Ссылка на полный текст: REENACT&GEAR • Просмотр темы - Натаниэль Фик. На расстоянии одной пули
Навигация:
Лидерские качества и пять принципов лидерства
Процесс управления войсками, факторы оценки тактической обстановки, формат приказа
Курсы подготовки офицеров пехоты
Психиатр на курсах подготовки офицеров пехоты
Техника передвижения талибов по минному полю
Отбор в разведку Корпуса морской пехоты США
Курс основной разведывательной подготовки
Курс безопасного плавания в боевых условиях
Парашютная школа в Форт-Беннинг
Неуставное крепление «крылышек» парашютиста
Кодекс поведения в школе выживания Военно-морских сил
Практические занятия в школе выживания Военно-морских сил
Анализ действий на курсе SERE
Моральный авторитет — это легитимность, предоставленная лидеру, который знает свое дело и заботится о своих людях
Операция «Носорог» — захват пустующего аэродрома в поддержку рейда отряда «Дельта» на резиденцию муллы Омара, 19.10.2021
Планирование боевой операции ЭБМП
Эвакуация вертолета MH-60 «Блэк Хок» из Пакистана
Шутка, что старшие офицеры разменивают свой здравый смысл на звание
Учебный центр горной войны Корпуса морской пехоты
Учебный разведвыход
Генерал-майор морской пехоты Джеймс Мэттис, позывной «Хаос» (James Norman Mattis, 26-й министр обороны США)
Подготовка к войне с Ираком: доработка «Хамви» за свой счёт
Офицеры едят последними
Правила ведения боевых действий
Лидерство под огнем — это отчасти театр. Нужно иметь соответствующие навыки, но внешний вид определяет настроение всего взвода.
Симбиоз командира взвода и взводного сержанта
«Нельзя добровольно идти на войну, а потом жаловаться, что в тебя стреляют»
Санитар-десантник специального назначения
Как командир, я мог взять на себя полную ответственность за свои решения, но взять на себя ответственность за решения других людей — это было совсем другое дело
«Бой не прощает ошибок, и тяжелый труд — это гораздо лучше, чем надежда и удача вместе взятые»
Мобильная оружейная лаборатория оказалась полевой кухней иракской армии
Тактический разведцентр
Мой лакмусовый тест был прост: если кто-то погибнет, смогу ли я после войны навестить его родителей и честно объяснить им, почему их сын погиб, работая на меня?
«Не ввязывайся в бой, который происходит не по твоему выбору»
На войне выбор редко бывает между хорошим и плохим, а скорее между плохим и еще худшим
Дисклеймер:
Упомянутые группировки «Аль-Каида», «Движение Талибан», «Правый сектор», «Исламское государство» («Исламское Государство Ирака и Леванта», ИГ, ИГИЛ), «Джебхат ан-Нусра» («Джебхат Фатх аш-Шам»), «Джамаат ат-Таухид валь-Джихад», «Хайят Тахрир аш-Шам», батальон «Азов» и батальон «Айдар» решением Верховного суда Российской Федерации признаны террористическими организациями и запрещены на территории РФ.
Лидерские качества являлись не просто списком, который нужно было заучить для сдачи экзамена.
Надежность.
Честность.
Рассудительность.
В тот вечер я впервые понял суть отношений между сержантами-инструкторами и кандидатами в офицеры: прежде чем командовать, научись подчиняться. На протяжении десяти недель нами владели инструкторы. Они могли орать и кричать, заставлять нас надевать и снимать носки по пятнадцать раз каждое утро и изводить нас от побудки до отбоя. Но после присвоения офицерского звания власть менялась — кандидаты становились лейтенантами, затем капитанами и полковниками. Они станут командирами, ведущими рядовых морпехов в бой, поэтому инструкторы были очень заинтересованы в том, чтобы отсеять плохих кандидатов до того, как плохие офицеры начнут убивать морских пехотинцев.
На половине срока подготовки в Школе кандидатов в офицеры я оказался в центре внимания. Я не умел маршировать, не понимал, насколько важно уметь совмещать правый край пряжки ремня с правым краем верхней пуговицы брюк, и обладал мазохистской реакцией на то, когда на меня кричат — я просто таращился в глаза тому, кто на меня набрасывался, что вызывало новую порцию оскорблений. Олдс так часто выделял меня, что перестал использовать мое имя, и просто говорил: «Так, так, так, смотрите, кто это», — или: «Какой сюрприз». Мне грозило увольнение за «неспособность к адаптации».
В пятницу днем все выставили свои складные табуретки в задней части казармы и сидели с прямыми спинами и руками на коленях в ожидании, когда перед нами скажет свою речь командир взвода, капитан Фэннинг. Позже я узнал, что командование взводом в ШКО — это просто резервуар для молодых капитанов, возвращающихся в Куантико для переподготовки и повышения квалификации. Удобная работа, чтобы расслабиться после службы на флоте — ненапряженный график, мало надзора и никакой реальной ответственности. Школой кандидатов в офицеры управляют сержанты, штаб-сержанты и комендор-сержанты — пресловутые «ганни». Но летом 1998 года от меня все еще скрывали правду, и капитан для нас был олицетворением власти. Он вышел в проход, и мы вскочили на ноги. Капитан Фэннинг оказался спокойным и мягким вертолетчиком. Я уставился на серебристые планки на его воротничке и золотые крылышки авиатора, приколотые над левой грудью. Глядя на нас со смесью сочувствия и презрения, он протянул нам по одному листу бумаги и велел садиться.
— Осталось пять недель. Задача Школы кандидатов в офицеры — обучать, оценивать и отбирать. В основном отбирать. Мы хотим увидеть, кто обладает потенциалом офицера морской пехоты. Это игра, в которой вы должны играть по определенным правилам. Нашим правилам, правилам Корпуса морской пехоты. Большинство из вас, видимо, спортсмены из колледжей. Кандидаты кивнули, благодарные за человеческую обратную связь. Фэннинг продолжал: — Тогда вы поймете, что это ничем не отличается от футбола: выучите правила и играйте в игру. Поверьте, это еще не настоящий Корпус, поэтому просто выполните то, что должны здесь сделать, а потом продолжите строить свою карьеру и свою жизнь. До начала «Горнила» осталось четыре недели. «Горнилом» называлось наше крайнее контрольное упражнение в Школе. До нас доходили слухи о трех или четырех днях бега по лесу без еды и сна, и, размышляя об этом, я отвлекся, когда Фэннинг опустил взгляд в свои бумаги и сменил тему.
— Сегодня я хочу поговорить с вами о лидерстве — о пяти принципах лидерства Корпуса морской пехоты, которые помогли мне на флоте. Я отложил ручку, решив, что сводить столь сложные идеи к списку бесполезно. Однако Фэннинг не просто перечислил пять принципов, он еще рассказал нам, что они означают и как он, будучи офицером, их использовал.
— Во-первых, — начал советовать он, — вы должны быть технически и тактически грамотны. Не может быть никакого оправдания тому, что вы чего-то не знаете об оружии, радиостанциях, самолетах или о чем-либо еще, что вы пытаетесь использовать. Быть хорошим парнем — это здoрово, но многие хорошие парни убили половину своих морпехов из-за того, что не знали своей работы.
— Во-вторых, принимайте правильные и своевременные решения.
— По словам капитана Фэннинга, одной из самых грубых ошибок было ожидание получения всей информации перед принятием решения. В тумане боя у вас никогда не будет всей информации.
— Хороший план, решительно исполненный прямо сейчас, — убеждал он, — лучше, чем отличный план, реализованный позже. Будьте решительны, действуйте и будьте готовы адаптироваться.
Третий совет Фэннинга был прост: подавайте пример.
— Поскольку мы офицеры, все внимание будет приковано к нам. Мы задаем тон, и подразделение будет ориентироваться на наше отношение — хорошее и плохое. Почему нас в Школе волнует, как выглядит ваша форма? — спросил нас Фэннинг.
— Потому что вашим морпехам будет не все равно. Неряшливость порождает расхлябанность, а мелкие небрежности ставят нас на скользкую дорожку к крупным. Именно в этом, по мнению морской пехоты, заключалась причинно-следственная связь между выравниванием пряжки моего ремня и выживанием моего будущего взвода.
— В-четвертых, знайте своих людей и заботьтесь об их благополучии. — Фэннинг улыбнулся, вспомнив морских пехотинцев, с которыми служил сам. По его словам, они пойдут за вами через врата ада, если поверят, что вы действительно заботитесь о них.
— Дело не в вас. — Капитан произнес эту фразу медленно, подчеркивая каждое слово, поясняя, что Корпус существует для рядовых пехотинцев.
— Все остальные — в том числе и вы, начинающие офицеры-морпехи, — всего лишь поддержка.
— И наконец, — напутствовал нас Фэннинг, — обучайте своих людей как единую команду.
— Хороший моральный дух и esprit de corps подразделения зависят от того, насколько каждый человек чувствует себя его частью. Морпехи должны знать работу друг друга.
— Это касается и вас, и вашего взводного сержанта, — добавил он. Новому лейтенанту и его заместителю придется разделять свои обязанности, поскольку слишком часто, пояснял капитан, командиры взводов сосредотачивались на выполнении боевой задачи, а сержанты — на благополучии личного состава.
— Каждый из вас должен делать и то, и другое.
— Фэннинг довел эту мысль до конца, задав вопрос:
— В чем разница между вами и вашим взводным сержантом?
— Сделав паузу, он затем сам же и ответил на этот вопрос.
— Всего одна пуля.
Капитан Фэннинг не был генералом Джорджем С. Паттоном, стоящим перед американским флагом, он не разглагольствовал и не размахивал пистолетом в воздухе, но именно поэтому его слова нашли во мне отклик. Он дал нам возможность заглянуть за пределы фантазийного мира Школы кандидатов в офицеры. Мы начали понимать связь между тренировками и игрой, между ложным давлением и настоящим прессингом. Капитан Фэннинг объяснил нам цель игры.
С того дня я принял правила и жил по ним. Когда нас дрючили по разделениям, я старался двигаться быстрее и кричать громче всех. Когда Олдс заставлял меня выкрикивать речёвку, я делал это с душой и никогда не отступал. Его перестало волновать, что мои выкрики сбивают взвод с толку. Маршировка не имела значения. Речь шла о хладнокровии под давлением. Речь шла об отстраненности. Мы должны были сохранять способность мыслить, когда вокруг нас рушился мир. Не ради себя, а ради наших морпехов.
Усвоение институциональных уроков — главная тема занятий в ШОСП. Наши преподаватели любили указывать на стопку учебников по тактике на каждом из наших столов и говорить: «Эти книги написаны кровью лейтенантов и капитанов, которые шли до вас. Учитесь на их ошибках, и не повторяйте их». Корпус морской пехоты придерживается философии «ползи-ходи-бегай», поэтому бoльшую часть времени мы проводили в классе, а затем отправлялись в лес, чтобы отработать полученные знания. Поначалу это обучение было шаблонным, как и в Школе кандидатов в офицеры.
Мы заучили процесс управления войсками из шести этапов, которые обозначаются аббревиатурой BAMCIS. Начать планирование; организовать рекогносцировку; провести рекогносцировку; завершить план; отдать приказ; проконтролировать.
При выработке своего плана, для оценки тактической обстановки, мы использовали факторы METT-T: боевая задача; противник; местность; имеющиеся в наличии войска и огневая поддержка; наличие времени.
И самое главное — мы начали отдавать приказы. Не выкрикивать команды в разгар атаки, а оформлять многостраничные письменные документы, подготовленные по форме из пяти параграфов, называемой SMEAC: обстановка; боевая задача; выполнение задачи; администрация и материально-техническое обеспечение; управление и связь. Нами были написаны десятки таких приказов.
Подготовка в ШОСП выходит далеко за рамки заучивания, превращаясь в некую смесь шахмат, истории, бокса и теории игр. Мы изучали туман и трение войны, то, как самые простые вещи становятся сложными. Во время письменного теста по этому предмету преподаватели включали на полную громкость группу Metallica, бросали нам в головы теннисные мячи и брызгали в лицо из водяных пистолетов. Урок заключался в том, чтобы сосредоточиться: не обращать внимания на отвлекающие факторы и делать свою работу.
Мы жаловались на обременительный процесс написания приказов, который выносил нам мозг. Неужели в бою у нас будет для этого время? Конечно же, нет, но в этом и заключался весь смысл. Мы написали так много приказов по форме SMEAC, что его основные составляющие стали неотъемлемой частью нас. В декабре, когда мне дали тактическую задачу и одну минуту на анализ основных соображений по ней, я смог придумать пять. К марту я видел их тридцать. А в мае — уже пятьдесят. Наш процесс оценки обстановки ускорился, а вместе с ним и наши действия. Мы научились использовать скорость как оружие, создавать возможности и использовать их.
Миссия Курсов подготовки офицеров пехоты заключалась в подготовке лучших в мире командиров малых пехотных подразделений — непростая задача для десяти недель. Если в ШКО мы ползали, а в ШОСП ходили, то в КПО это был полноценный спринт. Занятия строились на том, чему мы уже научились, добавляя нужные нюансы и сложности. Мы изучали весь спектр операций морской пехоты — не только обычные боевые действия, но и бесчисленные градации миротворчества и государственного строительства, которыми занимались военные после окончания войны в Персидском заливе.
Диджованни объяснил, что эффективность пехотинца — это более фундаментальная вещь, чем его умение стрелять из винтовки или переносить тяжелый рюкзак. Все остальное зависит от психического здоровья. Он назвал пять вещей, которые может делать пехотный командир, чтобы сохранить эффективность и психологическую устойчивость своих бойцов в бою:
минимизировать усталость путем организации сна при любой возможности;
укреплять уверенность во всем подразделении; поощрять общение;
использовать свободное время для тренировок по оказанию неотложной медицинской помощи;
и по окончании боя проводить анализ, чтобы преодолеть шок от боевых действий и убийства.
— И поверьте мне, джентльмены, это будет шок, — сказал он.
Я обратился к докладу о тактике талибов. Согласно сводке, их техника передвижения по минному полю заключается в том, что отряд выстраивается в одну колонну, а человек, идущий впереди, держит в руках большой камень из песчаника. Перед каждым шагом он бросает камень перед собой. Если он упадет на мину, то взорвется с пылью, причем мягкий песчаник поглотит бoльшую часть энергии взрыва. Дозорный может быть оглушен и временно оглохнуть, но он просто отойдет в конец очереди, а его место займет следующий парень с новым камнем. В сводке также говорилось, что бойцы никогда не носили на себе снаряжение — этим занимались женщины и мулы. Если женщин или мулов не было, они обходились без этого снаряжения. В конце доклада говорилось, что западные люди, работавшие с моджахедами в 1980-х годах, рассказывали, что с ними практически невозможно было начать скоординированную атаку; они быстро покидали обеспечивающие позиции, чтобы присоединиться к славе штурма.
Каждый морской пехотинец считает себя самым крутым парнем на районе, однако большинство согласится с тем, что самый сложный род войск в Корпусе — это разведка. Из 175 тысяч морских пехотинцев, находящихся на действительной воинской службе, в разведывательных подразделениях служит менее трех тысяч. Разведка не имеет такого авторитета, как «морские котики» и армейский спецназ, потому что из-за бюрократического решения, принятого в конце 1980-х годов, она была выведена из состава Командования Сил специальных операций США. Руководство Корпуса поклялось, что никаких «специальных» морпехов не будет, и предпочло сохранить автономию в отношении своих денег и своих задач. В результате появился легкий комплекс неполноценности, проявляющийся в жестоких тренировках.
Отбор в разведку начинается с кандидатов, чьи характеристики на бумаге безупречны: отличная стрельба, идеальные тесты по физической подготовке, блестящие рекомендации от предыдущих командиров. Эти кандидаты проходят двухнедельный вводный курс разведывательной подготовки — безостановочную череду заплывов и пробежек под руководством действующих морпехов-разведчиков. Эта программа, сокращенно называемая ВКРП, сокращает число участников вдвое. Выжившие продолжают обучение на десятинедельном курсе основной разведывательной подготовки (КОРП) в Коронадо, штат Калифорния. На КОРПе обучают основам ведения разведки — патрулированию, наблюдению и связи. Его строгость снова сокращает класс слушателей в два раза. Я знавал одного капитана, которого отчислили с КОРПа после того, как он сломал спину во время подготовки.
Для рядовых морских пехотинцев КОРП — это «дверь» в разведку. По окончании курса их военно-учетная специальность (ВУС) меняет свой номер на 0321: «Разведчик». Это обряд посвящения. Пройдя через те же три месяца, что и они, я становлюсь для них «своим»; я тоже был там. Но заработать положение было проще, чем заработать шпоры.
В июне 2002 года мой класс КОРП вернулся в 1-й разведывательный батальон в пятницу после окончания учебы. В качестве новых морских пехотинцев-разведчиков, мы должны были пройти углубленную парашютную и легководолазную подготовку, школу выживания, а также специализированные курсы по изучению иностранного оружия, минно-подрывной подготовке, альпинизму и ряд других. За несколько недель до этого мы определились со своими предпочтениями. В своем списке я поставил «практическую» подготовку на первое место: планирование и проведение специальных операций и сертификационный курс по оборудованию вертолетов для высадки и эвакуации разведгрупп с помощью тросовых систем и лестниц.
Проведя пальцем по доске с расписанием в административном отделе батальона, я остановился на школе, написанной рядом с моим именем: углубленный курс выживания на воде. Это был мой последний выбор. Моим единственным иррациональным страхом был страх оказаться в ловушке, без сил, под водой — то есть утонуть. Кто-то это заметил, и с 04:00 утра понедельника из меня будут выбивать эту слабость.
Курс безопасного плавания в боевых условиях, как сказали нам инструкторы во время предрассветного инструктажа, был разработан для того, чтобы воспитывать в вас чувство комфорта в воде через воздействие на вас экстремального дискомфорта. «Мы найдем ваше слабое место и закалим его». Они пообещали расширить наши границы настолько, что их превышение, возможно, нас убьет. «Вы будете, во всех смыслах и со всех точек зрения, защищены от утопления». Слушая их, я чувствовал себя больным. Это был тот курс, которого я надеялся избежать, и именно поэтому я там оказался.
«Твердость», как я понял, была среди морских пехотинцев-разведчиков высшей добродетелью. Самым большим комплиментом, который можно было сделать другому, было сказать, что он тверд. Твердость — это не жесткость и не смелость, хотя и то, и другое было ее частью. Твердость — это способность с блеском встретить непреодолимую ситуацию, спокойно улыбнуться ей, а затем одержать победу благодаря чисто профессиональной гордости. Бассейн в лагере Лас-Пулгас в Пендлтоне окружает высокий белый забор, изолируя его от остального мира. Борта покрыты эмблемами разведывательных подразделений — черепами, аквалангами, крыльями парашютов и лозунгами «CELER, SILENS, MORTALIS», латинской версией девиза первого разведбата «Быстрый, безмолвный, смертоносный». Над глубокой частью бассейна нависает шаткая деревянная вышка, которая последовательно сужается до трех платформ — одна на высоте десяти футов, одна на высоте двадцати футов и одна на головокружительной высоте тридцати футов над бассейном. На лицевой стороне вышки черными печатными буквами выведен девиз курса: «ЕСЛИ ВЫ ВСЕ ЕЩЕ В СОЗНАНИИ, — ЗНАЧИТ ВЫ БРОСИЛИ».
Каждое утро мы начинали с заплыва на несколько тысяч метров. Обычно для меня это была ежедневная тренировка, но здесь это была лишь разминка. Далее следовали «восстановления» — погружение в воду на пятнадцать футов, чтобы вытащить на поверхность винтовки, резиновые блоки, гильзы от артиллерийских снарядов и гири из тренажерного зала у бассейна. Заявленная цель — заставить нас «увидеть Элвиса на дне бассейна». Как и во всех остальных частях курса, реальной целью было выработать спокойствие там, где раньше царил ужас. Однажды утром мне удалось обхватить руками штангу с двумя двадцатипятифунтовыми блинами. Оттолкнувшись от дна, я медленно начал карабкаться к мерцающему свету наверху. Когда я отталкивался и хрюкал, мимо проносились пузырьки, и при каждом небольшом усилии через нос и губы выдувался невосполнимый воздух.
Когда моя голова вынырнула на поверхность, зрение стало серым. Я открыл было рот, чтобы глотнуть, и был отброшен назад под воду струей воды — инструкторы направили пожарный шланг на головы всплывших морпехов, заталкивая нас обратно под воду. Если вы бросите груз — вы провалитесь. Я с трудом удержал штангу и оттолкнулся от поверхности. Зрение сузилось до маленьких серых пятен в конце черных туннелей. Страх нарастал. Снова вода унесла меня под воду. Теперь нет возможности выбраться на поверхность. Тону… Как только я обмяк, чья-то рука потянула меня к бортику бассейна. Я все еще сжимал в локтях штангу.
Затем последовали еще круги, а потом узаконенное издевательство под названием «аквааэробика». Класс выстроился вдоль бортика бассейна, а инструкторы командовали с вышки. По свистку мы пересекали бассейн, используя любые видоизмененные движения, которые они предписывали — под водой, без рук, в ботинках, со штангой, с запястьями, привязанными к лодыжкам. Когда крайний человек цеплялся за дальнюю стену, мы снова пересекали бассейн. Свисток. Плывем. Свисток. Страдать. Свисток. Гипервентиляция. Свисток. Потеря сознания. Аквааэробика не давала мне спать по ночам. Я не хотел засыпать, потому что знал, что проснусь только через несколько часов после следующего занятия.
Из двадцати морских пехотинцев, начавших обучение, закончили его одиннадцать. По-своему, эти две недели стали для меня такой же трансформацией, как и Школа кандидатов в офицеры. Я столкнулся со страхом и победил его. Приняв в руки диплом, я воспрянул духом и был готов вернуться в разведку и встретиться со своим взводом, но у командования батальона были другие планы. Несмотря на заверения капитана Уитмера о том, что 1-й разведбат хотел избежать «скоростных и малозаметных тренировок», мне вручили билет на самолет и приказ отправиться в Форт-Беннинг, штат Джорджия, где я должен был стать парашютистом.
За всю свою историю разведка морской пехоты провела ровно три реальных боевых операции с парашютным десантированием, и ни одна из них не проводилась после Вьетнама. Три недели, проведенные в армейской парашютной школе, я мог бы потратить на работу со своим новым взводом. В своей карьере я заметил определенную тенденцию: обучаюсь командовать пехотным взводом, но получаю взвод оружия; обучаюсь совершать рейды по побережью на резиновых лодках, но воюю в стране, не имеющей выхода к морю; обучаюсь прыгать в патрули с парашютом, но в реальном мире использую ботинки или «Хаммеры». Это может свести с ума, но я предпочитаю видеть в этом дань гибкости. Не зря же мантрой морской пехоты было: «Импровизируй, адаптируйся и преодолевай».
Парашютная школа напомнила мне Школу кандидатов в офицеры. Мы оставляли свое звание за дверью, и каждое утро начинающие «морские котики», спецназовцы, рядовые пехотинцы, курсанты курсов ROTC и морские пехотинцы-разведчики стояли в одном строю, отжимались и получали нагоняи от армейских инструкторов в черных шляпах, которых называли просто «сержант-десантник».
— Дайте мне тридцать отжиманий! Пятьдесят от вас, кувшиноголовые!
В течение двух недель нас тренировали на мышечную память. Прыжки с деревянных ящиков в песочницу. Прыжки с так называемых «качелей для приземления», когда мы висели в пяти футах над землей в имитации подвесной парашютной системы, а затем бесцеремонно сбрасывались в кучу гравия. Прыжок с тридцатичетырехфутовой вышки и скоростной спуск по канату, имитирующем скольжение самолета. Нам сказали, что такая высота тщательно подобрана для максимального психологического воздействия: если она будет ниже, то прыгун думает, что может упасть невредимым; если выше, то падение становится абстрактным. После всех тренировочных приземлений у меня болели колени, а бедра стали багровыми от синяков. Вечера я проводил в походах к автомату со льдом в отеле и горстями глотал «Мотрин».
Прыжки с парашютом должны были быть веселыми, но другая тенденция в моем обучении заключалась в том, что приятное времяпрепровождение превращалось в тяготы. Походы, плавание, катание на лодках, стрельба — все это оказывалось частично разрушающим. Причина заключалась в том, что эти обычные действия нам приходилось выполнять в необычных условиях. Сотни тренировочных прыжков в парашютной школе готовили нас именно к этому — держать голову, раскрывать парашют и безопасно приземляться ночью, неся тяжелый груз, с небольшой высоты и на большой скорости. В последнюю неделю мы сделали это по-настоящему.
Спустя четыре прыжка я стоял по стойке смирно, пока сержант-десантник с силой прикалывал к моему левому нагрудному карману серебряные «крылышки» парашютиста, пустив мне кровь. Это был единственный раз, когда я их носил. В отличие от других родов войск, где форму любят украшать значками и нашивками, морские пехотинцы не носят никаких особых знаков отличия. Я улетел обратно в Калифорнию с навыками, которые мне не пригодились, и с «крылышками», которые я не мог носить. Единственным воспоминанием о Форт-Беннинге стала пара красных точек на моей груди, когда сержант-десантник выместил на мне свое недовольство Корпусом морской пехоты Соединенных Штатов.
... лес находился недалеко от Уорнер-Спрингс, штат Калифорния, в высокогорной местности к востоку от Сан-Диего. Я учился в школе выживания Военно-морских сил. На курсах SERE обучают «личный состав повышенного риска» — в основном летчиков, «морских котиков» и морпехов-разведчиков — уклоняться от захвата в плен в тылу врага и не поддаваться пыткам в случае поимки. Девиз школы — «Возвращайся с честью» — это краткое изложение уроков, полученных американскими пленными в Северном Вьетнаме, во время войны в Персидском заливе и других конфликтов.
Первая неделя курса SERE была джентльменским курсом — полдня в классе на авиабазе ВМС Норт-Айленд в Коронадо. Инструкторами были люди, которые провели в иностранных тюрьмах больше времени, чем я в Корпусе морской пехоты. Цель курса, по их словам, заключалась в том, чтобы «научиться преодолевать мозгоёбство плена». Они с кривыми ухмылками объясняли нам наши права, предусмотренные Женевской конвенцией, — на еду, кров, медицинскую помощь и почту. «Но не надейтесь получить хотя бы что-то из этого». Они заставляли нас заучивать Кодекс поведения, состоящий из шести пунктов. Кодекс был написан после Корейской войны, потому что тогда из пленных американцев с помощью физического и психологического давления выуживали очень много информации.
Кодекс начинается так: «Я — американский боец. Я служу в войсках, которые охраняют мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать свою жизнь, защищая их». Далее в нем содержатся обещания никогда не сдаваться в плен, всегда сопротивляться захвату и пытаться бежать, а также не принимать особых услуг от врага. Кодекс обязывает американцев хранить веру в своих товарищей по плену и называть только имя, звание, свой личный номер и дату рождения. От всех остальных вопросов следует уклоняться «по максимуму». Кодекс заканчивается словами: «Я никогда не забуду, что я — американский боец, ответственный за свои поступки и преданный принципам, которые делают мою страну свободной. Я буду верить в своего Бога и в Соединенные Штаты Америки».
Во время второй недели курса SERE мы получили возможность испытать его на практике. Утром в субботу мы сели в автобус, который отмечал середину курса. Будучи пехотинцем, я привык путешествовать налегке, неделями выживая в полевых условиях, имея при себе только содержимое рюкзака. В то утро в моем левом кармане уместилось все снаряжение, разрешенное для полевой недели курса SERE: компас, зубная щетка и три метра паракорда. Первые несколько дней в Уорнер-Спрингс были посвящены практическому применению навыков, полученных в классе, — ориентированию, маскировке, подаче сигналов и добыче пищи. Ничего нового для морского пехотинца. Спали мы, теснясь в плотных группах под крошечными квадратами парашютного шелка, стараясь сохранить тепло.
За шесть дней я съел одну морковку, несколько горстей дикого ячменя и чуть мяса кролика. Страшная репутация курса SERE во многом была связана с таким голоданием, которое постепенно ухудшало процесс принятия нами решений, делая нас более уязвимыми. Ближе к середине недели начался наш выпускной экзамен: имитация крушения самолета в тылу врага, уклонение от преследующих нас поисковых групп с розыскными собаками, а после пленения — сопротивление допросам в изолированном лагере для военнопленных. За все время курса никто уклониться не может, в лагерь попадают все, но единственное, что инструкторы не могут контролировать, — это время: курс заканчивается тогда, когда он заканчивается.
Фокус в том, чтобы как можно дольше избегать плена, проводя время по собственному усмотрению в лесу, а не по милости похитителей в лагере. Поэтому я скрючился в русле реки, пока кричащие тени с прожектором не удалились, потом, глубоко вздохнув, начал ползти, благодарный за тишину. Как и все американские войска, действующие на вражеской территории или над ней, мы были проинструктированы о «назначенном районе эвакуации». В моем случае это была хижина, где я должен был соединиться с коллаборационистами, которые помогли бы мне добраться до безопасного места. До нее было еще несколько километров. Я двигался быстро, зная, что должен добраться туда до рассвета или найти место, где можно спрятаться до следующей ночи. Передвижение при свете дня почти гарантировало поимку. Ночью в высокогорье вокруг Уорнер-Спрингс холодно даже летом. На нас была только летняя униформа, и я заставлял себя сбавлять темп, сопротивляясь желанию бежать, чтобы согреться. Мне нравилось быть предоставленным самому себе. Это было испытание на сообразительность с мгновенным вознаграждением. Каждая секунда свободы означала, что я победил.
Часть подготовки на курсе SERE заключается в разработке стратегии преодоления трудностей. Моя заключалась в том, чтобы превратить упражнение в игру, и это помогало мне не сдаваться. Я добрался до хижины перед рассветом и присоединился к пяти своим соратникам по группе, находившимся внутри. После крушения мы оказались разбросаны и добрались до хижины самостоятельно. Ее хозяин, крепкий «босниец», который в реальной жизни, вероятно, был каким-то флотским начальником, заверил нас, что мы в безопасности, и предложил поспать днем, поскольку ночью нам предстоял долгий переезд. Я задремал на земляном полу. Меня разбудил лай собак. Раздались крики на иностранном языке, лязгнул затвор винтовки. Нас предали! Солнце стояло высоко в небе, и я, понимая, что мы попали в плен, почувствовал себя раздавленным.
Реалистичность курса SERE и неделя без еды, рассеивающая мысли, дали возможность забыть, что это всего лишь тренировка. В мыслях в то утро я был где-то на Балканах и только что был приговорен к заключению в тюремном лагере. Грубые руки сзади повалили меня на землю. Я увидел сапог и больше ничего. Мне на голову набросили мешок из рогожи, и я, наполовину ведомый, наполовину волочащийся по грунтовой дороге, вышел на поляну. Пришлось ориентироваться, глядя вниз через отверстие мешка.
По окончании курса SERE инструкторский состав тщательно проанализировал действия каждого курсанта и подвел итоги. Вместе со мной в пустом классе в Коронадо сидел старшина ВМС.
— Итак, сэр, — сказал он с улыбкой, — как долго, по-вашему, вы были заперты в ящике?
— Час, может быть, два, — ответил я.
— Восемь минут.
Я правильно догадался, что два раза, когда меня выводили из камеры, это были мягкий и жесткий допросы. Жесткий допрос увенчался полным успехом — я не выдал почти никакой информации и настолько эффективно использовал приемы сопротивления, что дознаватель не стал прибегать к пыткам. С мягкими допросами дело обстояло иначе. Пока я сидел молча, старшина включил видеозапись. Я сидел в теплой комнате, бледный и худой. Видимо, здесь была скрытая камера, которую я так и не увидел. Голос за кадром озвучивал вопросы, которые на самом деле мне не задавались, а в запись были вставлены мои реакции.
— Вам не все равно, что вы бомбите и убиваете маленьких детей нашей страны? Я покачал головой: «Нет».
— Считаете ли вы Америку злом за те военные преступления, которые она совершает здесь против нашего миролюбивого народа? Я утвердительно кивнул.
Мое растяжение шеи в ответ на вопросы ямайца о здоровье было использовано против меня. Несмотря на самые благие намерения, я стал жертвой «ненавязчивой рекламы». Старшина отнесся к этому с пониманием.
— Не волнуйтесь, сэр. Если тебя один раз поимели — это лучший способ убедиться, что это больше не повторится.
Как офицер, я не мог ругать решения так, как мог это делать ланс-капрал. Даже будучи скромным первым лейтенантом, я обладал слишком высоким чином, у меня было слишком много власти и влияния. Это было бы проявлением нелояльности и нарушением субординации, нарушением как моральным, так и юридическим. В то же время, улыбаться перед лицом глупости и говорить что-то о освобождении иракского народа или о том, что мы должны следовать примеру Иводзимы и Хюэ, означало бы лишить себя авторитета в глазах своих людей. В бою отношения между людьми сводятся к небольшим кругам доверия: «мы» против «них». Взвод, который относит своего командира к категории «они», — это опасное место.
Каждый молодой офицер быстро учится различать юридическую власть и моральный авторитет. Юридическая власть носится на воротнике — золотистые и серебристые знаки различия, которые вызывают отдание воинского приветствия и обращение «сэр». Но не она выигрывает перестрелки. Моральный авторитет — это легитимность, предоставленная лидеру, который знает свое дело и заботится о своих людях.
Сильное боевое руководство никогда не осуществляется коллегиально. Командиры взводов должны командовать, а руководство в бою не основывается на консенсусе. Оно основывается на согласии. Любой лидер обладает только той властью и влиянием, которые ему предоставляются по согласию тех, кем он руководит. Морские пехотинцы «позволили» мне быть их командиром, и они могли отозвать свое «разрешение» в любой момент.
— В состав оперативной группы «Меч» входят Силы специальных операций, которые в настоящее время находятся на борту авианосца «Китти Хок», — продолжил начальник штаба. — Авианосец используется в качестве плавучей базы для сил спецназа, работающих в Афганистане и его окрестностях. — Вот ваша боевая задача. — Он протянул нам лист бумаги с надписью: «СЕКРЕТНО», написанной жирными красными буквами. Я прочитал: «Согласно приказа, тактическая группа “Орлан” высаживается с УДК “ПЕЛЕЛИУ” на 4-х вертолетах CH-53 на объект “НОСОРОГ”, соединяется с мобильным резервом ОГр “МЕЧ” и проводит смену подразделений на занимаемой позиции. Оборону объекта “НОСОРОГ” силами роты “Браво” вести в течение двадцати четырех часов, после чего передать позиции силам ОГр “МЕЧ” и отойти для возвращения на АДГ». Это вызвало больше вопросов, чем дало ответов.
После более подробного инструктажа я решил, что хорошо представляю себе план предстоящих действий. В пятницу вечером, около сумерек, с борта «Китти Хока» стартуют подразделения тактической группы «Меч», в основном армейские рейнджеры и спецназ. Они полетят в Пакистан, где возьмут под охрану небольшой аэродром вблизи Далбандина под кодовым названием «Хонда», чтобы использовать его в качестве пункта дозаправки и пополнения боезапаса. Из Далбандина часть сил высадится на парашютах на пустынную взлетно-посадочную полосу в южном Афганистане под кодовым названием «Носорог», а другая часть — совершит налет на жилой комплекс лидера талибов муллы Омара под Кандагаром. Мы должны были служить в качестве резерва на случай, если что-то пойдет не так во время выполнения какой-либо части операции. «Звучит довольно сложно, — подумал я, — многое может пойти не так».
Рота «Браво» перелетела с транспорта «Дьюбук» на следующее утро. Пока сержанты размещали солдат на временных стоянках и начинали распределять боеприпасы и снаряжение для операции, капитан Уитмер, Патрик и я продолжали заниматься планированием.
Для операции «Меч» летчики вертолетов рассчитывали расстояния и расход топлива, намечая различные маршруты через горы. Пехотинцы изучали карты, чтобы запомнить расположение объектов «Носорог» и «Хонда», и решали, сколько людей им понадобится при различных вариантах действий. Все гипотезы свелись к окончательному построению трех возможных вариантов — разместить «Орлана» на земле у «Хонды» на случай, если он понадобится; держать его в воздухе над океаном до тех пор, пока его не вызовут; или держать его на УДК «Пелелиу» в готовности к вылету в считанные минуты. Командир ЭБМП рассмотрел возможные варианты и решил оставить силы быстрого реагирования на борту «Пелелиу» — время реагирования будет почти таким же небольшим при значительно меньшем риске. Выбрав основной вариант действий, в ЭБМП выработали подробный план проведения операции. Колеса снова бешено закрутились. Многочисленные небольшие группы планирования, каждая из которых занималась отдельным аспектом боевой задачи, собирались на обсуждения, заряжаемые кофе. Летчики прокладывали курсы и подбирали состав транспортных вертолетов «Супер Стэллион» и ударных вертолетов «Кобра». Бойцы дорабатывали свои грузовые манифесты, отбирали взводы и распределяли их между вертолетами, чтобы в одной аварии не погибли, скажем, все пулеметчики или все офицеры. Другие группы занимались связью, запрашивая выделенные спутниковые радиоканалы и подготавливая шифровальные коды для зашифровки радиопередач. Снабженцы подвозили боеприпасы из корабельной крюйт-камеры, медицинские бригады готовили операционные на корабле и размораживали кровь, чтобы морпехи могли взять ее с собой.
Подготовка замысла проведения операции во время обучения всегда меня разочаровывала. Итоговые сводки представляли собой презентации в Power Point, которые проводились в кают-компании корабля «Пелелиу». Капитаны и майоры спорили о размере шрифта, цвете фона и о том, стoит ли включать в них симпатичные графики движущихся вертолетов. Цель, однако, была здравой: публично озвучить план, подвергнуть его критике, проверить его предположения, сосредоточиться на точках трения, где что-то может пойти не так, и улучшить его. Наконец, после внесения соответствующих изменений и доработок, план от начала до конца был отработан на утверждающем совещании, где каждый ключевой участник объяснял свою роль командиру экспедиционного батальона. Согласно требованиям ЭБМП (СН), весь процесс, от получения предварительного боевого распоряжения до утверждения замысла операции, должен был быть выполнен менее чем за шесть часов.
Планирование каждой боевой операции ЭБМП проходило через три этапа. Сначала от вышестоящего командования поступало предварительное боевое распоряжение, уведомлявшее ЭБМП о необходимости «быть готовым» к выполнению поставленной задачи. Такой задачей могла быть раздача продовольствия жителям Восточного Тимора, эвакуация посольства в Исламабаде или участие в миссии быстрого реагирования в Афганистане. Как только поступало предварительное боевое распоряжение, штаб ЭБМП включался в работу, разрабатывая варианты действий экспедиционного батальона по выполнению поставленной задачи.
Один из главных постулатов философии ведения боевых действий морской пехоты заключается в том, что каждый подчиненный должен предоставлять своему начальнику варианты действий — говорить ему, что ты можешь сделать, а не что не можешь. В зависимости от обстановки разрабатывались два-три-четыре варианта действий, которые затем превращались в основные оперативные планы.
Парашютное десантирование на объект «Носорог» прошло успешно, и рейнджеры быстро подавили спорадическое сопротивление. Операция группы «Меч» по захвату муллы Омара провалилась, потому что когда группа захвата прибыла, его на месте не оказалось. Американцы едва избежали катастрофы, когда их вертолеты попали под обстрел при взлете. Один «Чинук» врезался в каменную стену, оторвав одну из стоек шасси, но благополучно спасся. Катастрофа произошла на перевалочной базе у пакистанской границы. Когда вертолет MH-60 «Блэк Хок», предназначенный для выполнения специальных операций, перевернулся после того, как экипаж потерял ориентировку в клубящейся пыли, погибло два рейнджера. Погибших вытащили, а выживших эвакуировали на других «бортах», но вертолет все еще находился там, где упал. Несмотря на номинальный союз пакистанского правительства с Соединенными Штатами, приграничные районы, где были сильны проталибские симпатии, пакистанскими властями контролировались слабо.
После того как одна из попыток вернуть вертолет была пресечена сильным вражеским огнем, эвакуация «Черного ястреба» стала первоочередной задачей. Отчасти это было связано с секретной авионикой вертолета, отчасти — с его пропагандистской ценностью для наших врагов. Но в основном это было связано с тем, что морские пехотинцы не собирались позволить нескольким пакистанцам с винтовками их прогнать. Началось планирование действий усиленных эвакуационных групп, которые должны были отправиться туда и, если потребуется, стрелять, чтобы вернуть «Черный ястреб». Они будут сформированы на основе роты «Браво».
После отбоя капитан Уитмер, Патрик и я договорились о встрече с полковником Уолдхаузером в его каюте. Капитан Уитмер постучал в дверь, и полковник сам открыл ее. Он пригласил нас сесть на два дивана и налил кофе на четверых, после чего сел в кресло напротив нас. — Джентльмены, я пригласил вас на эту частную беседу, потому что мне нужно, чтобы вы поняли важность этой задачи. Генерал Мушарраф, чтобы поддержать операцию «Несокрушимая свобода», пошел на политическую авантюру.
— Полковник наклонился к нам, чтобы подчеркнуть свои слова, и продолжил. — Что самое важное вы можете сделать сегодня ночью? Мы с Патриком посмотрели друг на друга и в унисон ответили:
— Забрать «Черный ястреб».
— Ответ неверный. Самое главное, что вы можете сделать сегодня вечером, — не убить ни одного пакистанца. Пакистанская армия выставила вокруг аэродрома охранение. Там в темноте будут находиться несколько сотен вооруженных людей. Вы можете услышать их, можете увидеть, но стрелять в них нельзя. Я не хочу, чтобы нервный молодой человек, нажимающий на спусковой крючок, потерял самообладание и спровоцировал международный скандал. Именно это, а не возвращение вертолета, является самой важной частью вашей сегодняшней боевой задачи. Но, — добавил он с улыбкой, — я ожидаю, что вы вернете и «Черный ястреб».
Подполковник Стивен Феррандо, подтянутый и стройный, разговаривал по телефону, когда я постучал в его дверь. Он пригласил меня присесть. После перенесенного рака горла у него был хриплый голос, и я понял, почему батальон под его командованием использовал позывной «Крестный отец». Повесив трубку, полковник Феррандо не стал тратить время на любезности.
— Твоя задача — стать самым крутым сукиным сыном в своем взводе, — сказал он, указывая на меня через стол. — Сделай это, и все остальное встанет на свои места. Потом он добавил, что меня назначили в роту «Браво», позывной «Хитмен», и пожелал мне удачи. Я встал по стойке смирно, повернулся лицом к майору Уитмеру. После нашего возвращения из Афганистана его повысили в должности, и он стал новым оперативным офицером разведчиков. Он только что вернулся после десятинедельного обучения в школе боевых водолазов в Панама-Сити и выглядел загорелым и подтянутым. Я был рад его видеть.
— Поздравляю с прохождением подготовки, Нейт.
— Поздравляю с повышением, сэр. Надеюсь, вы не получили прилагающуюся к нему лоботомию, характерную для старших офицеров?
— Среди лейтенантов и капитанов ходила шутка, что старшие офицеры разменивают свой здравый смысл на звание.
— Осторожнее, лейтенант. Сейчас вы почувствуете на себе гнев старшего офицера.
— Уитмер улыбнулся, а я рассмеялся, вспомнив предупреждение от начальника оперативного отдела штаба 1/1-го батальона в Афганистане.
Учебный центр горной войны Корпуса морской пехоты находится в горах Хай-Сьерра, недалеко от калифорнийского Бриджпорта. Он был открыт в 1951 году для подготовки морских пехотинцев к ведению боевых действий на заснеженных вершинах Кореи. Местный рельеф был похож на афганский, а летом 2002 года возвращение в Афганистан казалось вполне вероятным. Батальону предстояло провести три с половиной недели, занимаясь скалолазанием и проводя разведывательные патрули в горах. Если бы мы знали тогда то, что узнали несколько месяцев спустя, то вместо этого отправились бы на пустынные полигоны в гарнизон Твентинайн-Палмс.
Поскольку мой «взвод» был меньше, чем даже одна полноценная огневая группа, то бoльшую часть времени в Бриджпорте я проводил в тактическом разведывательном центре (ТРЦ), изучая все подробности планирования разведывательных операций. К концу первой недели я снова почувствовал себя студентом колледжа. Поздние ночи под флуоресцентным светом, выживание на дрянном кофе, много теории, но никакой практики. Я сказал своему командиру, что хочу отправиться в патруль со своей группой. Его ответ удивил меня.
— Да, так мы будем выглядеть лучше.
Лучше выглядить? Мне же было все равно. Я хотел увидеть разведывательный выход глазами группы. Это было все равно что перевернуть карту. Как правило, командиры разведывательных взводов координировали планирование и логистику из ТРЦ, а патрулированием руководили командиры разведгрупп. Я не хотел наступать на пятки, но мне нужно было прочувствовать возможности группы, чтобы лучше спланировать операции, когда мой взвод будет укомплектован.
Согласно замысла операции, батальон должен был действовать скрытно на территории враждебной страны. Армейские десантники планировали вторжение на следующей неделе с массовой выброской солдат и техники, а задача разведчиков заключалась в том, чтобы пробраться поближе к району высадки и доложить о ее пригодности для выполнения задачи. Это была классическая пешая разведка — проникнуть внутрь, осмотреться и уйти незамеченными. Была середина утра, когда наш вертолет направился к посадочной площадке.
Я наблюдал за разведгруппой из шести человек. Единственным знакомым мне человеком был Руди Рейес, сержант, который руководил тренировками на «Дьюбуке», а затем занимал наблюдательный пост на вершине ангара в Джейкобабаде. Здесь он был радистом. Командовал разведчиками командир разведгруппы, я же просто следовал за ними. В иллюминатор я видел невероятно маленький участок желтой травы, окаймленный проволочным забором. Но летчики были подполковниками резерва и были готовы опустить свой «борт» на любое место, которое было бы на дюйм шире диаметра лопастей винта. Заскрипели колеса, и группа направилась к линии разлапистых сосен, окаймляющих посадочкую площадку. Вдруг среди теней замелькали вспышки, но я слышал только рев винтов, вращающихся в нескольких футах позади меня.
— Противник с фронта! Назад, на борт, — выкрикнул командир группы.
Другое подразделение морских пехотинцев изображало условного противника и стреляло по нам. Группа выстроилась в шахматном порядке, половина морпехов вела ответный огонь, пока другая половина передвигалась. Они с трудом преодолевали вес восьмидесятифунтовых рюкзаков, целясь с колена, а затем поворачивались и двигались к вертолету. Командир группы и летчики перебрасывались между собой короткими фразами.
— Нахожусь под огнем! Вынужден взлетать!
— Еще двадцать секунд! Не оставляйте нас!
Бортстрелок в люке прильнул к своему пулемету, стреляя по теням у линии деревьев. Когда крайний разведчик оказался на трапе, вертолет поднялся с демаскированной площадки. Мы перелетели на запасную точку высадки и десантировались там. Командир группы вывел своих людей из зоны высадки и собрал их в плотный круг, каждый смотрел и слушал, как вертолет уносится прочь. После шума и движения, вызванных высадкой, глазам и ушам требовалось время, чтобы привыкнуть к более тонким ритмам и звукам леса. Я наблюдал за тем, как в ярких белых глазных яблоках мелькают зрачки — единственные узнаваемые человеческие чертаы морпехов. Но даже они потускнели бы с усталостью дня, когда тела приспособились бы к сумрачному равновесию с окружающим их лесом. Группа замерла на тридцать минут. Птицы возобновили свое пение, а белки снова зашуршали по опавшей листве. Только тогда морские пехотинцы поднялись.
Три мили гористой местности отделяли нас от зоны высадки основного десанта. Высаживаться ближе было бы слишком рискованно. Группа планировала выйти на позицию на заходе Солнца, чтобы понаблюдать за объектом и сделать фотографии для отправки в батальон. Затем мы должны были воспользоваться безопасной темнотой, чтобы доразведать зону высадки десанта вблизи, прежде чем утром уйти в точку эвакуации, известную как «площадка “Воробей”».
Патруль двинулся вперед. В головном дозоре шел капрал, он аккуратно ставил на землю каждую пятку, медленно поворачивая стопу, чтобы бесшумно перенести на ногу вес собственного тела. За ним шел командир группы, следом Руди, двигавшийся бодро даже под тяжестью радиостанций. Двое младших морских пехотинцев несли основную часть припасов — в основном воду и батареи, — а также огневую мощь в виде единственного легкого пулемета группы. Заместитель командира группы двигался «замыкающим Чарли», следя за отстающими и готовый принять на себя командование, если с командиром что-то случится. Я следовал за заместителем командира в замыкании патруля, наблюдая за передвижением группы, отмечая на карте время и расстояние, и изо всех сил стараясь быть незаметным. Перед самым закатом группа остановилась в самой густой и негостеприимной чащобе — идеальной патрульной базе. Три человека должны были остаться на месте, а трое других отправились на доразведку объекта.
... мы быстро поднялись на точку обзора, возвышавшуюся почти на тысячу футов над предполагаемой зоной высадки. Пока двое морских пехотинцев изучали местность в поисках угрозы, командир группы распаковал свое оборудование и принялся за работу. Нацепив на корпус фотоаппарата телеобъектив размером с винную бутылку, он начал снимать панорамные снимки по всей длине и ширине объекта. Потом сделал еще пять снимков другой камерой. Убрав аппаратуру, он расстегнул нейлоновую сумку и извлек из нее блокнот и горсть цветных карандашей. Быстрыми, уверенными штрихами он нарисовал контур зоны высадки, добавив препятствия в виде деревьев и канав, указав их примерную высоту и размеры. Заполнив страницу данными, он застегнул сумку и поднялся. Мы спустились обратно за гребень.
Группа отправила свои снимки и текстовое донесение в батальон в виде зашифрованной цифровой передачи. Я знал, что морские пехотинцы в ТРЦ сейчас соберутся вокруг принимающего компьютера, желая увидеть снимки, переданные в режиме почти реального времени разведгруппой, находящейся за много миль от них. Даже в учебном режиме эта технология впечатляла. Отправив донесение, группа собрала свое снаряжение и дождалась темноты, чтобы выдвинуться ближе к зоне высадки десанта. Я извлекал уроки, которые помогут мне лучше готовить и использовать свой взвод в будущем. У разведывательных групп никогда не бывает достаточно времени, батарей или информации; у них всегда слишком много вопросов, на которые нужно ответить, слишком много обязательных радиопереговоров со штабом и слишком много ртов, которые нужно накормить. Головной дозорный спускался по склону, словно в тумане.
Я опустил на глаза очки ночного видения, чтобы видеть группу в темноте. Без них я не мог бы уследить даже за хрустящими шагами впереди идущего человека, и был поражен тем, насколько они хороши. У южного края зоны высадки мы разделились на две подгруппы и пошли зигзагами вдоль кромки поля — между двумя половинами разведгруппы был километр травы. Восходящая Луна высвечивала каждый сгущавшийся выдох из моего рта. Я молча тащил восьмидесятифунтовый рюкзак, набитый теплой одеждой и батареями. Никакого ворчания; никаких ругательств; ни единого неосторожного хруста ветки под ногой.
К северу от зоны высадки подгруппы соединились между собой. Радиосвязь, вспышки инфракрасного света, осторожное приближение, шепотом произнесенный пароль, торопливый отзыв в ответ. «Печенье» — «Тигр». Командир группы вывел ее на расстояние половины пути к точке эвакуации, прежде чем встать в плотный круг. Там мы повторили ранее уже проделанную работу по составлению и отправке информации в батальон. Зона высадки была свободна от препятствий — вторжение с воздуха можно было начинать. До рассвета оставался час, а времени на сон и еду не было. Руди компенсировал и то, и другое, высыпая на язык гранулы растворимого кофе и ухмыляясь с удовлетворением знатока. Небо на востоке было еще темным, когда мы начали последний спринт к площадке «Воробей», балансируя между скрытностью и новой необходимостью встретить вертолет. Головной дозорный все так же осторожно ставил пятки, но его шаги стали быстрее, чем раньше. Я взглянул на карту — до точки эвакуации оставалось чуть меньше двух километров.
В такой местности действует эмпирическое правило: скорость передвижения должна составлять один километр в час, но у нас оставалось двадцать минут, чтобы пройти почти вдвое больше. Я представил, как летчики летят к «Воробью», веря, что мы будем там. Как только мы приблизились к точке эвакуации, по долине эхом пронесся звук вращающихся лопастей. Командир группы связался с «птичкой».
— Лунный свет, это Хитмен-2. Мы Оскар-Майк в зоне. (Он использовал аббревиатуру, означающую «находимся в движении»).
— Понял вас, Хитмен-2. Дайте нам «циркулярку» и «НАТО-Янки».
Летчик попросил применить наиболее распространенный способ наведения вертолета на посадочную площадку в темноте. «НАТО-Янки», стандартный способ для западных вооруженных сил, представляет собой четыре химических источника света (ХИС), привязанные к заранее отмеренным отрезкам паракорда. Если их разложить на земле и натянуть, они образуют букву «Y». Один из морских пехотинцев достал уже привязанный шнур, разломал четыре ХИС, и разложил их поперек посадочной площадки: основание располагалось в направлении против ветра, а две ножки обозначали точки приземления основного шасси вертолета. «Циркулярка» — это один инфракрасный химический фонарь, привязанный к двухфутовому отрезку паракорда. Морской пехотинец щелкнул выключателем и начал вращать шнур, словно аркан. Через очки ночного видения вращающийся химический фонарь выделялся кругом мерцающего света — маяк, который должен был направить экипаж вертолета на небольшой участок травы, где среди деревьев присела на корточках разведгруппа.
Когда поток воздуха от лопастей разнес пыль и ветки по нашим телам, я отвернулся. Трап опустился, и из грузового отсека полился тусклый зеленый свет. Командир группы пересчитал своих разведчиков, положив руку на каждого. Затем он потянулся в траву под трапом и затащил НАТО-Янки в вертолет — следы оставлять нельзя. Летчики добавили мощности, и мы направились к завтраку. Я слышал, что морские пехотинцы-разведчики называют себя «тихими профессионалами», и теперь понимал, почему. За исключением радиопереговоров с ТРЦ, за двадцать четыре часа разведчики произнесли менее десяти слов.
Мы вышли на парковку, переминаясь с ноги на ногу, и снова вошли в зал, чтобы сесть за столы. Сосредоточенность и профессионализм исчезли, я увидел и почувствовал, как вместо них появилась угрюмость и разочарование. Мы пришли на совещание, посвященное войне, а полковник обращался с нами как с детьми, потому и потерял нас. Оставалось надеяться, что от него никогда не будут зависеть наши жизни.
Генерал Мэттис прибыл через несколько минут, разрядив атмосферу, как гроза во влажный полдень. Мэттис — человек действия. Солдаты, знавшие его по Афганистану, любили его, а все остальные любили его по репутации. Звезды на воротнике могут поставить барьер между лидером и ведомым, но звание Мэттиса только способствовало его статусу героя. Это был офицер, генерал, который понимал морпехов, который, по сути, был одним из них. Я поймал взгляд Уинна и наклонился к нему, чтобы прошептать вопрос:
— Знаешь, какой позывной у Мэттиса? — Он покачал головой.
— Хаос! Это чертовски круто! — Уинн восхищенно кивнул, когда генерал начал говорить.
— Добрый день, морпехи. Спасибо, что уделили мне внимание так поздно в пятницу. Я знаю, что вас ждут женщины Южной Калифорнии, так что не буду попросту тратить ваше время. Генерал Мэттис не стал рассказывать о планах и тактике ведения боевых действий — эти сведения будут переданы позже по командной инстанции под его началом. Вместо этого он сосредоточился на семи общих принципах. Он приказал нам обдумать их, усвоить и воплотить в жизнь. От них, по его словам, будет зависеть успех дивизии в бою.
— Уметь развертываться без хаоса за восемь дней!
Я подумал, что за восемь дней мы, вероятно, сможем развернуться, но не без хаоса. Нужно было завершить все текущие работы по обслуживанию и ремонту; нужно было собрать и упаковать снаряжение для отправки; выдать пустынную униформу; подготовить грузовые декларации; сделать прививки от сибирской язвы и оспы. Я подумал и о своей личной жизни: дом, который нужно прибрать; машина, которую нужно поставить на хранение; счета, которые нужно оплатить; семья и друзья, которых нужно увидеть. Отправка на войну стала бы суматохой, несмотря ни на что.
— Сражаться на всех уровнях как единая команда!
Общевойсковые действия разнородных сил были еще одной мантрой морской пехоты. Идея заключалась в том, чтобы поставить противника перед дилеммой, когда, прячась от одного вида оружия, он подвергается опасности от другого. Одиночный стрелок и гранатометчик могли быть объединенной группой, точно так же, как и дивизия и ее авиакрыло. Мы были хороши в этом. Группы разведки имели бoльше опыта работы с авиацией и артиллерией, чем кто-либо другой, — за исключением, возможно, бывших командиров взводов оружия.
— Агрессивное руководство со стороны сержантского состава — ключ к победе!
В разведке это никогда не было проблемой. Командиры разведгрупп, в основном сержанты, являлись основой батальона. Они были хорошо подготовлены, мотивированы и опытны. Я подозревал, что моей задачей будет сдерживать их агрессию, а не разжигать ее.
— Ошибки простительны, но отсутствие самодисциплины будет встречено с нулевой терпимостью!
Свето- и звукомаскировка, а также дисциплина ведения огня будут требоваться в любое время. Мэттис знал, что победа зависит от мелочей. Пренебрежение мелочами ведет к небрежности в больших делах. Он должен был пресечь это на самом низовом уровне. Вспоминая молчание патруля в Бриджпорте, я был уверен в дисциплине разведчиков.
— Укрепляйте уверенность во владении своим снаряжением для ЗОМП! ЗОМП означало защиту от оружия массового поражения — ядерного, биологического и химического. Генерал сделал паузу и внимательно оглядел комнату.
— Тренируйтесь выживать в бою первые пять дней!
Они были самыми опасными. Звучало неплохо, но я не был уверен, чем тренировки для первых пяти дней отличаются от тренировок для последующих пяти дней или крайних пяти дней. К тому же, опираясь на воспоминания о последней войне с Ираком, многие морпехи не думали, что война продлится пять дней.
— И наконец, подготовьте свою семью к тому, что она останется без вас!
Мэттис так и не объяснил, имел ли он в виду период боевой командировки или навсегда. Вероятно, и то, и другое, заключил я.
В заключение генерал Мэттис издал директиву для всей дивизии: ни один морской пехотинец Первой дивизии морской пехоты не будет брать с собой больше личного снаряжения, чем положено пехотному ланс-капралу. Ни раскладушек, ни кофейников, ни «Гейм Боев», ни CD-плееров, ни спутниковых телефонов. Никаких двойных стандартов. Каждый человек должен был спать на земле, и каждый человек должен был нести равную долю ежедневных трудностей. Это была спартанская концепция, квинтэссенция Мэттиса, и мне она нравилась.
К началу декабря всё отрицать было уже глупо: мы начали полномасштабную подготовку к войне с Ираком. Батальон передал в каждый взвод по пять «Хаммеров», два 40-мм автоматических гранатомета Mk-19 и два тяжелых пулемета .50-го калибра. Внесение большинства модификаций, необходимых для приведения их в боевую готовность, зависело от нас. Бoльшая часть вооружения и техники оказалась старой, но морпехов это не беспокоило. Они просто хотели получить разрешение на внесение необходимых изменений. Мы с ганни Уинном подозревали, что в роте отклонят любые запросы на нестандартную модификацию «Хаммеров».
— Мы не будем хорошо смотреться, — сказал я, высмеивая часто повторяемый командиром критерий того, стoит ли нам что-то делать, или нет. Поэтому было решено просить прощения, а не спрашивать разрешения. По опыту Афганистана я знал, что правила изменятся, когда прозвучит первый выстрел, но к тому времени будет уже слишком поздно. Используя свой афганский опыт, Колберт и сержант Ларри Шон Патрик открыли во втором взводе мастерскую по ремонту вооружения и боевой техники. Патрик, из-за своих стариковских тридцати лет известный как «Паппи», возглавлял 2-ю разведгруппу. Этот невозмутимый житель Северной Каролины, высокий и худой, начал свою карьеру разведчика в Сомали десять лет назад. Взвод неделями трудился в автопарке, часто задерживаясь до поздней ночи. Мы установили фонари, чтобы видеть в темноте, и каждый вносил свои деньги, инструменты и материалы.
«Хаммер» Колберта имел легкую броню, но остальные четыре машины были с открытым кузовом, как багги для езды в дюнах. С помощью коричневой и серой краски мы окрасили их в бежевый цвет, чтобы разбить очертания машин и уменьшить их видимость в предрассветные часы и в сумерках. Камуфляжная сетка, свернутая в рулоны и закрепленная на крышах, была приспособлена для быстрого снятия при помощи одного ремня. В неподвижном состоянии каждый «Хамви» за несколько секунд становился похожим на куст. Крупнокалиберные пулеметы были установлены на металлических турелях высотой в три фута, приваренных к днищам «Хаммеров». Пулеметчики будут стоять за ними, держа рукоятки на уровне груди. Над каждой колесной аркой сержант Стив Ловелл приделал стойки, чтобы хранить там дополнительные короба с боеприпасами рядом с пулеметчиками, которым они понадобятся.
Ловелл, командир 3-й группы, был новичком в разведке. Он вырос на молочной ферме в Пенсильвании и служил в пехоте снайпером. — Будучи снайпером, я усвоил одну вещь, — сказал он мне, приваривая к «Хаммеру» стойку для боеприпасов. — Ничто в мире не является настолько бесполезным, как патроны, находящиеся в недоступном месте.
Капрал Джош Персон, еще один ветеран Афганистана, который сейчас служил водителем в группе Колберта, установил на зеркалах заднего вида гражданские CB-антенны, а внутри проложил кабели к радиостанциям. После нескольких проб и ошибок их радиопередачи, осуществляемые без помех, стали предметом зависти других взводов. Колберт купил в магазине RadioShack GPS-антенны Garmin, что позволило группам закрепить GPS-приемники на лобовом стекле, а не держать их у открытых окон, чтобы засечь спутники.
К тому времени, когда мы закончили переоборудование «Хаммеров» для боевых действий, мы вложили в них сотни человеко-часов и тысячи долларов из собственного кармана. Эти машины стали конкретными примерами уроков, полученных во время патрулирования в Афганистане. В тот день, когда разведгруппы объявили их готовыми к эксплуатации, чтобы взглянуть на них, в автопарк прибыл сержант-майор батальона, старший военнослужащий сержантского состава подразделения.
Сержант-майор — должность очень влиятельная, если ее занимает правильный человек, однако нашему сержант-майору морпехи не доверяли из-за его зацикленности накануне войны на таких мелочах, как правильная стрижка и начищенные ботинки. Глядя на «Хаммеры», он усмехнулся: — Вы все — просто кучка ковбоев, которые не доверяют Корпусу морской пехоты, обеспечивающим вас всем необходимым для победы. И за исключением ковбойской части, он был прав.
У палатки с едой стояла длинная очередь морских пехотинцев. У ее края крутились сержанты, отправляя некоторых людей прочь. Я подошел поближе. Очевидно, полевые кухни были перегружены, и еды хватало только на треть людей в лагере. По традиции морской пехоты, еда доставалась не первым прибывшим морским пехотинцам и не старшим по званию, а самым младшим морским пехотинцам в «Матильде». Сержанты позволяли вставать в очередь на ужин только рядовым и ланс-капралам. Я вспомнил историю, которую рассказал мне генерал Джонс, наш Комендант, который ужинал с нами на десантном корабле «Пелелиу». Он процитировал бывшего офицера морской пехоты, который впоследствии стал генеральным директором компании из списка Fortune 500. Когда его спросили о его руководящем принципе, генеральный директор ответил: «Офицеры едят последними». Философия проста, но она имеет большое значение.
... командир 1-й экспедиционной дивизии морской пехоты генерал-лейтенант Джеймс Конвей посетил Кэмп-Матильду, чтобы поговорить со своими офицерами.
Тема была посвящена правилам ведения боевых действий, и он хотел четко обозначить четыре момента.
Во-первых, командиры имели не просто право, а юридическую и этическую обязанность защищать своих морских пехотинцев.
Во-вторых, когда враг использует «живые щиты» или размещает законные военные цели рядом с мечетями и больницами, — это он, а не мы, подвергает опасности этих невинных людей.
В-третьих, командир будет нести ответственность не за факты, выявленные в ходе расследования, а за факты, которые он добросовестно оценил в тот момент — ночью, в песчаной буре, под градом пуль.
Его четвертый и последний пункт сводил правила ведения боевых действий к их сути. Он назвал его «законом Вильгельма», в честь генерала Чарльза Вильгельма: если враг начал стрельбу, мы должны заботиться о соразмерности — отвечать адекватной, но не чрезмерной силой. Если мы начали стрельбу, мы должны заботиться о сопутствующем ущербе.
Пока он говорил, я делал заметки, думая, что эти наставления — настоящее золото, которое нужно передать своим солдатам. Правила ведения боевых действий напомнили мне о лекциях в колледже по Блаженному Августину и теории «справедливой войны». Я не могу контролировать справедливость объявления войны, но я могу контролировать справедливость ее ведения в пределах моей крошечной сферы влияния. Поступать правильно — это не только моральный императив, но и самый целесообразный способ руководить взводом.
Но последнее заявление генерала я оставил при себе: «Офицеры, — сказал он, — пожалуйста, не дайте себя убить. Это очень плохо сказывается на боевом духе подразделения».
Из-за насыпи выбежали двое мужчин. Кристесон открыл огонь из легкого пулемета, выпустив в них очередь из восьми или десяти пуль калибра 5,56-мм. Я увидел в бинокль, что целится он высоко — пока люди бежали, трассирующие пули пролетали над их головами. — Ниже, Кристесон; ты стреляешь слишком высоко.
— Мой голос звучал спокойно, почти как голос тренера на стрельбище, и это снова удивило меня. Я понял, что лидерство под огнем — это отчасти театр. Конечно, нужно иметь соответствующие навыки, но внешний вид во многом определяет настроение всего взвода.
Мне вспомнилась цитата, которую я когда-то прочитал, о том, что война — это тысяча частных актов трусости. Скрываясь за земляной насыпью, зная, что мои люди подвергаются обстрелу, я устыдился. Это не было лидерством; это не было тем, чему меня учили в Куантико. Обучение морских пехотинцев — это, по сути, психологическая борьба с инстинктом самосохранения. Каждый импульс кричал мне, чтобы я свернулся за насыпью и ждал, пока кто-нибудь другой подавит иракское орудие, однако все ритуалы, высмеиваемые как «промывание мозгов», мгновенное подчинение, привитие истории и традиций Корпуса, существовали для таких моментов, как этот.
Я вздохнул и начал бежать. Мимо пронеслась еще одна очередь огненных шаров, снова промазав мимо цели и упав в облаках пыли далеко в поле к западу от нас. В ответ зарычал гранатомет Mk-19, и я увидел, как стрелок в «Хаммере» Колберта открыл огонь в сторону источника зенитного огня. По мере того как я приближался к взводу, моя уверенность вернулась. Я снова был у руля. Возле «Хамви», припав к огромному биноклю, присел Тромбли. В турели за гранатометом стоял Хассер, поглядывая на своего напарника сверху вниз.
— Видишь, где заканчивается линия деревьев справа? — спросил Тромбли. — Примерно на два пальца от нее, в глубине леса. Думаю, там и находится орудие. Хассер выпустил очередь, направляя взрывающиеся гранаты в место, указанное Тромбли. Похоже, зенитное орудие находилось в пределах максимальной досягаемости Mk-19, а может, даже за ее пределами. Они могли стрелять в нас, но мы не могли вести огонь по ним.
Задача офицера не только вдохновлять своих людей на действия, но и сдерживать их, когда страх и адреналин угрожают вывести их из себя.
Если иракцы не были вооружены и не бежали на нас, мы старались в них не стрелять. Проявив мудрость, они побежали обратно на юг, бросив свою машину. Менее чем через минуту из-за угла выскочило второе такси, и мы повторили такой порядок действий. Еще два человека выскочили из машины и побежали обратно на юг. Что-то было не так. Взрывались мины, стреляли вертолеты, а эти парни ехали прямо на нашу колонну? И не один раз, а дважды, — второе такси, должно быть, проехало мимо первой группы мужчин, бежавших на юг. Я отправился к такси и порезал их шины ножом. Это помешало бы им следовать за нами и, возможно, атаковать нас на дороге.
Приоритетом ганни Уинна как взводного сержанта была, всегда и в первую очередь, безопасность его людей. Моим приоритетом как командира взвода было выполнение нашей боевой задачи. Конечно, каждый из нас заботился об обеих задачах, но когда вокруг летают пули, одна из целей должна была иметь приоритет. Инструкторы по лидерству, которые наивно утверждают, что эти две задачи могут сосуществовать, никогда не участвовали в перестрелке. Каждый из нас в одиночку, вероятно, стал бы жертвой своих естественных импульсов, однако вместе мы создавали симбиоз, в котором моя агрессивность сочеталась с его мудростью. Итак, началась дискуссия.
В тот вечер, сидя вокруг капота «Хамви», мы пробовали и проверяли различные варианты выполнения задачи в рамках замысла нашего командира. Он мог сказать нам, что делать, но как это выполнять — мы решали сами. Ганни Уинн и командиры разведгрупп последовательно улучшали план, указывая на слабые места и предлагая решения. Это простой факт человеческой природы: люди охотнее идут на риск, когда могут повлиять на свою судьбу. В конце концов, мы согласились, что нашей первой и самой большой проблемой будет проход через город Эль-Муваффакия. Это оказалось пророческим анализом.
Я не собирался противоречить Уинну в вопросах снайперской тактики. Перед каждым боевым выходом я выдвигал дюжину идей, а он отвергал одиннадцать из них. Затем он предлагал дюжину улучшений, и теперь уже я отвергал одиннадцать. Такой процесс отбора помогал нам придумывать наилучший план.
Это был кошмар каждого командира. Засада и потери. По иронии судьбы, я вспомнил слова полковника Феррандо, сказанные им на совещании накануне: «Нельзя добровольно идти на войну, а потом жаловаться, что в тебя стреляют».
Перечень основных задач разведки морской пехоты, то есть набор навыков, считающихся жизненно важными для этой работы, занимает целую книгу. Патрулирование, ориентирование, вызов авиаударов, связь, прыжки с парашютом, легководолазная подготовка, стрельба, плавание, управление моторными лодками, рукопашный бой и так далее, — список кажется бесконечным. Медицинская подготовка, как правило, оставалась в тени, а имитированные раненые оживали, как по волшебству, прежде чем они могли серьезно помешать выполнению других задач на учениях. Мне повезло, что у меня был санитар, который не соглашался с этим.
Док Брайан был санитаром-десантником специального назначения (SARC), одним из самых высококвалифицированных военных медиков в Вооруженных силах США. Прибыв во взвод за несколько месяцев до отправки на Ближний Восток, он обучил каждого солдата основам оказания первой медицинской помощи при ранениях и травмах. В Кувейте он скомплектовал аптечки для всего взвода, в которых содержались все необходимые средства для поддержания жизни раненого морского пехотинца — пакеты с физраствором для внутривенного введения, перевязочные материалы и гемостатики QuikClot, химические препараты для блокирования артериальных кровотечений. Он также обучил бойцов взвода изготавливать жгуты, которые нужно было носить на шее, чтобы они были под рукой, и пригрозил избить любого, кто будет пойман без жгута.
Последний вклад Дока был не материальным, а тактическим. Он подчеркивал, что задача любого морского пехотинца, раненого в перестрелке, — продолжать стрелять, пока его группа или взвод не окажутся вне опасности. Раненые не могут позволить себе роскошь сдаться. На дороге на окраине Эль-Муваффакии таланты Дока Брайана проявились в полной мере.
Я начал говорить, но остановился. Я чуть было не повторил то, что капитан Уитмер сказал нам в ангаре на УДК «Пелелиу» восемнадцать месяцев назад: «Если кто-то из вас сегодня убьет морского пехотинца, я сам вас застрелю».
Наконец я понял, почему Уитмер угрожал нам в ту ночь. Командиры всегда несут самую тяжелую ответственность. Когда ты устал и находишься в стрессовом состоянии, твои попытки передать эту серьезность могут выглядеть совершенно не так, как нужно. Морские пехотинцы, должно быть, заметили мое раздражение, потому что замолчали и позволили мне дочитать план. Когда я закончил, они кивнули и ушли, чтобы проинформировать свои группы. Они знали, что сейчас не время для вопросов и споров, и я был им за это благодарен.
Наши жизни находились в свободном падении, вращаясь так, что мы совершенно не могли их контролировать, и все, что оставалось делать, — это держаться и пытаться не отставать. Именно тогда и происходили ошибки. Не имея времени на планирование, обдумывание или восстановление, мы находились во власти судьбы — или, что еще хуже, других людей. Как командир, я мог взять на себя полную ответственность за свои решения, но взять на себя ответственность за решения других людей — это было совсем другое дело, и этот груз давил на меня.
Мы съехали с дороги, и «Хаммеры» с трудом пробирались по глубокой грязи, их шины разбрасывали глину повсюду. Я скользил и ползал, пробираясь от одного автомобиля к другому, устанавливая тяжелые пулеметы на своем небольшом участке оборонительных позиций батальона. Ночь была настолько темной, что мне приходилось использовать очки ночного видения, чтобы разглядеть следующую машину, пока шел вдоль позиций.
Морские пехотинцы были измотаны, и мы планировали выйти с первыми лучами Солнца, поэтому я подумывал о том, чтобы отдать приказ не копать окопы. Эта грязь поглощала осколки мин, словно огромная свинцовая губка, но вспомнив весь ужас обстрела, случившегося возле Калат-Сикара, я передумал, и следующие сорок пять минут мы провели, выкапывая во влажной глине «могилы рейнджеров».
Полковник Феррандо был прав: бой не прощает ошибок, и тяжелый труд — это гораздо лучше, чем надежда и удача вместе взятые. Моя усталость превратилась в бессонницу, и я вызвался дежурить у радиостанции, пока остальные спали.
Иногда я чувствовал себя дальнобойщиком, живущим в кабине «Хамви», разговаривающим по рации и питающимся в дороге. У моих ног стояла двухлитровая бутылка с водой, в которую я добавил шесть пакетиков растворимого кофе из сухого пайка, шесть пакетиков сливок, пакетик какао-порошка и две измельченные таблетки No-Doz. Я должен был пить напиток медленно, чтобы не переутомиться и не свалиться до полуночи.
Я сложил карты ночного маршрута и убрал их в плексигласовый чехол. Он был размером примерно 60 на 60 см и позволял мне охватывать участок дороги 30-40 км за раз, не боясь, что карты развеются по ветру. На козырьке над моей головой висел патронташ с гранатами, подготовленными к быстрому заряжанию в подствольник M203. На центральной консоли лежали два GPS-приемника, тщательно проверенные на предмет совпадения показаний, и стопка винтовочных магазинов, снаряженных патронами с трассирующими пулями. К внутренней стороне лобового стекла перед моим сиденьем были приклеены две ламинированные карточки с описанием порядка действий при запросе артиллерийской и авиационной поддержки.
Стресс имеет свойство вытеснять из головы даже самые простые вещи, поэтому я был спокоен, зная, что в случае необходимости у меня есть шпаргалки. Набор дополняли фонарик с красным светофильтром, ручные гранаты, очки ночного видения, дымовые гранаты, цветные ракеты, пакеты для капельниц, хамраты, снайперская винтовка и четыре радиостанции.
На поляне стояли два длинных трейлера. Они были окрашены в пустынный цвет, на крышах были установлены кондиционеры. В них не было окон, а двери были заперты на замки. Все, что мы видели в Ираке, было грязным, испорченным пылью и годами запустения. Эти прицепы же сияли. Я знал, о чем подумал Ловелл: мобильные лаборатории по производству биологического оружия. Мы оба слушали показания госсекретаря Колина Пауэлла в ООН и бесчисленные секретные доклады о программе Ирака по созданию оружия. Прицепы полностью соответствовали описаниям. — Возьмите свои болторезы и защитное снаряжение, — сказал я. — Я доложу начальству, когда вы вернетесь и расскажете мне подробно о том, что там внутри.
Группа Ловелла пересекла шоссе. Они перерезали замок на первом трейлере и осторожно пролезли через дверь. По стенам было смотнировано оборудование из нержавеющей стали и цифровые дисплеи. Большинство надписей было на кириллице. Бойцы решили, что нам повезло, пока не начали открывать шкафы и ящики, и оттуда посыпались противни, миски и мерные ложки. Наша мобильная оружейная лаборатория оказалась полевой кухней иракской армии. Мы посмеялись над этим, но из этого можно было извлечь урок. Иллюзии технологий «двойного назначения» обманчивы, и иногда спутник не может заменить группу морских пехотинцев с болторезами.
В морской пехоте существует институциональная культура делать больше с меньшими затратами, и это включает в себя не только меньше денег и меньше вооружения, но и меньше времени, меньше уверенности, меньше руководства и меньше контроля. Все это становится возможным только благодаря более тщательному планированию и подготовке. Пока морские пехотинцы наслаждались заслуженным отдыхом, офицеры батальона и сержанты проводили разбор прошедших операций, отслеживали текущие и планировали будущие. Те, кто больше всего нуждался в отдыхе, — лица, принимающие решения, — часто получали его меньше всего.
На входе в ТРЦ я едва не споткнулся от усталости, проходя мимо ревущего генератора. Генератор питал ряд верхних светильников, освещающих карты, развешенные на двух стенах. Маленькие флажки отмечали крайнее обновленное положение каждого из патрулей батальона. На третьей стене висела доска, показывающая состав, позывной, местонахождение и деятельность каждой группы или взвода, находящегося на патрулировании. Трое морских пехотинцев обслуживали ряд радиостанций, провода которых извивались по полу и выходили через открытое окно к небольшому лесу антенн на крыше. Среди криков и помех они поддерживали жизненно важную связь, соединяющую патрули в поле с самолетами, артиллерией и всеми другими средствами спасения. Я всегда входил в ТРЦ с некоторым трепетом. Видя, как компетентные морские пехотинцы хорошо выполняют свою работу, я чувствовал себя более уверенно, когда находился на другом конце радиостанции. Но у меня всегда существовал навязчивый страх, что я найду радистов спящими, карты с устаревшими данными и личный состав, играющий в карты, пока взвод разрывают на части. Я знал, что этот страх был иррациональным, но я испытывал его каждый раз.
В ту ночь ТРЦ гудел, как и генераторы снаружи. Морские пехотинцы говорили по рациям отрывистыми фразами, пересылали донесения из взводов на поле боя и постоянно обновляли на доске информацию о текущем состоянии и карты. Майор Уитмер сидел в углу и читал донесения. Он не входил в мою командную иерархию, но мы знали друг друга почти четыре года, и я ему доверял.
Инструктор в Куантико однажды сказал мне, что офицерам платят за то, чтобы они были «сусликами»: когда все здравомыслящие люди зарываются в землю, задача офицера — высунуть голову и посмотреть, что происходит. Но когда я отправлял своих людей в бой без себя, обоснование операции должно было быть железным. Мой лакмусовый тест был прост: если кто-то погибнет, смогу ли я после войны навестить его родителей и честно объяснить им, почему их сын погиб, работая на меня? На войне люди гибнут, и каждый из нас, служивших в укомплектованной на добровольной основе армии, это принимал. Но смерть не должна быть бессмысленной, боевая задача — ненужной, планирование — некачественным, а вооружение, боевая техника и снаряжение — неподходящим.
Великие командиры морской пехоты, как и все великие воины, способны убивать тех, кого они любят больше всего — своих людей. Это фундаментальный закон войны.
Я вспомнил совет майора Уитмера: не ввязывайся в бой, который происходит не по твоему выбору, не спеши губить своих морских пехотинцев.
Я понял, что на войне выбор редко бывает между хорошим и плохим, а скорее между плохим и еще худшим.