Ссылка на полный текст: «Записки ракетчика» В. З. Дворкин – скачать pdf на Литрес
Навигация:
Государственный центральный морской полигон № 21 в Северодвинске и испытания БРПЛ Р-11ФМ
Стартовая команда
Лётные испытания Р-13
Воспоминания о работе с В.П. Макеевым в период лётных испытаний Р-21
4-й центральный научно-исследовательский институт Министерства обороны
Межвидовая НИР «Комплекс» для научного обоснования направлений развития целого класса вооружений (в т.ч. создания ракетных третьего поколения с ракетами Р-36М, УР-100Н и МР-УР100)
Повышение защищенности шахтных пусковых установок МБР
История с «Целиной»
Комплексная НИР «Уровень»
Разработка ракетного комплекса с твердотопливной ракетой РТ-23
1993 год: четыре главные задачи для сохранения сил ядерного сдерживания
Жесткие споры по программам БРПЛ Д-19УТТХ и «Булава»
На Государственный центральный морской полигон № 21 в Северодвинске я был распределен после защиты диплома в Черноморском высшем военно-морском училище имени П. С. Нахимова в 1958 году вместе с большой группой выпускников. В дипломе было записано — «инженер по системам управления специального оружия» (читай — ракетного). Название должности при назначении на полигон звучало как-то странно — «командир группы авиационных телеметрических станций». По прибытии на полигон выяснилось, что в моей группе должны находиться два вертолета с двумя станциями приема телеметрических сигналов от головных частей ракет при их полете на конечном участке траектории. Начальниками каждой станции были назначены два моих сокурсника. Один из них — мой самый близкий друг в училище и на полигоне лейтенант Женя Кондратенко. Основная задача полигона заключалась в испытаниях новых ракет, контрольных пусках ракет от серийных партий и проведении пусков ракет при испытаниях подводных лодок-ракетоносцев.
Примерно через месяц меня вызвал главный инженер полигона, сказал, что в часть поступила какая-то электронная моделирующая установка, и попросил разобраться, что с ней делать. Оказалось, что это восемь огромных стоек новой аналоговой электронной модели МПТ-9, с отдельными прототипами которой мне пришлось работать в училище. И началась интересная работа по монтажу и вводу ее в строй.
На полигоне постоянно шли интенсивные работы по испытаниям баллистических и крылатых ракет для стартов из подлодок. Такая интенсивность была в значительной степени обусловлена двумя факторами. Во-первых, пониманием перспектив подобного оружия, используемого скрытно, в первую очередь по наземным, но также и по морским целям (крылатые ракеты). Во-вторых, подробной информацией об американских разработках и стремлением не отставать от них.
Сначала основная работа была в отделе анализа. Обработка и анализ телеметрических и внешнетраекторных данных при пусках ракет позволили относительно быстро получить отчетливые представления об особенностях динамики ракет в полете, тем более что это сопровождалось моделированием полета на новейшей по тому времени установке МПТ-9, которую я запустил в работу. Особенно полезным это было при аварийных пусках, которые периодически происходили.
Так, например, при одном таком пуске головная часть не пролетела установленной дальности. Оперативный просмотр данных телеметрии показал, что значение осевой перегрузки ракеты заметно превосходило те, что имели место при нормальных пусках. Сразу же стало понятно, что при штатной работе двигательной установки такое могло быть только в том случае, если стартовая масса ракеты была меньше установленной. Дальнейший анализ показал, что во время заправки ракеты, которая в то время производилась из емкостей подводной лодки, была нарушена система подачи окислителя. Неисправность этой системы оперативно устранили разработчики.
Подобных примеров было немало. Был случай понижения напряжения бортовой батареи, что послужило поводом для проведения моделирования полета ракет и определения границы напряжения бортовой батареи, при которой работоспособность бортовых систем и агрегатов еще сохраняется. Таким же образом установлена возможность сохранить устойчивый полет в случае отказа одной из четырех рулевых машин.
В начале 1960 года меня без отрыва от прежних обязанностей привлекли в состав стартовой команды, которая осуществляла подготовку и проведение пусков ракет. В ее состав в то время входили четыре человека: командир стартовой команды, специалист, обеспечивающий работу комплексной схемы подготовки и проведения пуска, специалист по системе заправки ракеты компонентами топлива и, наконец, офицер, обеспечивающий прицеливание и наведение ракеты на установленную цель, что было поручено мне.
Состав стартовой команды периодически изменяли, мне же чаще всего пришлось работать в команде, где старшим был капитан третьего ранга Евгений Панков, за пультом комплексной схемы сидел капитан-лейтенант Алексей Шаров, за систему заправки отвечал капитан-лейтенант Виталий Перегудов.
В стартовой команде моя задача прежде всего заключалась в том, чтобы ракета стояла как можно точнее в горизонтальной плоскости, образованной реперными точками в корме и на носу подлодки. Для этого ракету поднимали из шахты (обязательно ночью, для того чтобы скрыть от посторонних глаз), мне нужно было по хлипкой лестнице подняться к люку под головной частью, отвинтить болты, снять люк и прикрепить к бортовому гироприбору специальный теодолит. После чего отдавать команды вниз на развороты стартового стола с ракетой до тех пор, пока отклонение от плоскости будет минимальным. Особенно запомнилась такая работа в сильные морозы, когда еще необходимо было записывать окаменевшими руками все показания приборов в темноте. При пусках ракет нужно было находиться в четвертом (ракетном) отсеке подлодки у стойки системы «Доломит», следить за текущими значениями ее координат, корректировать вручную в случае их отклонений при продолжительной работе и перегреве «Доломита» от тех, что определены для точки старта.
Темпы строительства, спусков на воду, ходовых испытаний ракетных подлодок и контрольных пусков ракет вполне наглядно можно представить хотя бы по первым трем атомным подлодкам-ракетоносцам проекта 658, на которых мне довелось быть в составе стартовой команды. На первой из них, знаменитой К-19 («Хиросима»), пуски трех ракет (сначала одной, затем двух залпом) были проведены в первой половине ноября 1960 года, на второй, К-33, — в последней декаде ноября, на третьей, К-55, — в последней декаде декабря того же года.
1960 год представляется мне наиболее насыщенным событиями за все время пребывания на полигоне. В том году были начаты летные испытания новой баллистической ракеты Р-13. Все работы проводились на базе в Североморске совместной экспедицией разработчиков и военных моряков. Испытания шли обычным порядком, пока не произошел аварийный пуск из-за потери ракетой устойчивости. Хорошо помню все события вплоть до номера ракеты (И1–19Т), связанные с этой аварией, поскольку до этого на полигоне на своей моделирующей установке оценивал устойчивость полета в самых различных режимах, в том числе использовав более сложную математическую модель динамики ракеты с учетом влияния перекрестных связей между тремя каналами (по тангажу, рысканию и вращению), которые разработчики системы управления обычно не учитывали. Расшифрованные записи телеизмерений в полете аварийной ракеты при потере устойчивости практически совпадали по характеру с теми, что были зафиксированы при моделировании процессов полета с учетом в уравнениях динамики перекрестных связей.
Доложил своему руководству, которое потребовало без промедления выступить и рассказать об этом на заседании Государственной комиссии. Госкомиссию вел В. П. Макеев, главный конструктор СКБ-385 (ныне ГРЦ имени академика В. П. Макеева). Выслушав мою аргументацию, он задумался, а потом сказал, что завтра прилетит, как он его назвал, главный теоретик И. М. Игдалов, заместитель Н. А. Семихатова, главного конструктора НПОА (теперь НПО автоматики им. академика Н. А. Семихатова), и с ним будем обсуждать эти проблемы. Разговор с И. М. Игдаловым происходил в присутствии других главных конструкторов, членов Госкомиссии, и был очень острым.
В этой ситуации Госкомиссия во главе с В. П. Макеевым приняла решение остановить летные испытания, И. М. Игдалова с его сотрудниками и меня с результатами телеметрии срочно отправить самолетом в Свердловск в НПОА и на месте во всем разобраться. Так и поступили. Перелет всей группы на грузопассажирском Ил-2 проходил с посадками в Москве и других городах долго, знакомство со всеми под влиянием обычных в таких перелетах факторов стало превращаться в дружбу. В Свердловске с моей версией даже не стали разбираться из-за спешки, поскольку всем нам было понятно, что от недопустимых колебаний ракеты можно избавиться всего лишь перенастройкой параметров системы стабилизации. Что и сделали, подтвердив правильность этого решения на моделирующих стендах. Вернулись в Североморск, и летные испытания были продолжены.
Летные испытания ракеты Р-13 в 1960 году были завершены по программе, и большинство участников экспедиции из Североморска уехали. Но неожиданно вмешалось руководство Министерства среднего машиностроения (ядерщики) и потребовало провести еще три пуска ракеты для проверки и подтверждения работоспособности аппаратуры ее головной части, инициирующей подрыв ядерного заряда на различной высоте.
Дальнейшие события приходится описывать без всякого удовлетворения за оказанное доверие, потому что совершил грубейшую ошибку при подготовке полетных заданий на все три пуска. В эти задания необходимо было вводить инструментальные погрешности интеграторов продольных ускорений, которые определяли при их испытаниях на технической позиции. По показаниям интеграторов выключали маршевые двигатели ракет в моменты достижения заданной скорости для каждой дальности полета. И во все полетные задания я в спешке ввел поправки с противоположным от требуемого знаком, что закономерно привело к повышенным отклонениям (перелетам) точек падения головных частей от точек прицеливания на величины, полностью соответствующие неправильно введенным инструментальным поправкам интеграторов. Кроме этого, все прочие результаты пусков были успешными. Телеметрическая информация от головных частей удовлетворила ядерщиков, повышенные отклонения точек падения их не заботили. Но эти отклонения выходили за пределы накопленной ранее статистики.
Довольно быстро обнаружив свои ошибки, доложил о них начальнику отдела капитану первого ранга В. И. Лямичеву. На вопрос, кто об этом знает, ответил, что теперь только он и я. После чего он сказал, что, если еще кто-нибудь это узнает, я буду строго наказан. А повышенные отклонения, как он предложил, можно будет списать на навигационные погрешности определения координат подлодки в моменты стартов. Правда, в моменты стартов я, естественно, был в ракетном отсеке у своего прибора и видел, что погрешностей практически не было.
Поскольку основной этап Государственных летных испытаний был закончен ранее и отчеты Госкомиссии были представлены в правительство и Министерство обороны, решили не разбираться с повышенными отклонениями.
Между прочим, это была уже третья попытка такого запуска, в первых двух мне не пришлось участвовать, а они были весьма примечательными. При первом пуске по каким-то шумам решили, что ракета вышла из шахты, доложили в штаб, но на обеспечивающем корабле, где находилась вся комиссия, выхода ракеты из воды не зафиксировали. Подлодка всплыла, подошла вплотную к кораблю, крышку шахты открыли и обнаружили в ней ракету. Члены Госкомиссии, экипажи обеспечивающего корабля и подлодки окружили шахту с ракетой и решали, что делать дальше. Но примерно через 50 минут вдруг включился маршевый двигатель — и ракета стартовала.
Описать все дальнейшее очень трудно. Один человек прыгнул в воду, на обеспечивающем корабле все кинулись врассыпную. К счастью, все остались живы. Подробное описание этого события через много лет появилось в интернете. Во время второй попытки ракета при заполнении шахты водой сдвинулась с места, нарушив электрические соединения. От трудной процедуры слива компонентов топлива и извлечения ракеты из шахты сумел избавиться Николай Друин, который благодаря прекрасному знанию техники и своему стройному телосложению пробрался в пространство между ракетой и шахтой и восстановил электрические связи. Но пуск решили не проводить, и лодка вернулась на базу.
Николая Друина я знал еще в училище, на полигоне он отсутствовал почти год, поскольку был командирован в Китай для обучения местных военных ракетной технике. Рассказывал, что получал там немного больше юаней, чем министр обороны, но был отправлен домой после резкого ухудшения отношений между странами. В награду получил огромный деревянный чайный сервиз с дивным запахом, из которого мы пили чай в его доме.
Если описывать собственные впечатления, то могу сказать, что никакой особой гордости за первый в мире успешный пуск из-под воды жидкостной ракеты я не испытывал, как и другие члены стартовой команды. Слишком уж напряженным был весь ритм работ на полигоне, не оставляющий времени для осознания какой-то значимости совершенного. У всех нас было только чувство удовлетворения от очередной успешно выполненной работы
1961 год был наполнен подготовкой к летным испытаниям ракеты Р-21 для подводного старта, в процессе которой члены стартовой команды и другие офицеры полигона осваивали новую аппаратуру ракеты и подлодки на предприятиях-разработчиках. Притом, что контрольные пуски от партий ракет и при ходовых испытаниях новых лодок проходили в прежнем темпе. Много времени приходилось проводить на Севмашзаводе, где проходили постоянные заседания различных комиссий и подкомиссий. Многих разработчиков я уже знал, довелось теперь узнать и Николая Никитича Исанина, главного конструктора ЦКБ-16 (позднее — «Малахит»), где были разработаны многие типы подлодок, и пообщаться с ним.
В 1962 году зимой при летных испытаниях ракеты Р-21 с подводным стартом в Североморске я опять был в стартовой команде. Нелишним будет отметить, что до этого при испытаниях ракет личный состав полигона и все разработчики жили зимой в Североморске в так называемом флотском экипаже, который представлял собой одно огромное помещение примерно на 100–150 человек с двухэтажными железными кроватями с матрацами и солдатскими одеялами. Никаких удобств, разбитые окна затыкали подушками и одеялами.
В один из дней на теплоходе меня позвал В. П. Макеев и сказал, что у него есть военпреды, принимающие готовые агрегаты и ракеты, а ему нужен военпред, принимающий проектные материалы, и предложил пойти к нему, сказав, что для этого будет открыта новая должность. Но я уже задумал попасть в 4 ЦНИИ, потому что меня привлекали большие ракеты с высокой скоростью и большой дальностью полета по сравнению с морскими ракетами. Кроме того, от своих друзей-разработчиков я неоднократно слышал высокие оценки 4-го института, который они называли «клубом знаменитых капитанов», поскольку в то время в этом институте начальниками ряда ведущих отделов (баллистики, динамики полета, двигательных установок и других) были офицеры в звании капитана. Я ответил Виктору Петровичу, что все-таки хотел бы в 4 ЦНИИ. И тут он очень образно пояснил, что это ошибка. И что если бы он остался в Москве, то мог бы быть только заместителем С. П. Королёва, но он согласился на перевод и стал главным конструктором, полностью самостоятельным руководителем. А в Москве (дословно): «…представь себе большой круглый стол с пирогом в центре — вокруг него лицом к пирогу плотно стоят полковники и всех приближающихся отталкивают сапогами».
В течение более чем 60 лет 4 ЦНИИ МО благодаря уникальному научно-техническому потенциалу и объему решаемых задач постоянно находился на острие альтернативных проблем обоснования и выбора основных направлений развития и поддержания высокой боевой готовности сначала Ракетных войск стратегического назначения (РВСН), а позднее и Стратегических ядерных сил (СЯС) СССР и России. Институтом разработаны и обоснованы проекты Основных направлений развития вооружения и военной техники РВСН, программ вооружения, планов НИОКР на все периоды с 1965 года, проекты тактико-технических требований ко всем разрабатываемым образцам вооружения РВСН, а в 90-х годах — и к вооружению морских СЯС. Инициатива и предложения Института легли в основу решения проблем комплексной автоматизации управления оружием, повседневной и боевой деятельности войск. Обоснована структура Системы боевого управления (СБУ) СЯС на основе принципов и технических решений, используемых в СБУ РВСН. Выполнялись фундаментальные и прикладные исследования по боевому планированию и баллистическому обеспечению пусков стратегических ракет, построению измерительных комплексов глобального масштаба, высокозащищенных стационарных и подвижных стартов, аппаратуры на основе многофункциональной электроники и ряд других. Этому способствовали научные школы по программному планированию, баллистике, эффективности боевого применения, эксплуатации вооружения, стойкости систем и агрегатов ракетных комплексов к воздействиям противника, планированию испытаний, оценке характеристик вооружения и так далее. Результаты этих исследований составили основу предложений по принципиальным решениям РВСН, МО РФ и правительства в части состава и перспектив развития РВСН и СЯС. Значительный вклад внесли исследования и выводы Института в обоснование позиции государства в переговорах с США по ограничению и сокращению стратегических вооружений.
Во время моей работы в Институте начальниками его были генерал-лейтенанты Андрей Илларионович Соколов, Евгений Борисович Волков и Лев Иванович Волков. А. И. Соколов во время войны был уполномоченным Комитета обороны, отвечал, в частности, за поставки на фронт «катюш». В Минобороны и в военной промышленности у него был высочайший авторитет. В 1968 году он был научным руководителем НИР «Комплекс» («Исследование боевой эффективности, основных направлений развития комплексов стратегического ракетного оружия и разработка предложений по перспективной системе вооружения»). Головными по этой НИР были 4 ЦНИИ МО и ЦНИИМАШ Министерства общего машиностроения (МОМ), в ней были задействованы более 150 различных организаций.
Задачей НИР «Комплекс» было обоснование технической политики Министерства обороны в области развития вооружения РВСН на длительную перспективу. Один из важнейших выводов этой НИР сводился к необходимости повышения защищенности ракет в шахтах для обеспечения эффективного ответного удара. В это же время главный конструктор ЦКБМ МОМ В. Н. Челомей предложил повышение степени защиты не производить, ориентироваться на ответно-встречный удар как на сдерживающий фактор и развертывание в позиционных районах РВСН системы противоракетной обороны стартовых позиций. Это было представлено как более дешевое (в 10–30 раз) направление, чем повышение степени защищенности ракетных комплексов.
Предложение было поддержано министрами обороны А. А. Гречко, общего машиностроения С. А. Афанасьевым и всеми их подчиненными. Рекомендации Института относительно обеспечения эффективности ответного удара и развития группировки ракетных комплексов в направлении реализации этого принципиального условия были оценены заказчиком работы как неудовлетворительные. Роль ответного удара как гарантированного фактора сдерживания этими начальниками не признавалась. Доклад А. И. Соколова на пленуме Научно-технического комитета Ракетных войск с изложением позиции Института происходил в обстановке, накаленной до предела, с выпадами против докладчика, выходившими за рамки допустимого. На следующий день с генерал-лейтенантом А. И. Соколовым случился тяжелейший приступ — инсульт и инфаркт. Заслуженный человек, ракетчик, много сделавший для оснащения армии в годы Великой Отечественной войны «катюшами», бывший в послевоенные годы одним из крупных организаторов создания первых ракет дальнего действия, в том числе стратегического назначения, был выведен из работоспособного состояния и уже не смог вернуться к выполнению служебных обязанностей.
В начале 1970 года больной генерал А. И. Соколов был снят с должности и уволен из рядов Советской армии. Уволенными оказались и практически все ведущие специалисты Института — исполнители НИР «Комплекс». Несмотря на жесткий прессинг, Институт своих рекомендаций не изменил. Когда страсти улеглись, в разработку поступили ракетные комплексы третьего поколения, рекомендованные в НИР «Комплекс», с предельно высокой к тому времени защищенностью шахтных пусковых установок и уровнем характеристик ракет, обоснованных в этой теме, что обеспечивало эффективный ответный удар как основной фактор ядерного сдерживания.
Результатами исследований НИР «Комплекс» и последующих аналогичных тем были проекты важнейших документов, утверждаемых на правительственном уровне: Основные направления развития вооружения и военной техники РВСН на 15-летний период, Государственная программа вооружения на десятилетний период, Пятилетний план важнейших НИОКР, Тактико-технические требования Министерства обороны на разработку новых образцов вооружения. Обобщение результатов работ всех организаций и формирование окончательных проектов перечисленных документов осуществлялось в 4 ЦНИИ.
Как показал весь последующий опыт, после представления этих проектов заказчикам Минобороны их старались как-нибудь «подправить», подогнать под точку зрения высших руководителей, но в конце концов оставляли практически без изменений. Это самые общие оценки и характеристики деятельности и роли 4 ЦНИИ в течение примерно пяти десятилетий вплоть до начала 2000-х годов.
К середине 70-х годов относится начало жесткого противостояния между Институтом и Министерством общего машиностроения вместе с подведомственными ему КБ и НИИ по путям повышения защищенности шахтных пусковых установок (ШПУ) МБР. В наземной группировке МБР, насчитывавшей 1391 ШПУ, часть из них, более позднего строительства, имела максимальный уровень инженерной защищенности по отношению к ударной волне ядерного взрыва. В другой части ШПУ этот уровень был ниже. Однако стационарные ракетные комплексы независимо от степени инженерной защищенности становились уязвимыми из-за повышения точности попадания американских ракет и не обеспечивали эффективный ответный удар. Институт обосновал необходимость ввода в группировку РВСН подвижных грунтовых ракетных комплексов, которые разрабатывал Московский институт теплотехники, поскольку при рациональной организации режима боевого дежурства живучесть подвижных комплексов не зависит от точности ракет США. Однако с этим были не согласны МОМ и ЦНИИМАШ, поскольку в этот период мобильные ракетные комплексы разрабатывались в организациях другого ведомства — Министерства оборонной промышленности (МОП).
Позиция МОМ заключалась в необходимости дальнейшего повышения степени защищенности шахт инженерными методами путем доведения ее до предельно возможной. Были разработаны пусковые установки глубокого залегания с выходом на поверхность для пуска с помощью бурильных установок. Предлагалась коренная переделка шахт путем разрушения верхней части с заменой крыши и системы амортизации на новые.
Фактически на месте существующей нужно было возводить новую пусковую установку. Причем переделке должны были подвергаться шахты, построенные всего несколько лет назад. На время переоборудования должны были сниматься с боевого дежурства сотни пусковых установок, в связи с чем боевые возможности группировки РВСН резко снижались на значительное время. В то же время Институт считал необходимым повысить защищенность пусковых установок только от действия потока нейтронов, гамма-излучения и электромагнитного импульса, которая оказалась значительно ниже, чем от ударной волны. Поэтому мы предлагали комплекс мероприятий по обеспечению равной защищенности ШПУ от всех поражающих факторов без разрушения ее строительной части. Длительное время эту позицию нам пришлось отстаивать в одиночестве, настойчиво докладывая свои обоснования и расчеты в двух министерствах, в Кремле, в Государственной комиссии Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам (ГК ВПВ), военных и промышленных институтах и КБ.
На одном из совещаний министр общего машиностроения С. А. Афанасьев прямо заявил: «Поймите, не будет такой работы, я не смогу загрузить десятки предприятий других министерств, которые мне приданы. Они уйдут и уже не вернутся». Между 4 ЦНИИ и ЦНИИМАШ проходили жесткие споры по этой проблеме. В Институте работы возглавлял Е. Б. Волков, в ЦНИИМАШ — заместитель директора академик В. С. Авдуевский, выходец из организации ЦКБМ МОМ В. Н. Челомея. С Авдуевским мне довелось неоднократно беседовать. Дошло до того, что он предлагал за согласие с его позицией значительные привилегии в научной (академической) и служебной карьере.
Один из решающих раундов этой «войны» произошел в НПО «Южное» в Днепропетровске, куда прибыли руководители МОМ, РВСН, институтов. Из 4 ЦНИИ нас было двое, один из нас — лучший в стране специалист в области стойкости вооружения к поражающим факторам ядерного взрыва начальник отдела полковник Олег Иванович Егоров. Он был настолько эрудирован и точен в этих вопросах, что в дискуссии с ним не могли продержаться в течение одного раунда академики и доктора наук из профильного института Минобороны и других организаций. Перед совещанием мы случайно встретили на территории НПО «Южное» главного инженера МОМ — прикомандированного к министерству генерала, который по ошибке принял нас за «своих» и сказал, что из 4 ЦНИИ прибыли, дословно, «два волкодава, которых следует опасаться». И «волкодавы» постарались в полную силу. Успехом совещания стало то, что на нем впервые не был сделан положительный вывод по предложениям МОМ — отчасти благодаря мудрости генерального конструктора НПО «Южное» В. Ф. Уткина, который понимал нашу правоту.
Наш метод повышения защищенности, названный «ремонтным», был после этого согласован четырьмя другими ЦНИИ Минобороны, руководители которых подписали подготовленный нами обстоятельный отчет-заключение. Он был утвержден руководством Минобороны и принят к реализации. Написать об этом просто, но рассказать о степени напряженности этого периода вряд ли получилось бы. Как показали оценки, применение «ремонтного» метода кроме предотвращения снижения боеготовности группировки РВСН позволило сэкономить около 2 миллиардов рублей (по тем временам огромная сумма, равная, например, стоимости развертывания группировки из 100 ракет тяжелого класса). Замечательному, жизнерадостному человеку Олегу Ивановичу Егорову его оппоненты-академики, затаившие обиду, не дали защитить докторскую диссертацию, действуя закулисными методами.
Этот комплекс разрабатывался в конце 1970-х годов Московским институтом теплотехники (МИТ). Убежденным его сторонником и инициатором был министр обороны Д. Ф. Устинов, который считал, что если ракета РТ-23 ставится в шахту и в боевой железнодорожный комплекс, то она же должна быть установлена на самоходную пусковую установку. Пусковая установка массой более 240 тонн должна была перемещаться в степных районах Казахстана. Институт был решительным противником разработки и развертывания комплекса «Целина», обосновывая это трудно разрешимыми проблемами эксплуатации, но главным образом тем, что он будет иметь крайне низкую маскируемость от космических средств разведки и, как следствие, низкую живучесть. Все это Е. Б. Волков сказал на совещании в МИТ МОП при Д. Ф. Устинове и начальнике Генерального штаба, который в кратком выступлении поддержал нашу позицию. Д. Ф. Устинов сказал, что не ожидал такого от своего начальника Генштаба, а Евгения Борисовича решил уволить, что и сделал, несмотря на возражения председателя ГК ВПВ Л. В. Смирнова, который хорошо его знал и высоко ценил. Это был трудный этап в нашей жизни.
Одной из важных, интересных и продолжительных работ с середины 1970-х годов стала задуманная в ГК ВПВ комплексная НИР «Уровень» по решению одной из острейших проблем создания ракетной и космической техники, не уступающей по уровню технического совершенства лучшим зарубежным образцам, к которым относились прежде всего ракетно-космические комплексы США. В НИР участвовали более 60 научно-исследовательских и проектных организаций. Головными по этой работе были назначены 4 ЦНИИ и ЦНИИ машиностроения. Мне пришлось стать научным руководителем темы. Первая важнейшая задача состояла в разработке методики оценки того, что и стали называть уровнем технического совершенства. Над решением этой задачи нам пришлось интенсивно работать относительно продолжительное время.
Основным автором идеи и методики в целом был полковник Юрий Николаевич Шишкин. Мы многократно вместе обсуждали эту задачу, поэтому авторство идеи по его настоянию приписали нам двоим. Но в действительности это не так. Именно он сформировал понятие «идеального» образца системы оружия, наделив его самыми лучшими в мире составляющими характеристик на фиксированный отрезок времени, и обобщенную характеристику любого образца. Под образцами рассматривались все системы и агрегаты ракеты, пусковой установки, обслуживающие системы ракетного комплекса и так далее. Например, для ракеты рассматривались двигательные установки, система управления, головная часть, для которых в результате анализа лучших мировых достижений в области ракетных топлив, конструкционных материалов, элементной базы достигались максимальные энергомассовые характеристики, точность попадания, стойкость и другие параметры, влияющие на эффективность поражения целей.
Подобный анализ проводился на основе разведывательных данных и собственных оценок результатов фундаментальных и прикладных исследований, влияющих на достижимые уровни требуемых характеристик. Вот таким образом создавался «идеальный» образец, характеристики которого необходимо сравнивать с теми, что уже реализованы в созданных, и предлагалось достичь в разрабатываемых образцах вооружения. Все это потребовало напряженной скоординированной работы всех участвующих в НИР «Уровень» организаций, в результате чего была разработана уникальная система программ и методик анализа уровня технического совершенства изделий ракетной и космической техники. По результатам НИР «Уровень» ГК ВПВ ежегодно выпускала обязательные к исполнению планы-графики работ по преодолению выявленных конструктивных и технологических критически значимых отставаний. Такая работа продолжалась интенсивно вплоть до 1991 года.
Одним из весьма важных способов координации работы многих ракетных организаций было проведение Советов главных конструкторов в процессе разработки новых ракетных комплексов, в которых приходилось участвовать. Вели эти советы генеральные конструкторы. Запомнились те, которые проводились в НПО «Южное» МОМ Владимиром Федоровичем Уткиным и в МИТ МОП Александром Давидовичем Надирадзе. Однажды на Совете главных конструкторов по состоянию разработки ракетного комплекса с твердотопливной ракетой РТ-23 В. Ф. Уткин докладывал об очень хороших ее характеристиках. По результатам НИР «Уровень» мне было известно, что характеристики ракеты РТ-23 отставали от американской ракеты МХ: по энергомассовым возможностям (относительной величине забрасываемого веса) — на 20–25 %, а по точности попадания — в 2–3 раза. И я совершил глупость — выступил и сказал обо всем этом.
Владимир Федорович буквально вскипел: «А вы дайте мне такие же материалы, такую же массу, качество и характеристики бортовой аппаратуры, как у МХ, а потом уже сравнивайте». И он был совершенно прав. Нашим талантливым конструкторам всегда приходилось компенсировать технологическое отставание такими решениями, которые и не снились американским инженерам, и они до сих пор поражают воображение. Чего стоит хотя бы управление твердотопливной МБР РТ-23 отклонением головной части. Сроки разработки ракеты, которые были под жестким контролем ЦК КПСС и правительства, срывались из-за отсутствия способа управления, поскольку в то время еще не было огнеупорных материалов для создания поворотного сопла камеры сгорания первой ступени. Разработка системы управления ракетой в целом стояла на критическом пути.
Выход из этого положения был найден талантливым изобретением поворота всего головного отсека в двухстепенном кардановом шарнире. Управление осуществлялось аэродинамическими усилиями на атмосферном участке траектории и смещением массы на всей траектории. Этот способ вначале воспринимали как фантастический и нереальный, но после исследований на всех стендах и моделях он был признан полностью пригодным и реализован на ракете, принятой на вооружение после летных испытаний (патент на изобретение получили И. Игдалов и А. Гордиенко). Новых конструкторских решений было много. Например, изобретение так называемого заклона ракеты БЖРК при включении маршевого двигателя первой ступени после выброса из контейнера, с тем чтобы не повредить факелом двигателя вагон — пусковую установку.
Оперативно-стратегическое обоснование перспектив развития систем стратегических вооружений базировалось на разработанных 4 ЦНИИ в этот период сценариях развития военных конфликтов. Были подготовлены и согласованы предложения в состав Единых оперативно-стратегических исходных данных для обоснования перспектив развития, строительства и применения СЯС России. С учетом договорных ограничений разработаны сотни вариантов группировок СЯС, каждая из которых предусматривала комплекс мер по поддержанию боевых возможностей в период до 2010 года. По результатам моделирования были определены предпочтительные варианты, при которых обеспечивалось примерное равенство потенциалов ядерного сдерживания СЯС России и СНС США. С учетом ограниченного финансирования было предложено сосредоточить основные усилия на решении четырех главных задач:
— предельно возможного продления гарантийных сроков эксплуатации ракетных комплексов, стоящих на боевом дежурстве;
— разработки новой ракеты «Тополь-М» и развертывания комплексов стационарного и мобильного базирования с этой ракетой при максимальном использовании инфраструктуры существующих позиционных районов;
— развития системы управления и связи за счет модернизации существующих и ввода новых пунктов управления, узлов связи, средств автоматизированной системы управления войсками и оружием;
— создания опережающего научно-технического задела по перспективным образцам вооружения, обеспечивающего своевременное принятие мер по парированию возможных прорывов противника в разработке новых систем оружия и предотвращение нарушения ядерного баланса. Это был период времени, когда структура советского ВПК была разрушена, в срочном порядке образованы новые управления и центры и еще сохранялись надежды на продолжение тесного сотрудничества с НИИ и КБ союзных республик.
Запомнилось большое совещание по продолжению разработки комплекса «Тополь-М», когда ни у кого, в том числе у меня, не было сомнений в том, что ракету будут создавать, как ранее решено, в МИТе в Москве и КБ «Южное» в Днепропетровске. И нашелся только один мудрый и глубоко понимавший складывающуюся обстановку человек, который, к изумлению всех присутствующих, уверенно сказал, что это невозможно, комплекс придется создавать только в России. Это был упомянутый мною ранее Геннадий Константинович Хромов, один из лучших сотрудников ликвидированной ГК ВПВ. Он довольно быстро ушел из жизни, и я не помню, чтобы где-нибудь отметили это.
В этот период с учетом новых военно-политических и экономических условий Институтом проводился цикл исследований по оптимизации состава и приоритетных направлений развития группировки СЯС по критериям эффективности, стоимости и реализуемости. Были разработаны предложения по сбалансированному развитию стратегических ударных и информационно-управляющих систем и средств. Скорректирована программа развития морских СЯС на базе нового корабельного ракетного комплекса.
Результаты исследований стали основой предложений в проекты Государственной программы вооружений на 2001–2010 годы, плана строительства интегрированных РВСН и государственных оборонных заказов. В это же время на базе 4 ЦНИИ МО был проведен конкурс аванпроектов ракетного комплекса морского базирования «Булава», разработаны тактико-технические требования и основные программные документы по созданию этого комплекса.
При головной роли Института разработаны ТТЗ ВМФ и программные документы по воспроизводству РК морского базирования «Синева». В связи с рядом аварийных пусков БРПЛ «Булава» раздавалась периодическая критика в адрес не только Московского института теплотехники — головного разработчика РК «Булава», но и 4 ЦНИИ МО, который якобы лоббировал ведомственные интересы традиционных для наземной группировки СЯС разработчиков и поддержал передачу создания этого комплекса МИТу, который ранее не разрабатывал морские стратегические системы и не имел соответствующего опыта. В результате Министерство обороны отказалось от продолжения летных испытаний БРПЛ Д-19УТТХ для подводного ракетоносца типа «Тайфун» после трех аварийных пусков.
Этот узел проблем заслуживает отдельной оценки. Отказ от дальнейших испытаний БРПЛ Д-19УТТХ для подводного ракетоносца «Тайфун» был связан не только с тремя первыми аварийными пусками. Конечно, и это в известной мере повлияло на решение руководства Минобороны, но вряд ли есть сомнения в том, что можно было бы в конечном итоге успешно завершить летные испытания этой ракеты, тем более что причины аварий были выяснены и могли быть устранены.
Основной причиной этого решения стала неустранимая проблема так называемой размерности БРПЛ и подводного ракетоносца. ВМФ и Министерство обороны Советского Союза планировали разместить как можно больше боевых блоков на одной БРПЛ и как можно больше БРПЛ на одном подводном ракетоносце. Чтобы не меньше, а даже больше, чем у американцев. У них на «Огайо» 24 ракеты с 8 боевыми блоками на каждой, всего 192 единицы, а у нас — 200 боевых блоков на 20 ракетах. И разработчики были вынуждены выполнять эти требования. Но для 20 твердотопливных ракет со стартовой массой 90 тонн с 10 боевыми блоками на повышенную дальность (для того чтобы не уходить далеко от нашего побережья из-за глобальной ПЛО США) пришлось разработать подводный ракетоносец проекта 941 «Тайфун» колоссальных размеров (172 ? 23,3 метра с осадкой 11 метров) и водоизмещения (подводное — 48 тысяч тонн). Для более наглядного представления можно отметить, что по последнему показателю «Тайфун» превосходит тяжелый авианесущий крейсер «Адмирал флота Советского Союза Горшков» (44,5 тысячи тонн).
Необходимо подчеркнуть, что разработчики ракеты и подлодки справились с поставленной задачей блестяще. Ракета и подводный ракетоносец уникальны по техническим решениям и размерностям. Таких нигде в мире нет и наверняка не будет. Для сравнения: подводное водоизмещение подлодки проекта 667БДРМ — 18,2 тысячи тонн (практически аналогичное водоизмещению подлодки типа «Огайо»). С тем чтобы обеспечить базирование «Тайфунов» в сравнительно мелководных бухтах в Гаджиево на Северном флоте, пришлось для уменьшения осадки создать их в виде катамаранов с двумя прочными корпусами. Это были чрезвычайно смелые и оригинальные конструкторские решения, принятые в ЦКБ «Рубин». Но наступили новые времена, когда производить такие гигантские ракеты и поддерживать эксплуатацию «Тайфунов» экономике России стало не по карману.
От представителей ВМФ неоднократно приходилось слышать о значительных усилиях, необходимых при подготовке и выводе с баз этих ракетоносцев, не говоря уже о таких «мелочах», как проблема со 125-тонными кранами для погрузки БРПЛ. Эти и ряд других причин обусловили решение передать разработку морского ракетного комплекса МИТу, которому предложили сделать ракету в 3 раза легче, чем Д-19УТТХ, и который имел наибольший опыт в СССР и России в разработке высоконадежных твердотопливных ракет. Это позволяло в 2,5 раза уменьшить водоизмещение подлодки и резко сократить затраты на материалы для корпуса. Северодвинское ПО «Севмаш» и без того было постоянно в долгах за металл. Систематическая критика МИТа, не имевшего опыта создания морских ракет с подводным стартом, могла быть в какой-то степени оправдана до начала летных испытаний.
Но произошло удивительное для многих: в процессе летных испытаний не было ни одной аварии при выходе ракеты «Булава» из-под воды. Это, пожалуй, ключевой аргумент против упреков в неспособности МИТа создать БРПЛ. Важным обстоятельством стало то, что основная часть бортовой системы управления «Булавы» создана традиционным разработчиком этих систем для БРПЛ — екатеринбургским НПОА имени Н. А. Семихатова, а значительная часть корабельных систем обеспечения пусков — ГРЦ имени В. П. Макеева. Безусловно, глубокое сожаление вызывает то, что ГРЦ отошел от функции головного разработчика нового поколения морских ракет и в последние годы был связан только с модернизацией БРПЛ Р-29РМ «Синева». В ГРЦ создан уникальный комплекс для наземной отработки старта и полета морских ракет, каких не было ни в одной известной советской конструкторской организации.
40-тонная жидкостная БРПЛ Р-29РМ имеет, по объективным оценкам, лучший в мире уровень технического совершенства, в том числе за счет «утопленных» двигателей в топливных баках и ряда других оригинальных решений. Но нужно понимать, в каких условиях второй половины 1990-х годов принимались решения о сокращении проектных и производственных организаций. Условиях, которые мало изменились в последующем, несмотря на приток нефтедолларов. Конечно, статистика аварийных пусков «Булавы» (6 из 11) не вызывала особого оптимизма, но и в панику впадать не было необходимости. Основания для беспокойства есть, но не из-за качества проектирования.
Насколько известно, основными причинами аварийных пусков были не конструктивные, а мелкие производственные дефекты, как, например, отказы пиропатронов, элементов бортового электропитания и т. п. Ранее такое встречалось крайне редко. Все потому, что был утрачен жесткий контроль на многих производственных предприятиях, которых многие сотни в кооперации производителей ракетного комплекса. Поэтому без резкого усиления контроля производства достаточно сложно было прогнозировать результаты последующих летных испытаний. И касается это не только испытаний «Булавы». Но все это требует значительных организационных усилий, которым далеко не всегда способны помочь резкие критические и популистские выпады.