в высоту, 45 метров в ширину и 60 метров в длину – достаточно большая территория, чтобы поместить туда дирижабль приличных размеров. Но это была только одна часть ИС-7, который на самом деле занимал весь испытательный полигон. В центре стенда находилась огражденная зона в форме эллипса, окруженная высоким земляным валом, мало чем отличающаяся от американских футбольных стадионов или римского амфитеатра.
В определенной точке эллипса располагался большой симметричный пламеотражатель ракетного двигателя, установленный в широкой бетонной канаве. Во время проведения испытаний подвижная конструкция с ракетой выкатывалась на площадку и устанавливалась над пламеотводящим каналом, где ракету заправляли топливом, проверяли и в конце концов запускали. Когда ракета находилась над пламеотводящим каналом, выполнялось подсоединение пневматического, приборно-измери тельного оборудования и силовых проводов. При статических огневых испытаниях три огромных насоса в земляном валу перекачивали тысячи галлонов воды в минуту через охлаждающие трубы пламеотражателя ракетного двигателя. Внутренняя поверхность пламеотражателя охлаждалась, поэтому температура выхлопных газов не превышала 4500 градусов по Фаренгейту. Рядом с пламеотражателем был стартовый стол – обычная бетонная плита, поддерживающая стальную конструкцию в виде стола и мачту кабеля.
В дальнем конце земляного вала располагался центр управления – массивный бетонный отсек с кабинетами, цехом, комнатами с регистрирующими приборами, помещением для кабельного, контрольно-проверочного и пускового оборудования и перископами для наблюдения за ракетой из укрытия. За пределами земляной конструкции находились многочисленные вспомогательные устройства: стенды для калибровки двигателей и комплектующих без заправки топливом, которую можно провести в любой момент, электростанция с генераторами и батареями широкого диапазона напряжений и частот, трансформаторная подстанция, территория для хранения топлива.
Пройдя через здание, мы вышли на улицу и через несколько минут оказались у края пламеотводящего канала. Массивная металлическая испытательная конструкция, надежно удерживающая А-4, которую я увидел из ангара, сейчас передвигалась в центр пламеотводящего канала. Кабельные соединения и приборно-измерительное оборудование были подготовлены для статического огневого испытания, шла заправка топливом. Ракета жалобно выла, стонала и потрескивала, словно жалуясь, пока ее заправляли смертельно холодным жидким кислородом. Белый иней покрывал фюзеляж, а влага конденсировалась в воздухе и застывала у нижнего топливного бака. Мы с Хартмутом поднялись на лифте на вторую платформу, где механики проверяли и готовили ракетную паросиловую установку к запуску.
Испытательная установка была сконструирована гениально. Установленная в карданном подвесе опора позволяла раскачивать ракету в двух плоскостях до 5 градусов под углом к вертикали для управления полетом ракеты и проведения контрольно-измерительных испытаний при статическом огневом испытании. Весовое оборудование «Толедо», произведенное в Германии, с установленной на нем видеокамерой измеряло тягу двигателя с помощью рычажной системы обработки данных в диапазоне от 100 до 1. К дополнительным устройствам относились релейные шкафы и распределительные коробки, система огнезащиты, приборные линии, передвижные и съемные рабочие платформы.
Рядом с земляным валом ИС-7, отделенная от него узкой полосой деревьев, лежала в сторону моря большая спрофилированная территория. На ней стояла только конструкция Vidal-Wagen – видальваген (младшего брата майлервагена). Этой территорией был испытательный стенд № 10, изначально предназначенный для запуска ракет после их усовершенствования. За ИС-10 находилась северная оконечность острова Узедом, а далее – море. По словам Хартмута, в ясные дни можно увидеть островок Ойе, где прежде испытывались ракеты А-5 – уменьшенная версия А-4. В такие дни удается увидеть даже белые скалы далекого острова Рюген.
Они были оснащены как классический космический корабль – гладкие, в виде торпеды, по ним было невозможно догадаться о том, что внутри их сложные механизмы. Они стояли на кончиках четырех стреловидных крестообразных стабилизаторов. По сегодняшним меркам ракета А-4 небольшая – 14 метров в высоту, но тогда для меня это был самый большой из увиденных реактивных снарядов. Они были выкрашены в тусклый, оливково-зеленый цвет. Хартмут сказал, что из-за формы и цвета ракета получила прозвище «огурец».
– А-4, – продолжал Хартмут, – настоящая баллистическая ракета. Когда двигатель отключается, что мы называем Brennschluss – «срыв пламени», система управления полетом тоже выключается. Остаток пути ракета преодолевает со скоростью, приобретенной во время движения с работающим двигателем. Мы поднялись на одну из платформ с ракетой без хвостовой части, двигатель которой был полностью открыт. – В состав топлива входит жидкий кислород и 75-процентный спирт. Они доставляются в камеру сгорания с помощью этого турбонасоса. Для работы турбонасоса применяется пар, генерируемый 80 процентами перекиси водорода, разлагаемой жидким катализатором – перманганатом калия вот в этом газогенераторе.
– Скорость подачи насосом, должно быть, довольно высокая, – рискнул предположить я.
Хартмут кивнул: – Около 5000 литров в минуту для спирта, 4500 литров в минуту для жидкого кислорода.
– Ты упомянул баллистическую траекторию, – сказал я, когда мы снова спустились на пол ангара. – Какова ее длина?
– Номинально 320 километров. Срыв пламени наступает через 63 секунды после запуска, ракета набирает высоту примерно 30 километров. В этот момент ракета движется со скоростью около 5300 километров в час по наклонной траектории. Набрав высоту примерно 100 километров, ракета принимает горизонтальное положение, и ее скорость падает до 4183 километров в час. Во время спуска сопротивление воздуха замедляет ее движение, и скорость сближения с целью перед ударом становится равной 2815 километров в час. Поражение цели происходит примерно через 320 секунд после запуска.
Мы поднялись на верхний уровень боксов, и я прислонился к перилам, чтобы с волнением разглядеть каждую деталь и поразмышлять о только что увиденном. Напротив нас обслуживалась передвижная конструкция, перевозящая ракету для испытаний. Очевидно, ее только что вкатили через огромные, по-прежнему открытые двери в конце ангара. Сквозь открытые двери я увидел земляную дамбу и верхнюю часть передвижной конструкции. Пустая конструкция Meiller-Wagen – майлерваген – медленно передвигалась по центру ангара. Я спросил Хартмута об этом странном транспортном средстве. По его словам, это был специально разработанный дорожный прицеп для транспортировки ракеты А-4, служащий одновременно для установки ракеты в вертикальное положение и как площадка для обслуживания во время подготовки к пуску. Майлерваген только что освободили от груза, и началась подготовка ракеты к статическому испытанию.
– Снимай штаны! – закричал Хартмут, стараясь перекричать шум. Я рассмеялся. Он пояснил, что так они говорят, когда с ракеты снимают хвостовую часть. Множество хвостовых частей лежало на полу или висело на специальных стойках по всей длине ангара.
Испытательное оборудование не пострадало, в целости был и «Завод-Запад», поэтому опытно-конструкторские работы с Фау-1 шли беспрепятственно. Выгорел верхний и часть второго этажа Строения-4 – инженерная штаб-квартира, где разрабатывалась Фау-2. Вскоре там восстановили крышу, а затем отремонтировали почти все здание. Два больших поврежденных ангара не подлежали ремонту. Мелкие разрушения имелись то здесь, то там. На территории «Завод-Юг», расположенной между «Завод-Север» и жилым сектором, недостроенными остались офисное здание и прилегающие временные казармы. Несколько ударов, к счастью несерьезных, пришлось на только что завершенный первый блок производственного цеха № 1. Его ближайший сосед IW Sud – южный ремонтный цех – был в целости и сохранности.
В те дни у всех на уме был только один вопрос: что не пострадало во время бомбежки и что противник намеревался уничтожить? Вот тут неизбежно возникала вторая проблема: насколько хорошо обеспечена секретность объекта? После четырех лет войны правила безопасности были приняты и соблюдались всем немецким населением, как то отключение электричества в сумерки и светомаскировка. В Пенемюнде в этом отношении за соблюдением правил почти не следили. Информация была доступна всем. Правительственная пропаганда о Wunder-Waffen – чудо-оружии – провоцировала многочисленные домыслы.
Тем не менее последствия воздушного налета говорили о том, что враг имел лишь поверхностное представление о структуре завода и, вне сомнения, не понимал важности его основных подразделений. Более 80 процентов бомб попали на пустую территорию, в частности в лес, а из оставшихся по крайней мере половина попала в невоенные или непромышленные зоны или на легко ремонтируемые объекты вроде дорог. Однако, несмотря на очевидное незнание врагом деталей, завод был сильно поврежден. Не оставалось сомнений, что объема взрывчатки хватило бы на полное уничтожение Пенемюнде при правильной организации воздушного налета. Согласно официальным данным, обобщенным позднее, было убито 815 человек, в том числе около 600 иностранных рабочих. Примерно 600 четырехмоторных бомбардировщиков сбросили 10 тысяч фугасных бомб весом 500 килограммов каждая и много зажигательных бомб.
Одновременно бомбардировке подверглись, хотя и в меньших масштабах, заводы-смежники RAX в Вене и DEMAG в Западной Германии. Это была одна из попыток уничтожить немецкое секретное оружие, известная союзническим державам как операция «Арбалет».
После воздушного налета приняли ряд решений. Во-первых, решили не восстанавливать объекты, которые можно обнаружить с воздуха. Жилой сектор полностью эвакуировали, а проживавшие там семьи расселили в северной части острова. Так как большинство поселков являлись курортными зонами, беженцы быстро освоились на новом месте. Отдельные административные подразделения переехали в заброшенные, но уцелевшие дома в жилом секторе. Были проведены все необходимые работы по маскировке объектов.
Далее в Пенемюнде решили отказаться от массового и экспериментального производств. Всю технику, подготовленную для этих целей, перевезли на подземный завод в Нидерзаксверфен, недалеко от Нордхаузена в Центральной Германии. Там гениальный производитель танка «Тигр» Альвин Завацки взялся за осуществление еще одного чуда – А-4, производство которого вскоре приняло серийный характер. Он оказался настолько грамотным руководителем, что первые серийные ракеты прибыли в Пенемюнде для статических огневых испытаний в начале января 1944 года, то есть менее чем через полгода после налета на Пенемюнде. В подвал освободившегося ангара производственного цеха № 1 и в близлежащие неповрежденные здания «Завод-Юг» перевезли оборудование из разрушенных конструкторских цехов. Так как испытательное оборудование и вспомогательные заводы, вроде завода по производству жидкого кислорода, повреждены не были, разработка и сборка опытных образцов ракет, а также их испытания и запуск возобновились после краткого перерыва. Многочисленные конторы и лаборатории были эвакуированы в курортные отели к югу от завода.
Незадолго до налета собирались эвакуировать сверхзвуковую аэродинамическую трубу доктора Хермана. Хотя это важное сооружение не пострадало во время бомбежки, его перевезли в Кохель – в красивую гористую местность Баварии. Эту трубу позднее доставили в США, в лабораторию вооружений ВМФ в Уайт-Оуке, штат Мэриленд.
Вскоре пошли слухи о том, что, дабы компенсировать задержки из-за ремонтных работ после воздушного налета, строительство современных моделей ракет приостановят, а все усилия сосредоточат на усовершенствовании A-4 и ее младшем брате под названием Wasserfall – «Вассерфаль» («Водопад»). «Вассерфаль», или C-2, представляла собой крылатую зенитную ракету с вертикальным запуском ...
Если прежде мне приходилось работать во всем комплексе Пенемюнде, то теперь практически вся моя профессиональная деятельность сосредоточилась на испытательном полигоне № 7, где раньше я впервые наблюдал за статическим огневым испытанием ракеты А-4. Самыми большим на полигоне были сборочный цех и ангар для подготовки ракет к запуску, где я в первый раз увидел ракеты Пенемюнде. В ясные дни огромный испытательный полигон можно было увидеть со скалы Козерова, в 16 километрах отсюда. Его построили не только для испытаний ракеты А-4, но и для гораздо более крупной A-9/ A-10 – двухступенчатой межконтинентальной ракеты, которую Гитлер в свое время надеялся сбросить на Соединенные Штаты. Эту ракету так и не построили, ибо все усилия решили сосредоточить на А-4. В ракете должен был стоять стартовый двигатель А-10 с тягой 200 тысяч килограммов, и ракета A-9 – по существу, крылатая А-4 – как конечная маршевая ступень с тягой двигателя 25 тысяч килограммов.
Данная конструкция была схожа с ракетопланом, впервые предложенным доктором Ойгеном Зенгером в середине 1930-х годов и применяемым в Соединенных Штатах при разработке гиперзвукового перехватчика-разведчика-бомбардировщика Dyna-Soar – «Дайна-Сор» (от Dynamic Soaring. Здесь игра слов: Dyna-Soar произносится так же, как англ. Dinosaur – «динозавр». – Пер.). «Мозг» ИС-7 находился в центре управления, расположенного вдоль земляного вала вокруг испытательной площадки. Здесь находились кабинеты главного инженера ИС и его инженерно-технического персонала. В большой комнате с окнами, выходящими на противоположную от испытательной площадки сторону, располагались столы для пятнадцати сотрудников. Как правило, за ними никто не сидел, ибо большую часть времени инженеры проводили на испытательной площадке, готовя ракету к испытанию, устраняя неисправности, проверяя систему запуска и т. д. В дальнем конце комнаты находился кабинет меньшего размера, отгороженный стеклянной перегородкой. В нем стояли письменный стол Хартмута, напротив него – мой. Соседние два стола занимали Гельмут Клее – помощник по административной работе и Вилли Мюнц – очень способный ведущий инженер-испытатель.
Мюнц, рухнул на стул и облегченно вздохнул: – Ну, у нас наконец получилось. Последнее испытание прошло успешно. Опять некачественная точечная пайка из-за непрогретой поверхности в основной распределительной коробке. Всю ночь провозились. – Он повернулся ко мне. – Уже закрывают створки приборных отсеков, господин Хуцель. Мы доставим «огурец» на стартовую площадку прямо сейчас. Если хотите понаблюдать за процессом погрузки… Экспериментальная испытательная ракета Фау-43 после нескольких статических огневых испытаний только что прошла окончательную предполетную проверку в ангаре. Прежде всего проверили механическую систему силовой установки: насосы, клапаны, механизмы регулировки состава топлива, герметизацию и т. д. Кроме того, группа, ответственная за силовую установку, установила новые графитовые рули в сопло камеры сгорания, заменив те, которые вышли из строя во время статических испытаний. Затем департамент BSM проверил контролируемые им системы.
Сто раз в то утро я слышал вой одного из небольших моторов-генераторов в носовом отсеке ракеты. Сигналы подавались в систему, измерялись отклонения руля направления и лопатки, регистрировалось время реакции, регулировались потенциометры. Вся эта деятельность сопровождалась почти непонятным разговором в цеху. – Оймих-2 работает. – Мессина-1 еще не подключена. – Отложите установку болванки «слона», пока мы не заменим Хоннеф. – Мы сбились; вероятно, те опять перепутали ноги мухи. И пока продолжался этот разговор, бесчисленное множество операций, которые следовало выполнить до запуска, проделывались с любовью и решительной заботливостью придворных дам, готовящих принцессу к свадьбе. Эта работа никогда не теряла своего очарования и выполнялась с преданностью делу.
Когда я вошел в ангар, механики привинчивали большой подъемный рым к верхушке носовой части ракеты Фау-43 (V-43). V означало Versuch (с нем. – «испытание»), а число указывало на сборку, а не на последовательность испытаний. Например, после испытаний Фау-43 на ИС-7 проводились испытания Фау-73. Конус носовой части, носивший прозвище «слон», имел форму боеголовки, но был начинен не взрывчаткой, а песком весом в одну тонну. Теперь мостовой кран осторожно зацеплял рым и медленно, пока рабочие внизу удерживали суживающуюся хвостовую часть, не давая ей раскачиваться, перемещал ракету на майлерваген, фиксаторы которой обхватили ракету и осторожно опустили в горизонтальное положение. В это время открылись большие двери ангара, внутрь его заехал трактор, подцепил майлерваген и повез конструкцию наружу. Руководствуясь криками и жестами рабочих, тракторист вывез конструкцию на испытательную площадку через ворота, похожие на шлюзовые заслоны. Затем, совершив элегантный маневр, подогнал майлерваген на расстояние в несколько метров к стартовой площадке. При помощи троса и лебедки, майлерваген тщательно сцепили со стартовым столом и зафиксировали. Стрела установщика стала направлять ракету прямо на стартовый стол. Несколько поворотов четырех тяжелых регулировочных винтов под стабилизаторами, и ракета полностью оперлась о стартовый стол. Ремни, которыми ракета была привязана к стреле установщика, отцепили, и майлерваген медленно отъехал. Мгновение Фау-43 стояла величественно и независимо.
Затем деревянная конструкция башенного типа быстро открылась с одной стороны, содержащей рабочие платформы на различных уровнях и с пазами для различных частей ракеты, встала на рельсы, чтобы полностью окружить ракету. Вскоре на этих платформах закончили последнюю проверку. – Все готово для заправки! – последовало объявление. Автоцистерны сдали назад и заняли исходное положение. Подключили трубопроводы, заработали насосы. Сначала заправили спиртом меньший верхний топливный бак. Потом жидкий кислород начал поступать в нижний бак, его подача сопровождалась шумом от образующегося на поверхности ракеты инея. После заправки автоцистерны отъехали в сторону, и контрольно-проверочная башня на рельсах тяжело и с грохотом отъехала в сторону. Начался обратный отсчет времени.
До старта оставалось несколько минут – пора удалиться в здание центра управления. Я вошел в здание через две тяжелые стальные двери и увидел только несколько человек. Один из них находился у пульта управления двигателем, другой стоял, склонившись, у пульта наведения. У обоих на голове были гарнитуры, соединенные с двусторонним переговорным устройством. Периодически то один, то второй повторяли команды, щелкали переключателем или крутили рычаги, снова повторяли приказ и ждали подтверждения получения информации. Время от времени кто-то подходил к одному из четырех перископов в аппаратной и проверял, как проходит подготовка ракеты к старту. До старта оставалось четыре минуты.
Ракета находилась на высоте примерно 300 метров и уже начала отклоняться в северо-восточном направлении. – Ракета вышла на запланированную траекторию, – заметил стоящий позади меня инженер. Все вокруг, согласившись с его словами, вышли на стартовую площадку – дальше от диспетчерской и туннелей. Опасность падения ракеты на стартовую площадку миновала. Вскоре звук ракеты стал настолько отдаленным, что можно было разговаривать в обычном режиме. Вдруг, словно сделанный гигантской рукой, на голубом небе появился белый след – ракета вошла в слои холодного воздуха.
– Инверсионный след, – сказали почти одновременно полдюжины инженеров, словно окончательно подтверждая, что все в порядке. Так же внезапно, как появился, инверсионный след стал исчезать. В этот момент ракета исчезла из вида. Пока я тщетно искал ее на небосклоне, инверсионный след медленно деформировался, распался на фрагменты и пропал. Потом появился еще один короткий инверсионный след, а затем исчез. Кто-то закричал: – Выключение двигателя – 63 секунды!
Двигатель выключился, но отдаленный грохот еще какое-то время отчетливо слышался. Он продолжался, возможно, еще две минуты, пока наших ушей не достигла последняя звуковая волна от момента отсечки подачи топлива, что произошло на расстоянии примерно 40 километров от стартовой площадки. Скорость ракеты в момент выключения двигателя составила около 5631 километра в час. Теперь ракета находилась в баллистической фазе полета. Так же как тщательное наведение орудия и правильный вес порохового заряда оказывают влияние на точность поражения цели, так и скорость ракеты, ее положение и ориентация в пространстве в момент отсечки подачи топлива влияют на траекторию ее движения. Все эти факторы неуклонно контролируются сложными электронными приборами.
Чтобы отметить точное место входа ракеты в воду, экспериментальные ракеты оснащались контейнером с ярко-зеленым красителем, оставляющим отчетливое пятно на поверхности моря. Пятно не растворялось достаточно длительное время, чтобы самолет успел обнаружить место падения ракеты и провести тригонометрическую съемку. Как правило, в день запуска была доступна первая предварительная информация, то есть дальность полета ракеты, ее боковые отклонения и время отсечки подачи топлива. Несколько телеметрических приборов транслировали требуемые данные и сигналы о позиции гироскопов, описывающие истинное положение ракеты в пространстве.
Приемник находился на маяке возле Козерова. Данные осциллографа после телеметрической передачи обрабатывались на маяке. Диаграмма длиной в несколько десятков метров пропускалась через центральное отверстие винтовой лестницы и свободно свисала вниз – просушивалась. Довольно необычное зрелище! Лица, заинтересованные в конкретных показателях во время полета ракеты, поднимались и спускались по винтовой лестнице, чтобы просмотреть соответствующие участки диаграммы на миллиметровой бумаге.
В конце декабря 1943 года, когда на территории СССР снова свирепствовали лютые морозы, в Пенемюнде прибыли четыре ракеты, собранные в «Миттельверке». Самая первая ракета A-4 была собрана на заводе в Нидерзаксверфене. По названию завода Mittelwerke – «Завод посередине» – было невозможно определить его местоположение. В конце концов я увидел этот гигантский подземный завод. Зрелище было захватывающим – на заводе предполагалось ежемесячно выпускать до 900 ракет Фау-2. Два параллельных туннеля, каждый длиной километр, прорезали горный массив. Через равные интервалы эти туннели соединялись при помощи крестообразных галерей, в результате чего план размещения помещений напоминал лестницу. Туннели и галереи были как минимум 12 метров в ширину и почти такой же высоты. Во многих местах, однако, размеры туннелей и галерей были значительно больше. Главный сборочный конвейер располагался в одном из туннелей; электричество подавалось из галерей, в которые оно, в свою очередь, поступало из второго туннеля. Скромный кабинет директора Альвина Завацки располагался почти в центре завода. Среди его сотрудников были такие профессионалы, как Артур Рудольф и Рудольф Небель, другие мастера, переведенные из Пенемюнде, люди из других отраслей промышленности, а также некоторые специалисты, взятые из концлагерей. Несмотря на богатый опыт, немногочисленные истинные профессионалы не могли наблюдать за процессом одновременно на всем заводе после того, как запустили линию. Поэтому для тщательной оценки и передачи в «Миттельверк» информации о внесенных изменениях первые двадцать ракет были отправлены в Пенемюнде для испытаний на ИС-7.
Как только производство отладили, все меньше и меньше ракет доставлялось в Пенемюнде. К концу 1944 года подобная процедура прекратилась; в целом около 50 серийных ракет были запущены с ИС-7 и соседнего ИС-10. Кроме того, множество серийных ракет переделали в Пенемюнде для научно-иссле довательских целей, а затем запустили под серийным названием «Фау»; эти ракеты были неотличимы от тех, что собирались в Пенемюнде. В ходе дальнейшего развития отрасли, военной подготовки и испытаний на надежность армейским подразделением запускались дополнительные серийные ракеты около Пенемюнде с использованием подвижных пусковых установок и пусковых установок с рельсовыми направляющими.
Наконец, несколько сотен ракет было запущено подразделениями немецкой армии в болотах Польши во время учений и как часть проекта оценки статистических данных и надежности крупномасштабных полетов. Первые четыре производственные единицы прибыли в Пенемюнде по железной дороге; две ракеты на каждые три передвижные платформы, нос к носу к центру серединной передвижной платформы. В целях безопасности, а также для защиты от погодных условий ракеты закрывались брезентом. Когда первая платформа поезда заехала в большой ангар, собрался весь испытательный расчет, чтобы посмотреть на прибывшие ракеты. Волнение улетучилось, когда брезент сняли и все увидели «огурцы». Я тогда руководил отделом экспертизы серийных ракет.
По неустановленной мной причине первая серийная ракета вышла под № 17 001. В конце войны на сборочных линиях выпускались ракеты с номерами от 22 000. Ракете № 17 003 предстояло первой пройти экспертизу. Ракеты № 17 001 и 17 002 имели серьезные дефекты, поэтому не использовались. Несмотря на экспертизу, до успешного статического огневого испытания ракеты № 17 003 на ней выявили и устранили сотни утечек; заменили сломанные стойки, перегоревшие соленоиды, неправильно сделанные конструкции; исправили неверные соединения, треснувший спай и другие производственные ошибки.
Запуск ракеты был намечен на 27 января 1944 года. На первый взгляд не было никакой разницы между этим запуском и предыдущими 46 запусками ракет серии «Фау». Ракета находилась на стартовом столе и выглядела так же, как ее предшественницы. Но все-таки она была совершенно другой, ибо ее собирали люди с опытом работы и мастерством отличным от нашего. В любом случае, хотя мы подготовились к запуску, ракета № 17 003 к нему готова не была. Когда ракету установили на стартовый стол, стали очевидны многочисленные дополнительные неисправности в двигателе, системе управления и рулевом приводе.
– Было бы неплохо знать, что случилось с 17 003, – немного уныло сказал Мюнц Хартмуту на следующий день. – Но боюсь, к тому моменту, когда у нас будет приличная система телеметрии, война закончится. Он затронул больное место. Те, кто занимался двигателем, очень хотели получить информацию о поведении их детища в полете. Конечно, имелось много данных со статических огневых испытаний, но было неизвестно, как ведет себя ракета в условиях свободного полета, под влиянием ускорения, идентична ли вибрация в свободном полете вибрации во время статических испытаний, каково влияние низкой плотности воздуха на больших высотах. Все это требовало ответа. Достаточно долго телеметрический передатчик, названный «Мессина», разрабатывался в департаменте BSM. По неизвестным причинам разработка шла очень медленно. Вместо того чтобы стать полезным инструментом, устройство стало неким «пассажиром», причем чаще всего страдающим воздушной болезнью. Телеметрические приборы устанавливали на борт время от времени, и многие из них ломались, поэтому объем полезной информации был весьма ограничен. Кроме того, для получения информации, используемой для наведения, требовалось большинство каналов передачи.
– Мы пустили на ветер миллион марок, – сказал Хартмут, – только для того, чтобы определить, какую информацию выдаст прибор, стоящий как небольшой мотоцикл. В двух словах он озвучил серьезную проблему, с которой нам так и не удалось справиться в Пенемюнде.
13 июня 1944 года, всего через несколько дней после дня «Д», когда союзники начали массированное вторжение на французское побережье, а я совсем недавно стал руководить ИС-7, мы запустили ракету Фау-89. Испытание было особенным, по крайней мере в одном отношении. На ракете установили элементы системы управления зенитной ракеты «Вассерфаль», управляемой с земли. Двигатель ракеты, также разработанный в Пенемюнде, имел тягу в 8 тысяч килограммов; ракета должна была управляться с земли вручную при помощи ручки дистанционного управления. Департамент BSM решил проверить совместимость этой системы с А-4 в реальном полете, чтобы определить влияние газовой струи ракетного двигателя на управляемый радиосигнал. Предполагалось, что устройство не окажет заметного влияния на испытание в целом.
Наземный оператор без проблем управлял А-4, пока она не скрылась в верхнем слое облаков и он не потерял ее из виду. Тогда нам казалось, что запуск прошел успешно и без проблем. Однако то, что мы узнали через несколько дней, заставило нас изменить свое мнение и внимательнее отнестись к почти ежедневным предупреждениям о воздушном налете. Выяснилось, что Фау-89 упала на юге Швеции. Ракета взорвалась в воздухе на высоте нескольких сотен метров. После взрыва, а также в связи с тем, что на ракете была иностранная система наведения, вряд ли кто-то сумел бы по обломкам создать копию ракеты или быстро разработать контрмеры. Но можно было легко установить, что ракета огромная и с большой дальностью действия. То есть тайное стало явным.
Во время работы мы столкнулись с новым и совершенно непредвиденным явлением, которое назвали Luftzerleger – «разрыв в воздухе». Многие ракеты поражали цель, не сохраняя своей целостности, то есть разваливались перед нанесением удара. Запуская A-4 над Балтийским морем, мы не замечали этого явления. На воде всегда оставалось пятно краски, а то, что иногда этих пятен было несколько, мы объясняли явлением дисперсии под водой после удара. Но потом мы начали проводить запуски с поражением наземной цели – из Близна на юго-западе Польши в безлюдный, болотистый район Припяти. Вскоре мы обнаружили явление разрыва в воздухе. Мягко говоря, нас беспокоила регулярность, с которой перед попаданием в цель ракета разваливалась на части, и они рассеивались по большой территории.
... собранные в течение нескольких месяцев доказательства продемонстрировали, что причина заключается в структурном выветривании обшивки носовой части ракеты из-за перегрева. Нам наконец удалось решить эту проблему частично, но устранить ее полностью мы не смогли.
В общем и целом было произведено 264 экспериментальных запуска ракеты A-4/Фау-2 за время существования Пенемюнде начиная с 13 июня 1942 года и заканчивая 19 февраля 1945 года. Из них 165 ракет было запущено с ИС-7, 39 ракет с ИС-10, 23 вертикальных запуска с острова Ойе и 37 запусков с ИС-6 и из поселка Зайдлунг. Из них 117 ракет были серийными, произведенными на заводе «Миттельверк»; 2 ракеты А-4b были собраны в Пенемюнде; все остальные ракеты А-4 производились непосредственно в Пенемюнде. Переломный момент в запусках произошел весной 1944 года, когда нас стали преследовать неудачи. Примерно 3550 Фау-2 были запущены в оперативном режиме, из них около 650 ракет не достигли своей цели, главным образом из-за разрыва в воздухе. Доля повреждений на восходящей траектории во время боевых пусков составляла 4 процента при условии, что ракеты хранились надлежащим образом и запускались через несколько дней после сборки. Так как количество запусков в месяц было немного меньше числа выпус каемых ракет, запуски редко задерживались.
На заводе «Миттельверк» с сентября 1944 по март 1945 года выпускалось в среднем 650 ракет в месяц. На основании результатов оценки запусков 1200 ракет Фау-2 была установлена вероятность поражения цели, равная 78 процентам. Боевой заряд Фау-2 всегда имел вес 998 килограммов (одну метрическую тонну). Экспериментальные ракеты с увеличенными топливными баками имели максимальную дальность действия 479 километров, хотя окончательная эффективная дальность боевых Фау-2 составляла 354 километра. В ракетах для боевых запусков время топливной заправки было сокращено до 12 минут. О том, что ракета Фау-2 в результате доработки стала оружием, управлять которым под силу даже идиоту, свидетельствовала высокая вероятность поражения цели.
В газетах печатались лишь новости, одобренные правительством, а по радио повторяли сведения из газет. Тем не менее на радио, по крайней мере, ставили хорошую музыку и обходились без рекламы. Нам пришлось познакомиться с очень эффективной советской пропагандой. Например, немецкий диктор мог сказать: «…и к концу дня немецкие войска снова захватили деревни, оставленные за последние двадцать четыре часа». Сразу другой отчетливо слышимый голос, будто идущий из немецкой студии, говорил: «Ложь! Советские войска прорвались по всему фронту! Немцы стремительно отступают!» Видимо, русские обладали мощными передающими радиостанциями с управлением по радиолучу, а диктор отлично знал немецкий язык, был умен и остроумен. Он слушал немецкие радиопередачи и сразу же транслировал свой комментарий на той же длине волны. Внедриться на нужную длину волны не составляло труда. Диктор вещал только о гибели. Никаких обещаний освобождения, а только предсказания о поражении, смерти и разрушениях. Правительство Германии нашло способ противостоять этой тактике – диктор стал читать новости так быстро, что не было времени для вклинивания противника. Такая манера подачи новостей была неприятной для слуха, но эффективной, пока русские не начали вклиниваться между музыкальными произведениями или во время любого другого периода затишья. В конце концов появился передатчик, который получал, усиливал и ретранслировал сообщение русских, но со сдвигом по фазе на половину длины волны, лишая их, таким образом, возможности транслировать сообщения. Тем не менее для понимания того, что происходит, нам не требовалась советская пропаганда. Ухудшение ситуации все чаще отражалось на нашей повседневной жизни. Мы привыкли к большому дефициту, но теперь он стал жестким.
Те, кто находился в штаб-квартире, решали, что делать с техническими данными, привезенными из Пенемюнде, – с сокровищницей, содержащей плод усилий всех немецких ракетчиков. Объем материалов был слишком большим, чтобы попытаться взять их с собой. Даже если бы нам удалось их вывезти, в настоящее время появилась реальная угроза потерять документы во время авиационного налета, захвата противником или в результате отказа транспорта, когда придется эти документы просто бросить. Данные материалы были бесценны. Тот, кто их унаследует, сможет создать отрасль ракетостроения начиная с той стадии, на которой остановились мы. Он получит пользу не только от наших достижений, но и ошибок, составляющих реальный опыт. В документах результат многолетней интенсивной работы над совершенно новой технологией, которая, по нашему общему убеждению, сыграет значительную роль в будущем человечества. Документы – кладовая научной информации, аналогов которой нет, – будет спрятана на территории Германии, еще не подвергшейся оккупации. Как они будут спрятаны и где, никто не знал. Нужно просто их спрятать, причем быстро. Реализацию задачи поручили мне.
Решение приняли поздно вечером, и я проработал до ночи, изучая расположение различных подразделений Пенемюнде, разбросанных теперь по всему Бляйхероде и соседним деревням, определяя самый короткий маршрут вывоза документов; я корпел над картами, оценивая наиболее вероятные области, в которых удастся найти подходящее укрытие. Принятию оптимального решения мешала нехватка времени. Сколько пройдет времени, прежде чем вражеские танки войдут в Бляйхероде? Возможно, всего несколько часов, максимум несколько дней. Наши пути отступления уже ограничены. А как насчет линии фронта в остальной части Германии? Какие районы по-прежнему безопасны для моей миссии? Многомесячный дефицит материальных и человеческих ресурсов медленно душил Пенемюнде. Теперь мы страдали еще и от дефицита достоверной информации. Оставалось только догадываться и надеяться.
В охранном свидетельстве говорилось, что я выполняю совершенно секретную миссию и она должна быть доведена до конца, а мне следует предоставлять любую помощь, и никто не имеет права мне помешать. – Возможно, – продолжал фон Браун, наклонившись вперед и опершись локтями о стол, – лучше всего подойдет старая шахта или пещера. Надеюсь, вам поможет руководство горной промышленности Клаусталя. Это единственная зацепка, которую я могу вам предложить. – Он поднялся. – Бернхард Тессман будет вам помогать; на автобазе вам выделят три грузовых автофургона грузоподъемностью по три тонны. VKN выделит капрала и восемь – десять мужчин для погрузки-разгрузки материала. – Он вдруг очень посерьезнел. – Нельзя терять время.
Центральным пунктом сбора стала комната в административном здании шахты по добыче калия, и к полудню вторника она почти полностью заполнилась документами. Стало очевидно, что нам не хватит трех грузовых автофургонов. Вместе с Тессманом я отправился на автобазу, где нам удалось, хотя и не без споров, заполучить два прицепа грузоподъемностью две с половиной тонны каждый.
Поздно вечером во вторник все было готово. Мы лишь секунду ошеломленно смотрели на громадную кучу документов перед нами, а затем приступили к их погрузке в грузовики и прицепы.
Я сделал окончательный подсчет, и у меня сердце ушло в пятки: не хватало проектов хвостовой части ракеты и рулей. Я простонал. К счастью, эти проекты находились в Бляйхероде. Взяв грузовик и прицеп, мы вернулись в город. Сотрудники отдела проектирования рулей уже уехали, но оставили нам огромный закрытый шкаф с чертежами-синьками весом почти в тонну. Потребовалось десять человек, чтобы вытащить шкаф из здания и погрузить в прицеп. Мы ругались на тех, кто так бесцеремонно игнорировал наши указания. Но в конце концов все было сделано, и мы отправились в путь под конвоем.
У нас получалось съезжать с шоссе вовремя, до того, как нас обнаружат бомбардировщики. Когда мы проезжали небольшую деревню, наблюдатель предупреждающе закричал, и мы свернули в рощу, скрывшись под деревьями. Но едва мы остановились, толпы разъяренных деревенских жителей ринулись на нас, крича и размахивая кулаками. – Уберите грузовики! Убирайтесь! Из-за вас начнут бомбить деревню! Они были правы, и я им сочувствовал. Однако мы оставались в укрытии до тех пор, пока не улетели самолеты. Выезжая из деревни, мы слышали летящие нам вслед проклятия местных жителей.
Во второй половине дня, в пасхальное воскресенье, американские танки были замечены вблизи Мюльхаузена, что примерно в 20 километрах к югу от Бляйхероде! Я сразу же отправился домой к фон Брауну. Когда я приехал, там уже было несколько сотрудников. Решение принималось быстро, ни у кого не осталось иллюзий. На этот раз мы не эвакуируемся, а сбегаем. – Оборудование брать не будем, – просто сказал фон Браун, что означало конец нашего предприятия. – Мы соберем все наши секретные материалы и спрячем в альпийском убежище, пока не появится возможность воспользоваться ими снова. Я подумал о том, кому в руки попадут эти секретные материалы. Подобная мысль приходила мне в голову не в первый раз.
Кому, русским или американцам, попадет в руки сокровище инженерных изысканий и знаний? Но пока не стоит гадать, кто первым возьмет нас в плен, ибо у нас еще есть право выбора. По сути, мы уже сделали выбор, уходя на запад, подальше от советских войск. Следуя логике, нам предстояло двигаться в юго-западном направлении – в Обераммергау. Ходили слухи, что американцы знали о нашем местонахождении и получали информацию не только с помощью воздушной разведки, но и по другим каналам. И кстати, хотя Нордхаузен, расположенный рядом с заводом по производству А-4, однажды подвергся бомбардировке, ни одна бомба не упала на Бляйхероде за все время нашего проживания ...
Внезапно перед нами возникла шахтовая башня-подъемник значительных размеров. Вокруг нее располагались здания. Я остановил машину. – Вот она, – сказал Корнелиус. – Вертикальная шахта «Георг-Фридрих». Она несколько лет не работает. Руда тут низкокачественная, добыча неэкономична из-за нехватки людей и электричества. Здесь только несколько человек из технического обслуживания.
В темный туннель вела железнодорожная колея. В шахте была пара железнодорожных стрелок и погрузочный пандус. Не веря своим глазам, я улыбнулся впервые за несколько дней. Теперь самое главное, чтобы ничего не случилось с грузовиками и драгоценным грузом. Небелунг повел нас на склад, где выдал аккумуляторные лампы и шахтерские шляпы, а затем мы пошли за ним вдоль железнодорожной колеи в шахту. С обеих сторон время от времени появлялись галереи. Пройдя внутрь горы примерно 300 метров, Небелунг остановился и посветил факелом слева, показывая небольшую галерею, пол которой слегка поднимался вверх. – Там был наш пороховой погреб, – пояснил он. – Вы знаете, что там, где хранится взрывчатка, должно быть абсолютно сухо. Мы прошли, возможно, сотню метров по этой галерее, когда перед нами внезапно появилась тяжелая, облицованная железом дверь. – Вот он, – сказал Небелунг, будучи явно довольным. – Погреб на возвышении, в этой части горы особенно сухо. Я увидел отсек площадью примерно 2,5 квадратных метра и высотой около 4 метров. Он идеально нам подходил.
На следующее утро после раннего завтрака мы с Тессманом собрали солдат. Все сидели на траве у грузовиков, пока я рассказывал наш план. – Мы поедем к старой шахте недалеко от Гослара. Это отличное место для выполнения операции. Шахта расположена в узкой части долины и защищена от бомбардировщиков. С наступлением темноты я поведу первый автофургон с прицепом в укрытие. За исключением Тессмана, все остальные будут сидеть в кузове. Таким образом, вы сможете с чистой совестью сказать, что не имеете понятия, где мы спрятали документы. Двое останутся здесь, по одному человеку на грузовик, на всякий случай…
Когда мы разгрузим первый грузовик, я вернусь за вторым, а затем за третьим. «Вот и на фронте я водил грузовики!» – с усмешкой подумал я. Уладив все вопросы, мы отправились в путь и к полудню прибыли к открытой выработке. Следующие несколько часов были по-настоящему изматывающими.
На следующий день, в субботу, примерно в полдень мы с Тессманом поехали в шахту, чтобы осмотреть результаты закладки динамита. Увиденное нас не удовлетворило – взорванные горные породы образовали кучу, через которую можно было легко добраться до склада. Я потребовал, чтобы Небелунг закончил работу, и он пообещал снова произвести взрывы в ту же ночь. Поверив ему на слово, мы поели в деревенской гостинице и отправились обратно в Гослар.
Германия была разделена на части и рушилась; связь практически не работала; союзники наступали. Я искал фон Брауна. Примерно в полдень я наконец нашел его в маленькой гостинице на другом конце города. В вестибюле было полно эсэсовцев зловещего и угрожающего вида. Они держались, возможно, менее высокомерно, чем обычно, но тревожило само их присутствие. Как только фон Браун заметил меня, сразу подошел и очень быстро произнес: – Подождите в вестибюле. Я приду через минуту. Вскоре он вышел из временного кабинета, увел меня в довольно уединенный уголок и пожал руку. – Итак, вы все-таки сделали это. – Он улыбнулся. – Приятно снова вас видеть. Но мы не можем обсуждать вашу миссию здесь. Эти ребята, – он мотнул головой в сторону эсэсовцев, – из бригады Каммлера, и я подозреваю, что они затевают недоброе. Только ответьте мне: у вас получилось? – Да, – просто ответил я. – Ах! – Он явно испытал большое облегчение. – Хорошо. Вот и еще одна причина убраться отсюда.
Мы собрались вокруг фон Брауна для получения указаний. Было ясно, для меня по крайней мере, что он строит планы на будущее. Он начал с оценки существующей ситуации. – Вы знаете об эсэсовцах в Обераммергау, – мрачновато сказал он. – Честно говоря, мне это не нравится. Что бы ни происходило в Германии, благодаря техническим навыкам каждого из нас, знанию о тайнике с результатами всех наших исследований мы являемся носителями всей инженерной науки. Я боюсь, что у этих эсэсовцев разовьется комплекс Тотилы[9] и они постараются уничтожить нас и все, что мы сделали. – Будучи очень напряженным, он наклонился вперед. – Дабы не позволить этому случиться и избежать попадания наших материалов к ним в руки, я считаю, мы должны покинуть этот район. Генерал Дорнбергер уже предпринял кое-какие шаги в этом направлении и расположился вместе с оставшимися сотрудниками в отеле «Ингеборг», в Оберйохе вблизи перевала Адольфа Гитлера. Я предлагаю к ним присоединиться. Там будет довольно много людей; вряд ли разочарованные эсэсовцы захотят схватить такое количество народа. Я уезжаю завтра. Оспаривать мудрость его замечания конечно же не следовало.
В два часа дня Магнус вернулся, договорившись с американцами. Вернер спокойно выслушал его доклад, потом приказал подготовить три автомобиля БМВ с водителями. Итак, скучным, дождливым днем 2 мая 1945 года семь человек в гражданской одежде постепенно собрались у входа в отель «Ингеборг»: доктор Вернер фон Браун – технический директор и движущая сила Пенемюнде, где зародилась эра ракетостроения, его брат Магнус, еще недавно отвечавший за производство гироскопов на заводе «Миттельверк», генерал доктор Вальтер Дорнбергер – глава немецкого ракетостроения, Ганс Линденберг – инженер, отвечающий за массовое производство камер сгорания Фау-2, Бернхард Тессман – главный конструктор испытательного оборудования Пенемюнде, подполковник доктор Герберт Акстер – офицер из команды Дорнбергера и я. Вскоре подъехала судьбоносная колонна автомобилей БМВ, мы погрузили свои вещи и залезли в машины. Мы сидели, сжавшись, среди чемоданов, сундуков, портфелей и ящиков. У меня возникло неприятное ощущение, будто это все, что осталось от величайшей отрасли современности.
Грузовики наконец остановились во дворе огромного штаба, прежде принадлежавшего немецкой военной администрации. Там находилось несколько сотен работников Пенемюнде; многие из них были нашими хорошими товарищами.
Stabsgebaeude – штаб – стал моим домом почти на три месяца. Продолжали прибывать бывшие работники Пенемюнде, и вскоре в штабе расположилось чуть более четырехсот человек. Среди прибывших позже всех был Хартмут с женой. Он оказался одним из немногих, кто сумел сохранить семью. Вспоминая те месяцы в Гармише, я не считаю, будто провел их отвратительно, словно в тюрьме. По-настоящему нас беспокоила только невозможность общаться с родными и близкими, ибо много месяцев не работала почта и телефонная связь. Здание штаба и двор были достаточно большими, чтобы у нас не возникало ощущения пребывания в узкой камере.
Нам не устанавливали никаких дополнительных ограничений, за исключением нескольких добровольных правил проживания в доме. Питание недолго выделялось нам из неприкосновенных запасов американской армии, затем еду стали поставлять новые немецкие власти. Еда была не изысканной, но приемлемой. Имелась вполне приличная кухня и столовая в подвале. На первом этаже находилось больничное оборудование. Вскоре наша группа из высококвалифицированных специалистов решила придумать себе занятие, чтобы проводить время с пользой и тренировать мозги. Читались технические лекции университетского уровня: термодинамика, астрономия, ядерная физика, математика, баллистика, метеорология, система управления полетами и ряд других предметов и даже искусство шахматной игры. А затем обязательно проводился шахматный турнир. В доме была отличная библиотека. Вскоре сформировался небольшой оркестр, который начал давать скромные вечерние концерты в актовом зале в центре здания. Образовалась театральная группа, «поставившая» четыре пьесы; чтобы посмотреть их, каждый приходил со своим стулом. Можно предположить, что проживание четырехсот человек на территории в несколько тысяч квадратных метров не обойдется без проблем. Однако, учитывая все обстоятельства, мы жили абсолютно спокойно.
Первые недели Вернер фон Браун был руководителем и представителем немецкой группы. Когда его перевели в другое место, Дорнбергер возложил на себя его обязанности, а потом тоже уехал. В тот или иной момент незаметно уезжали и другие сотрудники. Последним уехал доктор Нетцер из департамента систем управления Пенемюнде, а потом лагерь в Гармише опустел.
Используя ангары и другие объекты бывшего немецкого артиллерийского полигона ВМФ в Альтенвальде, британцы осуществили операцию под названием «Ответный огонь». По иронии судьбы их стремление можно было охарактеризовать как желание ознакомиться с нашими ракетами, «зайдя с другого конца». С технической точки зрения эта операция стала одной из самых всеобъемлющих среди когда-либо проводимых оценок системы Фау-2. В самом деле, осознание того, что помимо ракеты необходимо оборудование для ее запуска, было впервые сформулировано именно здесь.
Британская операция «Ответный огонь» разрабатывалась просто для того, чтобы всесторонне оценить систему Фау-2, опросить немецкий персонал, специализировавшийся на всех этапах и подсистемах, а затем запустить несколько ракет над Северным морем. Британцы великодушно относились к немецким ракетчикам (военному подразделению, работавшему с Фау-2, срочнослужащим, техникам, офицерам). Я снова оказался в окружении знакомых лиц. Ганс Линденберг, входивший в небольшую группу сотрудников, сдавшихся американцам вместе с фон Брауном в Шаттвальде, представлял команду гражданских немецких специалистов. У него были относительно небольшие проблемы. После нескольких месяцев бездействия каждый был рад снова работать в избранной им отрасли.
2 октября 1945 года британцы осуществили первый запуск ракеты на Балтике. Он оказался успешным. Те, кто находился в Лагере-С, проинформировали нас о времени запуска. С поляны возле нашего места проживания мы ясно видели, как ракета уходит в небо в почти точно установленное время. Всего через два дня произвели второй успешный запуск. Однако позже стало известно, что ракета не достигла максимальной дальности. 15 октября 1945 года произошел третий и заключительный запуск Фау-2 в рамках операции «Ответный огонь»; он прошел без существенных трудностей. После того как британцы добились нужного результата, все, включая их, заговорили об отъезде и стали к нему готовиться. Шла выдача военных документов тем, кто в них нуждался; немецкими властями выдавались Kennkarten – удостоверения личности – и проверялся багаж.
Где-то между Вашингтоном и Александрией мы пересели в армейский автобус. Менее чем через час мы въехали в Форт-Хант, где нам предстояло провести ближайшие три недели, проходя проверку. Наша группа оказалась первой из тех, которые проверяли здесь. Группы, отправленные до нас, проходили проверку в Форт-Стронге недалеко от Бостона. Нам постепенно разрешили свободно передвигаться в определенных границах: мы могли пешком прогуливаться к реке Потомак через короткий туннель под шоссе Маунт-Вернон. Проверку проводила военная разведка, представители которой безупречно говорили по-немецки. Сопровождающие относились к нам корректно и во всем помогали, в результате чего наше пребывание в Форт-Ханте было очень приятным. Я уверен, что первое благоприятное впечатление в те дни помогло многим из нас преодолеть более поздние периоды сомнений.
Первые дни мы только и делали, что заполняли формуляры, сдавали отпечатки пальцев, проходили медосмотры и собеседования. После этого наступило сравнительное затишье. Кроме чтения, прогулок и редких просмотров фильмов по вечерам, мы изучали английский язык.
Тем не менее мы уже выяснили, что группа разделена на две части: меньшая остановилась на испытательном полигоне в Уайт-Сэндз и каким-то образом связана с предполагаемыми запусками Фау-2; группа побольше располагается не слишком далеко – в Форт-Блисс и проводит секретные исследования. Информация была скудной, но достаточной, чтобы мы усомнились в том, что наша проверка завершится до истечения шести месяцев – срока нашего договора, учитывая темп развития событий за последние месяцы.
По прибытии на испытательные полигоны Уайт-Сэндз небольшую группу разместили в одноэтажных казармах, которые были значительно меньше тех, что в Форт-Блисс. Пятнадцать человек занялись подготовкой к сборке нескольких ракет Фау-2 из умеренного объема комплектующих, вывезенных в США из Германии до того, как советские оккупационные войска заняли центральную часть страны. Пятнадцати немецким специалистам помогала группа представителей компании «Дженерал электрик» и военно-техническое подразделение. Технические мощности в Уайт-Сэндз в те дни не сравнимы с нынешними. Тогда в нашем распоряжении был только один большой ангар; второй ангар строился.
Сборка ракет, а многие комплектующие требовали крайне осторожного обращения, была нелегкой. Отсутствовала подходящая лаборатория; в районе часто случались песчаные бури, а разница дневной и ночной температур составляла до 50 градусов по Фаренгейту. Мне неизвестно, почему программа привлечения немецких специалистов в США стала известна как операция «Скрепка». В конце концов нас стали называть «специалисты-скрепки» – определение часто неверно истолковывается, особенно в Германии, где перевод фразы менее лестный.
Несколько лет мы проводили различные исследования, занимались чертежами и разработкой и создавали опытные модели, не имеющие отношения к ракетам на жидком топливе. В течение приблизительно одного года мы размещались в двухэтажных казармах, где проводилась большая часть исследований. Позже в нашем распоряжении оказался пустой ангар бывшей автомастерской. У нас было достаточно времени для чтения. Мы часто ходили в кинотеатр в соседнем Форт-Блисс.
Лишь постепенно армия обнародовала информацию о нас – DASE (Department of the Army Special Employees – военный департамент специальных работников). 13 ноября 1946 года «Геральд пост» в Эль-Пасо сообщил, что «немецкие ученые дадут интервью. Немецкие ученые, о которых чиновники Форт-Блисс говорят шепотом, в ближайшее время ответят на вопросы репортеров».
4 декабря 1946 года газета «Таймс» в Эль-Пасо писала: «Сто восемнадцать лучших немецких экспертов Фау-2 дислоцированы в Эль-Пасо. Создатели нацистского секретного оружия работают в США». Из Вашингтона в тот же день пришло подтверждение – ответ на обвинение в том, что «эта страна позволила СССР и Великобритании «снять пенку» с научных разработок
«Мы против работы немецких ученых!» – так было написано в газете 27 марта 1947 года со ссылкой на заявление Федерации американских ученых, которые считали, что «ввоз ученых, сделанный с благими целями, доказывает не лучшие цели внутренней и внешней политики США, а оскорбляет людей тех стран, которые совсем недавно воевали с нами против нацизма». «Здесь они причинят нам меньше вреда», – писалось в передовице на следующий день. Якобы «Федерация американских ученых уже заявляла о том, что после того, как СССР ввезла в страну сотни немецких ученых для работы в советских лабораториях, американский народ оскорбился». «Будь прокляты немецкие ученые в Эль-Пасо!» – гласил заголовок «Таймс» в Эль-Пасо от 1 июля 1947 года, ссылаясь на парламентское выступление демократа Джона Дингелла, который «никогда не подозревал, что мы так морально бедны… чтобы ввозить кого-то, кто создаст оборону нашей страны». Он также полагал, что «немцы такие отсталые… они ищут радий, словно это вещество для зубной пасты; должно быть, они перепутали его с ириумом Боба Хоупа[11]».
Когда я пришел работать в аэрофизическую лабораторию, это был сравнительно небольшой отдел компании «Североамериканская авиация». В то время компания только начинала разрабатывать двигатели для ракет дальнего действия. Во второй половине 1950-х годов, пока я сосредоточенно усваивал особенности моей новой работы и привыкал жить без ограничений при передвижении, группа из Форт-Блисс окончательно переехала в Хантсвилл. Вскоре после этого она занялась разработкой ракеты «Редстоун». Когда группа разработчиков «Редстоун» завершила исследования, сделала чертежи и эскизные проекты, выяснилось, что один из ракетных двигателей компании «Северо-Американская авиация» почти идеально подходит для их ракеты. Необходимые изменения в системе двигателя были проведены легко и оперативно; при этом на оригинальный проект компании изменения никак не повлияли. Примерно в это же время новый двигатель, усовершенствованный для установки на «Редстоун», прошел статические испытания.
Мне повезло, ибо меня назначили главным разработчиком двигателя, который теперь обычно называют «Двигатель «Редстоун». Таким образом, совершенно неожиданно я стал снова работать вместе со своими бывшими соратниками из Форт-Блисс. К концу марта 1953 года было решено запланировать первые статические огневые испытания ракеты на Редстоунском арсенале, где совсем недавно начали развивать испытательные мощности. С перерывами я провел несколько месяцев в Хантсвилле, помогая проводить серии статических испытаний, пока первую ракету не признали готовой к запуску и перевозке на стартовую площадку мыса Канаверал. Находясь в Хантсвилле, я не беспокоился о том, как мне проводить свободное время. Практически каждый вечер я ходил в гости к семье то одного, то другого коллеги из первоначальной группы фон Брауна, с которыми мы обменивались опытом в течение последних трех лет. Запуск первой ракеты «Редстоун» был назначен на 20 августа.