Ссылка на полный текст: Шурави советские. Записи военного контрразведчика Николай Акимович Дуюнов Издательские решения – купить и скачать книгу в fb2, epub, pdf на Литрес
Навигация:
201-ая мотострелковая дивизия
Жестокие методы работы ХАД
Конфликт
Заместитель начальника Особого отдела 108-й мотострелковой дивизии, Баграм
Женщины в ОКСВА
Замполиты
Вымогательство денег за проезд через блок-посты
Торговля топливом в трубопроводной бригаде
Продажа афганцам воинского имущества, продуктов и оружия
Узбекская группировка в 181 мсп 108-й мсд
Партийные советники
Языковый барьер
Особенности афганского общества
5-ая Панджшерская операция, май-июнь 1982 года (самая массовая воздушно-десантная операция)
Проблемы с организацией связи
Передача пленных афганским военным
6-ая Панджшерская операция, август-сентябрь 1982 года
Перемирие с Ахмад Шах Масудом
Работа с главарями банд
Операция «Вальянское ущелье»
Проведение операции в провинции Газни
Караван идёт в Газни
Получил оружие, боеприпасы, обговорил вопросы взаимной информации с командованием и стал знакомиться с соседями. Гарнизон в Кундузе размещался по обе стороны аэродрома. С левой стороны по направлению взлета размещалась 201-я мотострелковая дивизия, прибывшая из Душанбе и развернутая по штатам военного времени. Правда, не вся она находилась компактно, а была растянута на большом расстоянии, как вдоль дорог, так и охраняя конкретные объекты жизнедеятельности афганской власти. Начальником Особого отдела был подполковник Утяшев Клим Иосифович.
По правую сторону – 56-я десантно-штурмовая бригада, где начальником Особого отдела был мой сокурсник по 311-й школе КГБ СССР подполковник Билиенко Иван, который находился в Афганистане с первых дней и хорошо знал оперативную обстановку в окрестностях Кундуза, о чем мне подробно рассказал в процессе нашего общения. И я узнал то, что мне пришлось бы выяснять как минимум полгода. Иван уже был награжден орденом Красной Звезды, а бригаде предстояло передислоцироваться в город Газни, на юг Афганистана, и он вводил меня в курс дела довольно обстоятельно.
Другое дело – подполковник Утяшев, который руководил отделом дивизии и вскоре готовился к замене в СССР. Главное при этом было, как я вскоре понял, его личное благополучие. Почти на каждом борту вертолетного полка (а в Советский Союз почти каждый день летало несколько вертолетов Ми-6, в Кокайты – Туркмению, в Душанбе – Таджикистан) передавал упакованные чемоданы, свертки и отдельные вещи, которые затем уходили в родную Караганду, где жила семья Клима Иосифовича. Он практически единолично контролировал всю жизнь вертолетного полка, исключив Чичиланова вообще из оперативной жизни. Он был в хороших отношениях с командиром полка, его заместителями, командирами эскадрилий, и поэтому они были уверены в том, что Утяшев – начальник Чичиланова, и выполняли все его просьбы, а попробовали бы не выполнить… Утяшев контролировал весь север Афганистана, так как 201-я дивизия занимала огромную территорию, численно превосходила дивизию, развернутую в СССР, примерно в четыре раза и была очень боевой дивизией, да и командовали ей хорошие командиры: начальником штаба был полковник Стасюк, боевой офицер, не трус и грамотный штабист. В дивизии по штату было около 20 оперработников, которые были хорошо подготовлены и знали свое нелегкое ремесло, прошли не одну боевую операцию, имели и ранения, и контузии, надежно прикрывали войска на протяжении почти двух лет – в общем, классный коллектив. Но чего там не было – так это дружбы, и все для этого сделал их начальник Утяшев. Не сразу я это понял, но жалею об этом по сей день.
Вся группировка советских войск была разбросана по Афганистану: в Кундузе 201-я мотострелковая дивизия закрывала север Афганистана, 108-я мотострелковая дивизия в Баграме – центр Афганистана, 103-я гвардейская воздушно-десантная дивизия – Кабул и участие в боевых операциях во всех провинциях Афганистана, 5-я мотострелковая дивизия в Шинданде – западную часть Афганистана, мотострелковая бригада в Герате – восточную часть Афганистана, 56-я гвардейская десантно-штурмовая бригада в Гардезе усиливала юго-восточную группировку, 66-я гвардейская десантно-штурмовая бригада в городе Джалалабаде закрывала дорогу, ведущую из Пакистана, причем очень близкого Пакистана, около 40 километров. Авиация, в состав которой входил как минимум авиакорпус советских войск, располагалась по всей территории Афганистана, но наиболее мощной была группировка в Баграме, Кабуле, Кундузе. Каждая мотострелковая дивизия имела отдельную авиаэскадрилью, подчиненную ей, так что авиации хватало. Добавьте сюда отдельные мотострелковые полки в Файзабаде, Газни, строительные части, части обеспечения, медицинские, связи и так далее. По линии советнического аппарата имелась большая армия специалистов различных воинских профессий, дававших советы афганским командирам, политработникам, комсомольским работникам. По линии милиции существовал отдельный контингент советников. Представительство КГБ СССР в Афганистане было самое мощное, оно работало во всех структурах афганского общества и имело огромное влияние на руководителей всех уровней.
ХАД размещался в особняке около провинциального комитета Народно-Демократической партии Афганистана, рядом дома, где живут партийные работники. Кругом охрана, те же окопы. Нашу колонну мы разместили по углам улицы, и повели Мохаммада в ХАД. Заир, заместитель начальника, встретил нас. Я через Алимова объяснил суть дела, показал мину, взрыватель, провода и наши документальные свидетельства, да и самого Мохаммада. Но дело оказалось не таким простым, как казалось. Афганцы не умели читать по-русски, а мы не знали их письменности. Но выход нашелся: советник ХАДа майор Борисов Юрий знал и то, и другое. Здесь, в ХАДе, Мохаммада опознали как опытнейшего минера-диверсанта, который прошел подготовку в Пакистане и нанес огромный урон народной власти, так как на поставленных им минах подорвалось много машин и мирных жителей. Афганцы подписали документы о передаче им Мохаммада, поставив какие-то закорючки и приложив палец.
Это поражало, но больше поразило другое: они вывели Мохаммада во двор, поставили его к стенке из толстого самана – кирпича из глины и соломы – и так же буднично всадили в него полрожка из ППШ. Я обалдел. Не знаю, на кого я был похож, но минуты две, пока они за ноги не утащили его куда-то в сарай, не мог вымолвить ни слова. А когда голос прорезался, заикаясь, спросил, что это значит. Ответ был прост, как три копейки: – Вы привезли бандита с вещественными доказательствами. Чего с ним дальше разбираться? Расстрелять – и дело с концом. У тебя же есть документ о его приеме, чего тебе еще надо?
Борисов, когда мы зашли к нему в кабинет, стал объяснять специфику жизни спецслужб Афганистана, которые насквозь пропитаны родственными связями, так как имея нескольких жен, афганцы плодятся, как кролики, и порой одни дети воюют за народную власть, а их кровные братья – в душманах. Одни ловят и сажают, а другие выпускают. Но есть такие, которые не выпускают, а сразу в расход. Заир такой. Он никогда долго не разговаривает, расстрелял – и дело с концом. Юра пожаловался, что его мало слушают. Когда он пытается говорить о законности и правах подследственных – афганцы везут его к месту очередного взрыва и показывают то, что осталось от их родственников и друзей, желание говорить само собой проходит. У сотрудников низкая квалификация, многие погибают во время боевых операций, других выдвигают на другие объекты.
В один из дней августа, 3-го или 4-го, я утром пришел на командный пункт полка, смотрю: на цементном полу около входа на СКП лежит офицер в форме Царандоя, на вид русский, весь желтый такой, явно больной. Спрашиваю, что делает здесь этот человек и кто он. Солдат отвечает, что вчера привезли его какие-то люди, оставили здесь лежать, сами уехали. Проверил документы – майор Барласов Александр Михайлович, сотрудник МВД, здесь же документы о том, что он болен желтухой и направляется на лечение в СССР. Но почему он лежит здесь и один – непонятно. Ведь еще немного – и он умрет, так как уже бредит. Я вызвал врача из санчасти полка, но тот сказал, что его надо как можно скорее отправить в госпиталь и лечить его здесь нет возможности. Я спросил, что у нас есть сегодня на Ташкент.
Дежурный доложил, что готовится к вылету Ан-24, на котором отправляется в Ташкент комиссия из 201-й дивизии, а следующий – только завтра. Я пошел на стоянку самолетов, где копошились техники, готовя самолет к вылету, и, подойдя, увидел нескольких человек в советнической форме, что могло означать только одно – что это большие начальники. Представился, спросил, кто здесь старший. Один из офицеров сказал, что он, и спросил, в чем проблема. Я ответил, что надо с собой забрать одного офицера и доставить его в Ташкент, в госпиталь. Когда они узнали, что больной гепатитом будет лететь с ними, мне пришлось услышать о себе такое, чего я никогда не слышал за столько лет службы. Мне было сказано, что никого они брать не будут и чтобы я здесь не командовал, так как он генерал и решает сам, что делать и кому, с кем и когда лететь. Ну тут и я не выдержал, не стал спорить с генералом, а пошел на СКП и дал команду: без моего разрешения борт в Союз не отправлять и подготовить к отправке в Союз Барласова – с генералами или без них, но офицер должен улететь.
В Афганистане роль сотрудника Особого отдела была уникальной – он вершил такие дела, о которых в Союзе даже думать было страшно, от него зависело, будут ли летать в Афганистан экипажи, которые честно исполняли свой долг, или не будут. А большинство экипажей – это молодые люди в звании старших лейтенантов – капитанов, которые желали помочь воюющим пехотинцам, с уважением и пониманием относились к сотрудникам Особого отдела, и поэтому, когда я приказал сделать то, что нужно было по ходу ситуации, они все сделали правильно, послушались меня. Ко мне пришло сразу несколько старших офицеров, они называли свои должности и звания, грозили всеми карами, какие меня ожидают в случае, если я не дам команду на вылет борта. Послушал я их и ответил, что борт улетит только с Барласовым, даже без них. А поскольку я офицер совсем другого ведомства, со мной разбираться будут мои начальники. И угрожать мне бесполезно, я в Афганистане, то есть у себя дома, а им надо к себе домой, не дай бог ночью начнут обстреливать гарнизон. Посовещавшись, они заявили, что я отвечу за самоуправство, но позже, а пока они подчиняются произволу офицера КГБ и забирают Барласова.
На препирание ушло более пяти часов, и все же Барласов был отправлен в Ташкент. Командиру экипажа я сказал, чтобы он лично передал больного врачам, иначе ему никогда больше не летать в Афганистан. Он четко все выполнил и по прилету доложил, что сдал больного военным врачам. А у меня через несколько дней начались проблемы. Господа офицеры выполнили свои обещания и доложили о моем проступке по команде, и ко мне прилетел заместитель начальника Особого отдела КГБ по 40-й армии полковник Табратов Владислав Павлович.
Через несколько дней меня вызвали в Кабул в Особый отдел КГБ по 40-й армии к генералу Божкову Сергею Ивановичу, который второй год находился в Афгане и решал все вопросы своих подчиненных.
Затем со мной беседовал замначальника Особого отдела КГБ по ТуркВО полковник Румянцев Виктор Дмитриевич, который постоянно находился в Афганистане и имел большие полномочия, в том числе и в решении кадровых вопросов. В течение четырех дней я находился в Особом отделе армии, где меня загрузили по полной программе – аналитические документы, беседы по различным вопросам оперативной деятельности, кадровые вопросы и так далее. Затем меня вновь пригласили к руководству Особого отдела армии и объявили, что пришли к выводу о необходимости выдвижения меня на вышестоящую должность.
108-я мотострелковая дивизия была введена в числе первых соединений в Афганистан из Термеза, прошла своим ходом до города Кабул, где и оставались ее полки до настоящего момента. Вводом дивизии руководил генерал Кузьмин, затем его сменил полковник Миронов В. И. 180-й, 181-й мотострелковые полки, артиллерийский полк, зенитно-артиллерийский полк дислоцировались непосредственно в Кабуле, в районе Хайрхона, по-русски – Теплый Стан, охраняя Кабульский элеватор, тюрьму Пули-Чархи, ГЭС Наглу, дорогу на город Суруби и сам городок до стыка с 66-й Джалалабадской десантно-штурмовой бригадой, а штаб располагался в гарнизоне Баграм. Это мощнейшая авиационная база Афганистана, где размещались три четверти авиации Афганистана и наша авиационная ударная группировка. Здесь же дислоцировался 345-й парашютно-десантный полк ...
Дивизия несла охрану дороги, ведущей на север через перевал Саланг до стыка с 201-й дивизией, вела боевые действия по уничтожению бандформирований в «зеленке» и в Панджшерском ущелье, где у Ахмад Шаха Масуда было под ружьем более 60 000 регулярных войск. Это была серьезная сила, с которой приходилось считаться, поскольку тактика боевых действий постоянно совершенствовалась, ибо у него были хорошие советники, да и вооружен он был не хуже нас. А о знании местности и поддержке населения и говорить не приходится.
... о расположении дивизии на территории Афганистана. Основная часть подразделений располагалась в городе Кабул. Два мотострелковых полка из трех, артиллерийский полк, зенитно-ракетный полк располагались в окрестностях Кабула, батальон охраны – в окрестностях города Суруби, это около 70 километров южнее Кабула, до стыка с зоной ответственности 66-й десантно-штурмовой бригады. Мотострелковые полки охраняли важные государственные объекты – элеватор, провинциальные комитеты партии, тюрьму Пули-Чархи, где сидели наиболее непримиримые враги народной власти, в том числе и родственники убитого Амина, ГЭС Наглу, питающую электроэнергией города Афганистана, въезд в город Кабул с юга и многое другое. 181-й полк располагался в местечке Хайрхона, в южной части Кабула, вместе с артиллерийским полком. Здесь же дислоцировались и части армейского подчинения – строительная бригада, инфекционный госпиталь, отдельные части других соединений. Около поселка Даруламан располагался 180-й мотострелковый полк, которым командовал подполковник Высоцкий Евгений Васильевич. Неподалеку расположился зенитно-ракетный полк, охранявший Кабульский аэропорт, выделяя для этого несколько батарей. 181-м полком командовал майор Поляков Николай, артиллерийским полком – подполковник Сергей Углов. В Баграме располагались штаб дивизии, разведывательный батальон, батальон связи, саперный батальон, ремонтный батальон, медико-санитарный батальон, отдельный батальон материального обеспечения, противотанковый дивизион, а также 285-й танковый полк под командованием подполковника Литовченко Игоря. На разведбате вначале был Петенко Саша, а затем его сменил лейтенант Акопян Рафаэль, выпускник Высшей школы ...
Сложное время было – сентябрь 1981 года. Сложная обстановка требовала и каких-то радикальных мер.
Преобладающей партийной силой у бандитов в нашем районе являлось Исламское общество Афганистана, которым руководил доктор Раббани, а командующим фронтом ИОА являлся 32-летний Ахмад Шах Масуд. Почему фронт? Да потому что главная дорога шла через перевал Саланг и далее уходила на север к городам Пули-Хумри, Талукан, Ханабад, Мазари-Шариф и далее в СССР, откуда осуществлялось снабжение наших войск всем необходимым для жизни и войны. Начиная от боеприпасов и кончая углем и дровами для отопления палаток и землянок. Особо надо сказать о Панджшерском ущелье, протянувшемся на десятки километров с юга на северо-восток и до Пакистана. Вот здесь и были сосредоточены основные силы душманов, их склады с оружием и боеприпасами, питанием, типография, даже собственная тюрьма.
С момента прибытия в 108-ю дивизию мне пришлось с первых дней принимать участие в боевых операциях в составе оперативного штаба дивизии, где каждый делал свое дело: батальоны вели боевые действия, связисты обеспечивали связь, саперы разминировали дороги и места боевых действий, артиллеристы поражали цели по координатам, которые давали артнаводчики и разведчики, авиация наносила каждодневные удары по позициям душманов, вывозила раненых и убитых, тылы кормили бойцов, медики лечили. Вот в этой обстановке надо было найти и свое место: не мешая командирам и не вмешиваясь в их работу, делать свою, невидимую для других, но очень необходимую – допрашивать задержанных бандитов, документировать их показания, вербовать наиболее перспективных и забрасывать их в банды, остальных передавать в ХАД, проводить разъяснительную работу среди местного населения, изучать окружение гарнизонов и вербовать из них агентуру.
Главное было – готовить перспективных кандидатов, которые реально могли бы добывать развединформацию и передавать ее нам, оставаясь живыми, так как службы безопасности бандитов работали не хуже нас. Не раз приходилось видеть отрезанные головы наших агентов на обочинах дорог, надетые на палки, с искаженными предсмертными гримасами на губах. Если агент не выходил на связь более месяца – значит, его уже разоблачили и убили. У них нюх был на это. Вернее, профессионалы работали против нас классные, с этим надо было считаться.
В 1982 году руководство вооруженными силами СССР приняло мудрое решение, и в Афганистан было направлено свыше восьми тысяч женщин на должности машинисток, поваров, медсестер, библиотекарей, связисток и так далее. Это решение имело как положительное, так и отрицательное значение для нашей жизни. Положительное – это улучшение питания, медицинского обслуживания, психологического климата в среде военнослужащих срочной службы, офицеров и прапорщиков. Отрицательное – раздор в среде тех же военнослужащих из-за них, так как прибыл такой непроверенный морально контингент, что ссоры начались почти сразу же и принимали порой такие формы, что забот доставили гораздо больше, чем мы ожидали. Драки и ссоры развели между собой вчерашних друзей, между собой дамы также доводили отношения до крайностей, но их, в отличие от военнослужащих, нельзя было перевести в другой гарнизон, а решать проблему все-таки надо было. Партполитработа результатов не приносила, так как политработники первыми поделили между собой красавиц и жили с ними достаточно свободно. А у кого из офицеров, прапорщиков повернулся бы язык сказать что-нибудь против политработника, который в Афганистане приобрел большую власть, ибо многие офицеры и прапорщики были членами КПСС, руководили ими политработники и от позиции их зависело, получит ли офицер повышение, будет ли представлен к ордену и куда поедет по замене? Но в Афганистане служили и военнослужащие-холостяки, молодые офицеры и прапорщики, они всерьез строили отношения с молодыми девушками, которые нравились и офицерам постарше и повыше должностями – вот здесь и случались такие конфликты, которые и не снились в Союзе ни политработникам, ни нам, сотрудникам Особого отдела ...
Политработники младшего звена, замполиты рот, батарей вместе с командирами взводов и рот участвовали в боевых действиях, своим примером укрепляя боевой дух бойцов, но замполиты батальонов, полков – это уже была элита, которая берегла себя, главным занятием ее был сбор негативной информации на командиров всех степеней, в том числе и на оперативных работников Особого отдела. Это создавало уже совсем другой оттенок политработы, с которым нельзя было мириться, ибо это заносило в какой-то 37-й год, где доносы и негатив ломали судьбы храбрых, но порой бесшабашных командиров, а на дворе был 1981 год.
Политработники пытались создавать негласный аппарат в ротах, батальонах для сбора информации о своих же командирах. А с учетом того, что в каждом батальоне был оперативный уполномоченный Особого отдела, который занимался негласной работой среди личного состава вверенного ему подразделения, скоро информация о незаконной деятельности политработников становилась достоянием руководства Особого отдела, а мы передавали ее начальнику политотдела дивизии. И хотя, надо честно сказать, таких горе-работничков от политорганов было не так уж много, вред они приносили как офицерам, так и нам.
Особенно много вреда принес офицерам 180-го полка замполит полка майор Козлобаев – фамилия, как по случаю, отвечала его внутренней сути. Командир полка подполковник Мичурин Владимир не знал, как усмирить этого стукача, так как ни один проступок военнослужащих полка не проходил без того, чтобы Козлобаев о нем не доложил – куда бы вы думали? Прямо в политуправление ТуркВО, откуда он прибыл в полк с должности помощника начальника политуправления по комсомольской работе. И у командования начинались проблемы, а Козлобаев набирал вес. Далее его аппетиты стали распространяться и на моих оперработников, он так хотел заставить их давать ему информацию как на личный состав полка, так и – на кого бы вы думали? На командование дивизии. Ведь руководство дивизии каждый день бывало в полку, расположенном в Кабуле, а это был и повод побывать на рынках Кабула, прикупить что-нибудь для семьи, для детей и передать в Союз – тут Козлобаев все и записывал в свою черную тетрадь. Все бы ничего, но ведь сам-то замполит был далек от идеала, такой же хапуга и бабник. Он даже дрался с солдатом полка из-за девушки, с которой солдатик дружил, и считал, что ничего такого это не значит.
Дивизия была развернута по штатам военного времени, это около 30 тысяч личного состава, разнородного, по-разному подготовленного, многонационального, плохо говорящего на русском языке и не всегда понимающего, чего от него хотят командиры. Я уже говорил, что дивизия была разбросана на большом расстоянии вдоль дороги Хайратон – Кабул – Суруби, а это значит, что каждый мост, населенный пункт охранялся нашими солдатами от взвода и выше, оторванные от своего подразделения бойцы устанавливали порядок проезда и прохода афганским гражданам, и не всегда этот порядок был законным. Командовали этими блокпостами, как правило, младшие офицеры, не имеющие жизненного опыта, прапорщики, которые имели опыт, но по решению личных проблем. И вот здесь творилось такое, что доставляло головную боль как командирам, так и нам, ибо это уже была политика. По-другому не назовешь.
Наши бойцы вводили пошлины за проход, проезд афганцев в денежном эквиваленте, а если его не было, то в натуральном виде, в основном в виде шаропа – афганской водки. Представьте: стоит ведро на одном конце моста, и каждый проходящий должен бросить в ведро пакет шаропа, 100 граммов упакованной в целлофан водки. За день собирается ведро, которое вечером употребляется вовнутрь. Гадость приличная, запах такой, что мухи дохнут. Основную часть забирает командир, но достается и солдатам, а можете представить пьяного охранника своей, да и чужих жизней? И если кто скажет, что такого не могло быть, я могу привести множество примеров разбирательств по поводу изъятия больших денег у наших доблестных охранников, как прапорщиков, так и офицеров.
Еще бо?льшие злоупотребления были в трубопроводной бригаде, которая охраняла трубопровод из Союза до Кабула, по которому перекачивался авиационный керосин для самолетов и вертолетов. Для прокачки были монтированы перекачивающие станции, которые обслуживали наши специалисты, а охраняли бойцы трубопроводной бригады. Афганистан – уникальная страна: пол-литра керосина на семью на полгода, полное отсутствие электроэнергии, почти полностью вырубленные леса и проблема отопления и освещения – главная. А тут труба, да еще с керосином – ну как нашим умельцам с задатками бизнесменов не присосаться к ней? Ведь это золотая труба. Она золотой и оказалась для некоторых предприимчивых охранников. Пробивалось небольшое отверстие в трубе, к нему подсоединялась емкость, и потихоньку сливался керосин в емкости, которые приносили афганцы, уплачивая за каждый литр керосина валюту – афгани.
Это деньги, причем большие деньги. Когда информация реализовывалась нашими оперработниками, то мы обнаруживали подпольных Корейко, причем гораздо более богатых. Некоторые охранники хранили миллионы афгани прямо под своей кроватью, не пряча и не маскируясь – такая уверенность в безнаказанности у них была. Многие кишлаки решали проблему отопления и освещения с помощью наших солдат и офицеров. Позор да и только. Прокуратура и военный трибунал работали в полную силу.
Другая прибыльная сторона бизнеса прапорщиков и отдельных офицеров снабжения – продажа продуктов питания в дуканы афганцам. Продавалось все, что могли продавать мусульмане – сахар, сгущенка, спички, мыло, сигареты и так далее и тому подобное. Но очень опасную тенденцию мы обнаружили почти сразу: душманы давали своей агентуре задания приобретать оружие и боеприпасы, а это уже не спички и мыло, это куда серьезнее. И надо сказать, что и здесь были свои Кулибины: снимали с подбитой техники крупнокалиберные пулеметы КПВТ и под шумок сбывали душманам, сдавали пулеметы в ремонтный батальон, а оттуда – опять же в банды. Мы работали, изучали личный состав, а они изучали как нас, так и снабженцев, причем иногда даже продуктивнее. Но рано или поздно мы находили этих торговцев оружием, и тогда свершалось правосудие, но не возвращалось оружие, а ведь оно стреляло по нашим. И знаете, не жалко было этих подонков, сам бы расстрелял, но прав не было таких.
Другая беда, которая проявилась так же быстро – межнациональные отношения. Хваленый интернационализм дал трещину почти сразу, причем в самом неожиданном месте. В отношениях между самими мусульманами, нашими, солдатами. Чего-чего, но этого мы не ожидали. Солдаты-узбеки издевались над своими единоверцами – таджиками и туркменами: заставляли их делать самую грязную работу по уборке мусора, готовке пищи, стирке обмундирования, чистке сапог, нести по несколько суток дежурную службу, избивали их по поводу и без повода, не кормили по несколько дней, не давали спать. Не знаю, чем занимались политработники, но информации от них на эту тему мы не получали, да они и не контролировали эту категорию военнослужащих, так как не знали ни языка, ни обычаев мусульманской части наших бойцов.
Мои работники регулярно получали информацию о происходящем в 181-м полку, в артполку, но командование почему-то не принимало всерьез эту ситуацию, и она не преминула себя проявить, причем в такой форме, что аукнулась большим эхом. В начале декабря 1981 года мы вместе с начальником политотдела Фёдоровым и зампотехом Бондаренко приехали в полк для оказания помощи командованию полка и политработникам в предстоящей проверке полка.
В 18:45, когда мы шли в подразделения, раздались автоматные очереди, послышались крики, мат и снова автоматные очереди. Над нашей головой пронеслись трассеры, мы упали в какую-то канаву, поползли к палаткам, где жили солдаты. Темно, кругом беготня, крики, снова стрельба – в общем, полный бардак. У Фёдорова в руках фонарик, он его только включил, как в нашу сторону раздалась очередь, чуть не попала в нас, мы снова упали на землю и поползли к палаткам. Стрельба продолжалась откуда-то сбоку, там явно находилось человек 10 – 15, так как по интенсивности стрельбы можно было предположить, что стреляет не один, да и с боеприпасами у них все в порядке.
Командир полка был неподалеку, и мы приказали ему подогнать несколько БТРов, включить фары и оцепить территорию полка, не давая стрелявшим уйти в горы, находившиеся рядом. БТРы подогнали, осветили территорию – картина была ужасной: кругом убитые, раненые, валяется оружие, боеприпасы, какие-то вещи. Навести порядок удалось нескоро, никто не мог понять, кто стрелял, в кого и почему. Построили всех, кого можно было построить, посчитали поименно, не обнаружили около 40 человек – военнослужащих узбекской национальности. На склонах гор находилось боевое охранение полка, туда и двинулись стрелявшие. Связались по рации с охраной, те отвечают, что да, к ним пришли несколько солдат и разместились в окопах, идти они никуда не собираются.
В это время стали разбираться с пострадавшими. Убитых было 8 человек, раненых – более 40. Ночь на дворе, а тут такая ситуация: надо везти в морг погибших, это в Кабул, раненых – в госпиталь, это тоже в Кабул. Ночью по Кабулу мы не передвигаемся, это время душманов – но делать нечего, надо спасать раненых. Доложили в Баграм командиру дивизии, проинформировали прокурора дивизии, а сами стали проводить первоначальные следственные действия, предусмотренные положением об органах КГБ. Сформировали колонну из десяти БТРов, погрузили убитых в машину, раненых – в «санитарку», в БТРы и погнали в Кабульский госпиталь, находившийся на окраине Кабула, от нас примерно километрах в 10 – 15. В это время оперработники проводили свою работу.
Выяснились такие подробности, что мы не знали, как их оценить. В полку существовала группировка узбеков, которую возглавлял Рустам Рашидов – племянник первого секретаря ЦК Узбекистана Рашидова, каким-то образом попавший в Афганистан и имевший огромное влияние на своих земляков. За короткий период он сумел подчинить себе всех мусульман полка – таджиков и туркменов, заставил их выполнять все желания солдат-узбеков, жестоко подавляя все протесты, вплоть до убийств. Это мы выяснили уже потом, в полку было несколько случаев необъяснимой гибели солдат, списанных командованием на боевые потери. Почему развязка наступила именно сейчас, мы не могли понять сразу, но потом, по мере разбирательства, все встало на свои места.
Утром мы вступили в переговоры с зачинщиками, и к обеду они спустились вниз, сдали оружие. К этому времени в полк уже прибыли сотрудники прокуратуры, и следствие продолжилось уже с их участием. Никто из подозреваемых ни слова не сказал о самом Рашидове, он же сам никуда из полка не отлучался, на все обвинения отвечал, что никакого отношения к произошедшему не имеет. Следователи пытались как-то привязать произошедшее к его лидирующему положению в полку, но его никто не заложил, настолько велики были его авторитет и социальное положение. Мы опросили всю агентуру, как русских, так и узбеков, даже наши агенты не выдавали правдивой информации. Сказалось то, что вербовались они впопыхах, без должной проверки и воспитания, отдача была именно такой. А на что еще можно было рассчитывать в полку, который был разбросан по всему Кабулу, постоянно находился на сопровождении колонн, либо на боевых операциях?
Разбор полетов вершил заместитель командующего 40-й армии генерал-майор Винокуров, прокурор армии и начальник политуправления. Виноватыми оказались все командиры, но не прозвучало ни одного обвинения в адрес политработников. Пожурили, и все. Мы свое получили позже от своего начальника.
Особенную власть имели партийные советники, которые направлялись из обкомов КПСС, из ЦК КПСС и имели огромную власть на местах, без их согласия не проводилось сколько-нибудь значимых решений местных вождей, они были самыми высокооплачиваемыми специалистами, мы против них были нищие. Жили они в Афганистане с семьями, в охраняемых коттеджах, передвигались по Афганистану под усиленной охраной, на машинах с афганскими номерами, и фактов их гибели или ранения я не припомню за все время пребывания в Афганистане. Но до чего они были жадные и негостеприимные, могу сказать со всей ответственностью. Другое дело – партийные работники – афганцы: их убивали, невзирая на должности, убивали жен, детей, родственников, причем с такой жестокостью, что у нас, европейцев, кровь стыла в жилах при виде вспоротых животов, отрезанных голов и частей тел. Не щадили сволочи даже детей, вырезали весь род.
Непреодолимой преградой между нами и афганцами лежал языковый барьер. Фарси понимали только таджики, для остальных это был иностранный язык. Чуть-чуть понимали его азербайджанцы. Вот среди этой категории мы и подбирали переводчиков, которые могли сами инициативно вести разговоры с афганцами на нужную нам тему, вести допросы пойманных душманов, как-то обобщать получаемую информацию. Еще бо?льшим препятствием была письменность – дари, ее наши переводчики вообще не знали. Так что, помимо того что дехкане, запуганные душманами, боялись даже общаться с нами, мы не могли проверить у них документы, прочитать то, что написано в их прокламациях, различных справках. Афганцы хранят у себя все документы, справки от врачей, рецепты и порой предъявляли нам рецепты 30-летней давности, не имеющие никакого отношения к сегодняшней жизни. Более того, мы принимали за документ, удостоверяющий личность, партбилет, выданный Исламским обществом Афганистана, то есть нашими врагами, и отпускали их. Моя задача, да и моих оперработников, состояла в том, чтобы включать в оперативные группы наших сотрудников из числа владеющих дари. Это очень помогало в разбирательстве с задержанными.
Множество магазинов по продаже джинсов, рубашек, сервизов, фруктов, овощей, напитков. В общем, куда ни глянь, везде дуканы. Мы удивлялись обилию не работающих днем людей. Все толкаются, что-то продают, обсуждают. И в основном мужчины. Женщины, как правило, магазинов не посещают. За два года пребывания в Афганистане я не видел афганских женщин без паранджи. Даже находясь в квартирах коллег из ХАДа – Ахмад Шаха Баруни, Анарголя, обучавшихся в Ташкенте, жен их вообще не видел, прислуживали дети, коих было великое множество. По законам шариата чужой мужчина не должен видеть лица женщины, не имеет права дотрагиваться до нее, тем более мы, неверные. Да нам и не очень-то хотелось нарушать эти вековые традиции, даже о здоровье жены нельзя было интересоваться у афганца. Да и они наверняка не очень понимали нас, когда мы рассказывали о женах, детях. Их эта тема не очень интересовала. И чтобы с ними работать, эти нюансы надо было знать. Если бы мы с самого начала учитывали эти национальные особенности, то возможно, результаты были бы совсем другие.
Афганцы, продавая товары, страшно любят торговаться, это неистребимая черта характера восточного человека, и мы, не понимая этого, покупая товары не торгуясь, теряли авторитет среди них, а это, в свою очередь, влияло на наше взаимное доверие. Нашего человека, имею в виду советского, было видно за версту – идет, глазеет, одет, как правило, во все новенькое. Особенно женщины, их наши патрули забирали сразу, так как поодиночке нельзя было ходить по Кабулу, обязательно надо было иметь разрешение комендатуры, и только под охраной. Похищения людей имели место уже в то время, когда я был в Афганистане, причем пропадали они именно в торговых рядах. Зазеваются, оторвутся от коллег – и вот, нет человека. А мы потом переворачивали весь Кабул, но результат был нулевой.
Панджшерское ущелье находилось правее перевала Саланг, было вытянуто с юга на северо-восток и вплотную подходило к Пакистану. Длина ущелья – свыше 60 километров, густо заселено, центр – город Анава. В ущелье проживало большое количество таджиков, узбеков, которые бежали с территории нашей Средней Азии еще при Бухарском и Самаркандском ханах, осели там и даже имели родственников в СССР. Командующий фронтом Ахмад Шах получил образование в Саудовской Аравии, воевал за Фронт освобождения Палестины, имел боевой опыт и достаточное количество людей, оружия, свою разведку, контрразведку, тюрьму, типографию, то есть мини-государство, которое мешало очень активно новой власти. Ахмад Шах владел шахтами по добыче драгоценных камней и мог закупать оружие и оплачивать труд своих моджахедов. Его бойцы были хорошо обучены, прекрасно знали местность, были мобильны и маневренны. Чтобы они не ушли в другие районы Афганистана, весь район блокировался нашими войсками.
12 мая 1982 года командир дивизии и начальник штаба докладывали в ставке план проведения боевой операции по уничтожению бандформирований Исламского общества Афганистана в Панджшерском ущелье командующему ТуркВО генерал-полковнику Максимову. Задача стояла одна – уничтожить банды ИОА, дислоцирующиеся в Панджшерском ущелье, обеспечив тем самым безопасность дороги Термез – Кабул, и установить народную власть в освобожденных кишлаках. Для этого, кроме нашей дивизии, привлекалась 103-я гвардейская воздушно-десантная дивизия, все десантно-штурмовые бригады – 56-я, 66-я, 70-я мотострелковая бригада, 345-й отдельный парашютно-десантный полк, ВВС армии, 45-й инженерный полк, вся медицина армии – это не полный перечень наших войск, а добавьте сюда еще и воинство афганское, получается огромная сила. Вопрос: против кого же мы собирали такую силу? Вся эта огромная по меркам Афганистана сила собиралась против Ахмад Шаха Масуда, 32-летнего афганского генерала, командующего Панджшерским фронтом, под началом которого было ни много ни мало около 50 000 хорошо подготовленных моджахедов.
Уникальность операции была еще и в том, что ранее мы просто выдавливали душманов из ущелий, но уходя в другие ущелья, они вскоре возвращались назад, так как мы сами уходили оттуда, перебив какое-то количество бандитов. Они пополняли ряды и снова были опасны, как и до этого. Теперь же все Панджшерское ущелье, а это около 60 километров, разбивалось на сектора, которые занимали наши дивизии, и поэтапно мы должны были уничтожать бандитов. Операция планировалась длительная и направленная на уничтожение, а не на выдавливание с насиженных мест. Для этого часть войск высаживалась на хребты, окружавшие ущелье, минировались проходы в другие ущелья, предотвращая тем самым уход бандитов. А самая ответственная задача ставилась нам, 108-й дивизии – уничтожение бандитов внутри ущелья ...
Но это в теории, а на практике еще надо было дойти до него – Панджшерского ущелья. От Баграма до Джабаль-Уссараджа, затем до поселка Гульхана, далее дорога шла на перевал Саланг, а нам надо было поворачивать направо, через кишлаки, контролировавшиеся Ахмад Шахом, и войти в ущелье. Все это примерно 90 километров, их же надо было пройти своим ходом такой махиной войск, что очень и очень уязвимо с любой стороны. Колонна длинная, разношерстная, много того, что ранее не ходило на операции – машины с боеприпасами на много дней, с продуктами питания, вещевое снабжение, управленческая техника, весь аппарат управления дивизии, обслуга – повара, машинистки, медсестры, чертежники и многое другое. Все это надо было доставить к месту боевых действий, определить задачу каждому и смотреть, чтобы они делали свое дело и не лезли не в свою тарелку.
По ходу операции ставилась задача по добыче документов исламских комитетов, так как мы понятия не имели, каким образом связники передвигаются по тропам и городам. В условиях Афганистана это было непростым делом, по малейшему подозрению любому афганцу могли отрезать голову, не объясняя причины. Но ведь сообщались же они каким-то образом, иначе не было бы той слаженности в действиях бандгрупп, которую они демонстрировали. Значит, существовала система оповещения, о которой мы не знали, и надо было добыть документы связи, выявить способы передачи сведений. Так как мы не знали языка, не могли читать на дари, к нам были прикомандированы офицеры ХАДа, Царандоя, партийные работники. Мы вначале очень этому порадовались, но потом поняли, какую подляну нам устроили афганские «братья». Дело в том, что как только мы кого-то задерживали и начинали допрашивать, тут же возникали афганцы, которые не давали нам возможности работать с ними, вмешивались, что-то говорили им на непонятном диалекте, переводчики тут же начинали саботировать перевод, задержанные наглели и переставали вообще говорить.
17 мая 1982 года рано утром из Кабула вышли наши полки, из Баграма выдвинулась наша оперативная группа, сопровождаемая разведбатом, батальоном связи, саперным батальоном, танковым полком, вернее двумя батальонами, комендантской ротой.
Мы подождали подхода своих подразделений из Кабула, соединились около Баграмского поста и двинулись к Джабалю с задачей блокировать район Панджшерского ущелья, обрезать пути отхода душманов из Зеленой зоны, а затем начать продвижение по ущелью, выбивая душманов с их позиций. Командиры частей знали свои задачи, им был знаком рельеф местности, места расположения складов, баз, точек ДШК, исламских комитетов ИОА.
3-й батальон 180-го полка, где находился капитан Гусев, шел по северо-западному хребту ущелья, другие подразделения полка Высоцкого блокировали северо-восточный хребет. 2-й батальон капитана Аушева Руслана Султановича шел непосредственно по ущелью с задачей уничтожения укрепленных точек душманов, обеспечения продвижения основных сил дивизии.
Помогал в выполнении задачи 2-му батальону разведбат дивизии под командованием майора Абдуллина.
19 мая 1982 года операция началась. Загрохотала артиллерия, затем авиация, вертолеты и мы пошли на душманов. Штаб дивизии шел сразу за батальоном Аушева, так как руководить действиями подразделений можно было только тогда, когда решения надо было принимать очень оперативно и также оперативно доводить их до подразделений. Душманы, несмотря на то что по ним отработала артиллерия, авиация, все же сохранили управление и силы, пытались уйти в другие ущелья, но там их тоже ждали. Они стали концентрироваться в большие группы и предприняли несколько попыток прорыва наших войск. Сделали они это в первую же ночь, но мы были готовы к этому варианту и огнем артиллерии отбивали у них охоту на подобные мероприятия.
Работали мы с 8-й пехотной дивизией афганцев, начальником ХАДа в которой был Ахмад Шах Баруни – капитан, преданный партии человек, который подвергался репрессиям еще при Амине и с которым у меня сложились очень хорошие отношения. Ахмад Шах сносно говорил по-русски, даже мог писать и поэтому был очень ценным помощником.
Через несколько дней мы подошли к столице Панджшера – городу Анава, всего-то в 30 километрах от входа в ущелье. Можете представить наш темп движения – по три-пять километров в сутки. Очень тяжело было продвигаться по ущелью батальону Аушева. В нашем понимании его и городом-то не назовешь, кишлак – он и есть кишлак, всего-то 10 000 человек, но это для Афгана очень много. Когда мы заняли Анаву, то обнаружили там всего нескольких стариков, остальные ушли в горы – и мужчины, и женщины, и дети. Город мертвых, но уходя, душманы оставили нам столько сюрпризов, что мы их разгребали еще несколько месяцев. Далее за Анавой был кишлак Базарак – это резиденция Ахмад Шаха Масуда, до него было километров 30, там был такой укрепрайон, что мама не горюй, воевать не перевоевать душманов. Занимая Анаву, мы, конечно, в сам кишлак не входили, это их жилье, нам туда нельзя, мы расположились около города, на пустыре. Голая земля, ни деревца, сухое русло какой-то речушки, ниже течет река Панджшер, холодная, чистая, быстрая, кормилица этого ущелья и поилица, выше – горы и прищелки, с которых нас можно атаковать.
Размещались мы на стоянку после осмотра места саперами, но все равно не избежали подрыва. Только стали загонять машины – тут же начались подрывы. Подорвалось несколько машин батальона связи, машин артполка, но самое страшное произошло потом, когда надо было эвакуировать раненых и убитых воинов. Мы запросили вертолеты, авианаводчики определили места посадки вертолетов, обозначили места приземления, поставили охрану и дали добро на посадку. Вертолеты в Афганистане не летают по одному, только парами – ведущий садится, ведомый прикрывает. Вертолет, увидев розовые дымы, садится на обозначенную площадку, зависает, затем аккуратно приземляется на грунт – и тут происходит то, чего я в жизни не забуду: под передним дутиком (колесом) взрывается мина, вертолет подбрасывает вверх, нас всех – вниз лицом, вихрь над землей, вертолет взрывается, отлетают лопасти, куски обшивки, колеса, стекла, он горит – и ничего не сделать. Мину не нашли – роковая случайность, но он приземлился прямо на установленную грамотно мину. Лопасти улетели прямо в речку, к домам, расположенным прямо около речки, снесли несколько дувалов, деревьев и долго были памятником погибшим вертолетчикам, пока мы это все не убрали. При взрыве погибло несколько авианаводчиков и просто зевак, которые смотрели на вертолет, ранений было много, но для нас все обошлось.
... бардака у нас в армии было столько, что диву давались – как это мы раньше этого не замечали, учиться приходилось по ходу операции, да и устранять их тут же. Первое – это связь. Такое количество вояк собралось вместе впервые, у многих рации, радиостанции в каждой машине, БТРе, БМП, командно-штабной машине. Тренировки по скрытой связи проводились, но были такими некачественными, что либо связь вообще отсутствовала, либо не прекращалась вообще и открытым текстом. Все радиостанции настроены на одну волну, и в этом гаме можно было услышать все об операции, командирах, вооружении, о маршрутах движения – в общем, полный цыганский табор, а не советские войска, скрытно выдвигающиеся на боевую операцию против серьезного врага. Каждый боец считал своим долгом найти земляка, передать ему привет, узнать, с кем он еще идет на войну, сказать, каким он идет в колонне и как его найти – в общем, полный бардак. Я намеренно заостряю внимание на этих, казалось бы, мелочах, но они потом нам боком вышли.
... у нас задержанных скопилось до 300 человек. Что было делать с ними?
Сама схема допросов была проста – кто такой, откуда, как оказался в районе боевых действий и что тут делал. Афганцы не церемонились с задержанными – били так, что те, не приходя в сознание, отправлялись к Аллаху. Их выбрасывали за территорию операции, где их забирали женщины, несли в кишлаки и хоронили в тот же день до захода солнца. Жестокость поражала вначале, пока мы не столкнулись с жестокостью душманов, которые не просто допрашивали попавших к ним наших воинов – они с живых сдирали кожу, жгли железом тела, отрезали конечности, головы – в общем, средневековые методы, и привыкнуть к ним было невозможно, по крайней мере вначале.
У афганцев тоже был свой оперативный штаб, где сидел свой генерал, который хотел, как и наши генералы, славы, причем большей, чем шурави. А прославиться он мог только тогда, когда уничтожил больше бандитов, чем мы. Как они этого хотели! Да и наверное, правильно, это же были их люди. Мы кто? Пришельцы. А они – хозяева своей земли.
Утром говорю Ахмад Шаху: – Ты прав, брат, предложение было верным. Я передам тебе их всех по списку, сфотографировав их. Он соглашается, мы утром приглашаем наших фотографов из ОТО, сажаем их по 24 человека в два ряда и фотографируем, затем передаем по списку Ахмад Шаху. Видели бы вы его лицо – это Жуков, который принимал капитуляцию немцев. Может, даже круче.
Афганцы располагались недалеко от нас, и мы слышали крики людей, которых били, и, очевидно, очень сильно, а потом долго кто-то стрелял внизу у речки. Через пару дней появился ликующий Ахмад Шах, который все объяснил. Их отдел ХАДа, оказывается, провел большую оперативную работу и сумел выявить большое количество лиц, причастных к бандформированиям, разоблачил их, и они, по законам военного времени, получили по заслугам, а сотрудники ХАДа получили повышения и награды. Это было похоже на правду, так как сам Ахмад Шах уже носил погоны майора. И когда успел?
Я его поздравил с повышением и спросил, куда они дели без малого три сотни человек. Очень довольный собой, Ахмад Шах пояснил, что многие предприняли попытку к бегству, а несколько человек расстреляно по приговору военного суда. Остальные под конвоем отправлены в Кабул. Мы разгрузили свою территорию, но проблем от этого не уменьшилось. Мы их брали в плен сотнями, у них кончались патроны, раненых куча, еда кончалась, с водой проблемы, а у них еще на шее женщины и дети – но они каждый день нападали на нас, думая вырваться из окружения.
24 августа 1982 года вновь заревели двигатели боевых машин, и колонна под флагом 108-й дивизии вышла из Баграма и направилась по дороге на Чарикар, Джабаль-Уссарадж, ущелье Панджшер. Душманы, очевидно, не ожидали нашего выхода, поэтому дали нам возможность беспрепятственно дойти до Джабаля. И только при входе в Панджшер в одном из кишлаков на минах у нас подорвались две машины и одна САУ. Опыт у нас уже был, и через два часа эта техника нас догоняла, раненых тут же отправили назад в Баграм, в госпиталь. Душманы попытались обстреливать нас с высот, где не было наших постов, но вертолеты тут же нанесли удары по ним и уничтожили, а мы пошли дальше. Дорога была знакомая, стала шире, так как афганцы, доставляя продукты и боеприпасы, расширили ее.
Задача стояла «очень простая» – уничтожить остатки бандформирований, выгнать их из Панджшера и к зиме укрепить народную власть в этом очень важном для афганцев районе. Силы для этого привлекались солидные, очистка ущелья поручалась нам, так как находилась в зоне нашей ответственности, и мы должны были дойти до тех кишлаков, куда никто не доходил. В Анаве я увидел большие перемены. Город окопался, стояли афганские подразделения с артиллерией, вертолетами. Жители улыбались, приветствуя нас. Народная власть прочно укрепилась здесь. Встретился я внезапно с Ахмад Шахом, начальником ХАДа 8-й пехотной дивизии, старым знакомым по предыдущей операции, с которым мы не виделись почти три месяца. Он осунулся, голос подсел, глаза воспаленные. Рассказал, что душманы ни на минуту не дают покоя афганским подразделениям.
В общем, большую работу провели душманы по переброске сил и средств, надеясь, очевидно, что мы не вернемся сюда, а они укрепятся и будут жить как раньше. У них появились горные орудия, ПЗРК «Стингер», новые гранатометы, средства для дистанционного подрыва мин-фугасов.
События разворачивались так же, как и в мае. Душманы, не вступая в бой, пытались уйти в горы – но не тут-то было: мы их стали зажимать уже со знанием дела, и они применили старую тактику – сконцентрировались на вершинах узловых гор, контролирующих ущелья, и начали обстреливать наши лагеря и колонны из орудий, минометов. Взять их было непросто, так как в инженерном отношении позиции душманов были оборудованы по последнему слову техники с использованием рельефа гор. Как известно, каждая гора имеет неодинаковые склоны: северный – как правило, удобный для подъема, поросший травой, отдельными деревьями, а южный – с осыпями, труднопроходимый. Душманы отрыли инженерные сооружения – окопы, соорудили блиндажи, вырыли траншеи, укрыли все это базальтом, заминировали подходы, пристреляли их и чувствовали себя в полной безопасности. Перед афганскими и нашими подразделениями стояла непростая задача – сбить душманов с господствующих высот, занять их, а затем уничтожать их в кишлаках.
Утро 26 августа 1982 года началось с артподготовки по позициям душманов, и одновременно на их штурм пошли афганские мотострелки.
Позиции душманов вначале замолчали, а потом, после окончания артподготовки, вновь ожили и начали поливать свинцом поднимавшихся в горы воинов. Взлетели вертолеты и стали наносить удары по позициям душманов. Перед нами была гора Замбурак, высота которой – 3 856 метров, она контролировала ущелье на многие километры. Без ее взятия нечего было думать о продвижении вперед. На штурм этой горы ушло несколько подразделений афганских и наших войск. Рвались мины, заложенные на пути движения воинов.
Особую сноровку проявляли наши и афганские саперы, которые под огнем душманов ползли впереди солдат со специальными якорями на длинных тросах и, бросая их вперед, подрывали мины. Саперы всегда впереди, впереди были и здесь. Проклятую гору брали два дня, столько положили жизней, что стало страшно: если и дальше так пойдет, то скоро будет некем воевать. В горах столько нор, что нужно было проверять каждую из них, ибо пропустив одну, назавтра получали огневую точку у себя в тылу, а это потери. Причем неоправданные. Но сила есть сила, мы потихоньку, но продвигались вперед. Душманы стали скатываться в кишлаки, а мы – за ними, не давая возможности закрепиться. Подразделения уходили от нас все дальше и дальше, мы же из города Астана пошли в кишлак Базарак, где с мая 1982 года находился наш отряд спецназа, который подвергался постоянным обстрелам из всех видов оружия и нес боевые потери. Отряд контролировал дорогу на северо-восток. Кругом горы, и отовсюду с вершин стреляют снайперы душманов.
В отряде я неожиданно встречаю старшего лейтенанта Леонова Николая, которого сам оформлял на службу в органы КГБ и который являлся оперуполномоченным Особого отдела в этом отряде. Николай был ранен в правую руку, она заживала, но он ей еще плохо владел. Он находился в Афганистане уже восемь месяцев, обстановку здесь изучил и ввел меня в курс дела. Бандиты располагались от нас метрах в 300 – 400 ниже по ущелью, но выше позиций отряда находились их выносные посты, которые и наносили основной урон бойцам отряда. Мы сразу же нанесли удары артиллерии и вертолетами по этим постам и по кишлакам, расположенным перпендикулярно Панджшерскому ущелью, где давно уже не было жителей, дома которых они превратили в крепости. Афганские вертолеты наносили удары по этим позициям. После того как по ним отработали установки «Град», стрелы НУРСов устремлялись вниз на позиции душманов. Стоял грохот, пыль застилала ущелье, солнца не было видно. Сквозь разрывы снарядов слышались автоматные и пулеметные очереди.
К вечеру 27 августа опорные пункты в окружении кишлака Базарак были подавлены, оставшиеся в живых душманы ушли дальше по ущелью.
Из Панджшера мы вернулись в конце сентября 1982 года. Задачу выполнили, но в Панджшере оставили значительные силы, с которыми Ахмад Шаху пришлось считаться, и в январе 1983 года он вынужден был пойти на подписание мирного договора с обязательством охранять дорогу, ведущую в Хайратон, то есть в СССР, от нападения других банд.
Исламское общество Афганистана сделало для себя далеко идущие выводы и в декабре 1982 года обратилось к народной власти с предложением заключить перемирие и договориться об условиях мирного сосуществования бандформирований и подразделений народных вооруженных сил ДРА с принятием определенных обязательств по оказанию помощи власти в охране участков дороги от нападений бандформирований другой партийной принадлежности. Инициатива исходила от Ахмад Шаха Масуда, командующего Панджшерским фронтом. Я не могу судить о том, насколько представители руководства НДПА верили в возможность такого союза с ИОА, но думаю, что даже такой, пусть и не совсем реальный, вариант надо было использовать, так как он давал возможность народной власти переключить свои усилия на решение других вопросов, стоявших во множестве перед ней. С другой стороны, признание силы правительства уже было поражением ИОА, которое надо было закреплять. Капитан Леонов Николай, который находился с батальоном в Базараке, был свидетелем как первых контактов посланников Ахмад Шаха с представителями НДПА, так и последующих переговоров.
Заир-хан подал сигнал через Саида, и Головкин в условленный час отправился на встречу. Мы, конечно, вновь приняли меры усиления постов, заблокировали место встречи и стали ждать возвращения Виктора Ивановича. Переживаний было столько же, сколько и в прошлый раз, и возвращения Головкина мы ждали с нетерпением. Виктор вернулся через полтора часа и рассказал, что Заир-хан вел себя уже свободнее. Рассказал, что ему поставлена задача выбить банды ИПА в соседних кишлаках, и назвал их. Кишлаки располагались от нас в полутора километрах и подходили вплотную к дороге. Существовала реальная угроза нападения на нее.
Виктор, пользуясь моментом, под предлогом того, чтобы не ошибиться при нанесении авиа- и артиллерийских ударов по кишлакам, занятым ИПА, и не нанести ударов по кишлакам, занятым людьми Заира, заставил Заира назвать кишлаки, как свои, так и чужие, и записал их в блокнот. Заир назвал имена главарей ИПА, состав банд, вооружение и даже расположение постов охраны их лагерей. Чувствовалось, что он изучил их не хуже, чем нас, так как даже подсказывал, где у нас слабые места в обороне аэродрома. Виктор поблагодарил его за информацию и сказал, что доложит руководству обо всех новостях и оно подумает, как помочь Заиру. Тут же договорились и о следующей встрече.
Мы нанесли полученные данные на карту, и когда закончили работу, получилась очень интересная картина: банды ИПА размещались не плотной массой, а как бы в шахматном порядке, причем их было примерно столько же, сколько и ИОА. Было над чем поразмыслить. В разведотделе у Тарана была такая же информация, и мы после совместного совещания приняли решение о нанесении ударов по бандам ИПА. Преследовали две цели – уничтожение банд ИПА и проверка показаний Заира. Для начала мы спланировали и нанесли удары по двум бандам, расположенным по соседству с кишлаками, где находились люди Заира. Эффект был потрясающий: Заир-хан тут же назначил встречу и рассказал, что нами уничтожено большое количество моджахедов ИПА и он занял кишлаки, так как сопротивления ему никто не оказывал. Глаза Заир-хана горели, чувствовалось, что таким поворотом дела он доволен и просит действовать и дальше таким же образом.
Заир заявил, что ценит доверие и готов ответить тем же. Я ему ответил, что его люди расположены во многих кишлаках, хорошо вооружены, имеют неплохую подготовку и могли бы обеспечить безопасность движения наших и афганских колонн на участке Баграм – Чарикар. Этот участок длиной всего восемь километров он возьмет под свой контроль с задачей не допустить обстрела и установки мин бандами ИПА. Мы же, в свою очередь, готовы помочь ему в решении его проблем. Он ответил, что подумает над нашим предложением, посоветуется с другими командирами (так и сказал – командирами), а затем даст ответ. Он ценит доверие и будет рад помочь шурави. Я сказал, что мы будем ждать от него предложений, как сделать то, о чем мы договаривались ранее. Попив еще чаю, Заир произнес: «Омин» – и встал. Встали и мы, вышли проводить его через пост. Охрана вскочила, поклонилась и так же четко взяла под охрану своего главаря. Заир-хан подошел к нам, трижды поцеловался с каждым и пошел к себе в кишлак.
6 февраля с поста сообщили, что афганцы просят принять их. Виктор взял БТР и поехал на пост. Смеркалось, дул ветерок, было сухо, но натягивало тучи. Приближались холода. Виктор привез трех афганцев – это были Заир-хан, Акрам и Вазир, закутанные в одеяла. Оружие у них мы забрали, разрядили и поставили в угол. Произнесли приветствия, поцеловались три раза с каждым и сели за стол. Алаутдин принес чай, хлеб, сахар, угостили «дорогих» гостей. Акрам и Вазир были такого же возраста, как и Заир, но чувствовалось, что Заир у них за главного. Где-то в подсознании появилась мысль о том, что перед нами сидят отъявленные убийцы, враги народной власти и наши враги, от рук которых погиб не один советский солдат, мирный житель окрестных кишлаков. Можно одним махом обезглавить некоторое количество бандитов, получить ордена и звания, может даже и должности, не совершая никаких подвигов на поле боя – в конце концов, просто прославиться. Но приходила и другая мысль – что в данный период важнее было использовать их в своих интересах, в интересах народной власти.
Даже их бездействие – уже помощь нам. Так что стоило убрать эмоции подальше и руководствоваться разумом, а он говорил: надо продолжать контакты с бандюгами. После всех церемоний, угощений и взаимных комплиментов, которые продолжались минут 20, Заир сказал, что он посоветовался со своими командирами и они решили все вместе обсудить с шурави этот вопрос.
Главари разделись, сняли амуницию и стали говорить о том, что они готовы взять под охрану дорогу Баграм – Чарикар, но просят помочь, во-первых, в уничтожении нескольких банд ИПА, расположенных в кишлаках около дороги, и во-вторых, боеприпасами калибра 7,62 к их автоматам. Мы ответили, что нам необходимы будут точные координаты домов, в которых располагаются банды ИПА, и тогда мы сможем помочь в их уничтожении. А что касается боеприпасов, то у нас оружие другого калибра – 5,45, и тут нужно рассчитывать на трофеи банд ИПА. По словам Заира, для уничтожения банды в 40 – 45 человек ему потребуется на бой порядка 12 – 15 тысяч патронов. Такого количества мы, естественно, дать им не могли. Тут же договорились о взаимодействии по уничтожению банд, данные на которых они дали нам ранее. Затем главарям был предложен текст соглашения между нами и ИОА о взаимодействии в охране дороги, которое они с интересом прочитали и подписали. Это был первый в истории нашего пребывания в ДРА документ, на котором стояли подписи главарей бандформирований с какими-то обязательствами перед советским командованием, что равнозначно обязательствам перед народной властью, так как все, что мы делали, было в итоге направлено на ее укрепление.
Прошло несколько дней, и вокруг нас начали твориться невероятные вещи: кишлаки по ночам оживали, поливали друг друга огнем. Вначале мы приводили свои посты в состояние повышенной готовности, но убедившись, что пули летят не в нашу сторону, стали ждать вестей от наших «союзников». Вскоре вызвали на встречу Головкина, и он поехал. Вернулся возбужденный и радостный: – Наши союзники начали войну против банд ИОА и просили нанести удары по домам, где дислоцируются их противники. На крыши домов, где живут мирные жители, они положат ковры, и их с воздуха будет хорошо видно. Значит, удары нужно будет наносить по домам, где нет ковров. А для артиллерии они дали координаты. Правда, довольно безграмотные, но наши специалисты быстро все пересчитали, и в назначенный час все вокруг задрожало от артиллерийского огня.
Люди Заира, укрывшиеся неподалеку, после окончания удара выдвинулись на удобные места и, как только душманы стали покидать свои убежища, открыли по ним огонь. Бандиты заметались, а тут авиация стала наносить удары с воздуха по ясно видимым целям – и вскоре огневое сопротивление в четырех кишлаках было сломлено. Кишлаки заняли люди Заира. На встрече, состоявшейся через день, главари не скрывали радости по поводу удачи. Хвалили нас, но и себя считали героями. Дорогу они контролировали и обещали обеспечить ее безопасность. Таким образом программа-минимум была выполнена. Встал вопрос о постепенной переориентации главарей бандформирований на решение задач, стоявших перед народной властью. Но нужно было это делать настолько деликатно, чтобы душманы этого не почувствовали.
Встречи и работа по этому направлению продолжались вплоть до моего отбытия из Афганистана. Где эффективно, а где не очень, но разные были у нас контакты, разного настроя были и главари. Всю эту работу координировал Головкин Виктор Иванович, который так включился в нее, что знал обстановку и планы душманов, пожалуй, лучше них самих.
Наступил май 1983 года. Ожила природа Афганистана, цвели сады, зеленела трава, в воздухе было не жарко, но солнце припекало все сильнее и сильнее. Жить бы да жить, но из соседней 201-й дивизии доходили вести о бесчинствах душманов, действовавших в Вальянском ущелье и нападавших на «дорогу жизни» Кабул – Хайратон. Батальон, стоявший севернее перевала Саланг и несший охрану дороги, подвергался постоянным нападениям, нес потери, и поэтому назрела необходимость проучить душманов и очистить район от них. Вальянское ущелье расположено северо-западнее Панджшерского ущелья, стратегически очень удобное. С большим количеством кишлаков, в которых расположились банды и до которых из Кундуза дотянуться было непросто.
Планом операции предусматривалось, что мы выдвигаемся с юга и блокируем ущелье, затем с ходу вводим в бой афганские подразделения, которые сосредотачиваем в другом районе и которые по нашей команде форсированным маршем прибывают в район боевых действий и сходу вступают в бой. Это было ново не только для душманов, но и для афганских нафаров (бойцов, так их здесь называют), так как проверялись качество командиров, их навыки и верность делу революции.
Утром, в три часа, 11 мая вся наша колонна двинулась по до боли знакомой дороге: Баграм – Чарикар, Джабаль-Уссарадж – Саланг и далее на север. Душманы из Зеленой зоны не посмели потревожить нашу колонну, и мы без приключений добрались до Саланга. Саланг – легендарный перевал. Здесь несут охрану наши и афганские батальоны, здесь прославился командир батальона подполковник Хабаров, тогда еще майор, первый комбат батальона охраны Саланга. Душманы не могли позволить нашим колоннам свободно проходить по «дороге жизни». По ней доставлялись все грузы для нашей 40-й армии и афганского населения, поэтому они плотно оседлали хребты гор, и бойцам охраны только и приходилось отражать их нападения.
После проведенных боевых операций в Панджшерском ущелье, в результате которых Ахмад Шах понес значительные потери, активность душманов заметно снизилась, но в Вальянском ущелье активизировалась. Саланг – это горный перевал в центральной части Афганистана, высотой более 6 000 метров. В горе пробит туннель длиной около 12 километров, с окнами для вентиляции, с укрытиями от осыпей, с площадками для обслуживания техники. Пользоваться туннелем надо было очень умело, так как любой затор внутри мог привести к непредсказуемым последствиям, даже к гибели людей, что было несколько раз на моей памяти. Поэтому там была организована специальная служба регулировки движения, и при нашем подходе мы не сразу в него вошли, а ждали сигнала о том, что туннель свободен и можно очередной группе входить в него. Я сидел на БТРе, и когда мы вошли в этот каменный мешок, где едва-едва сквозь дым и копоть светились лампочки, капала за шиворот вода, веяло ледяным холодом, стало как-то не по себе.
Операция началась в указанное время, душманы были блокированы, и по их складам, огневым позициям, штабам, укрепленным точкам наша артиллерия и авиация афганских войск нанесли удары. О результатах судить было, конечно, трудно, но уверен, что небо для душманов показалось с овчинку, такого им еще не приходилось испытывать, ведь били теперь их. После окончания артналета и бомбежки авиации афганские подразделения стали выбивать их из обжитых укрытий. Выходы в другие ущелья были перекрыты, и душманы заметались. Но у них были свои стратеги и тактики, которые приняли единственно правильное решение – укрепляться и ни шагу назад. Некоторые отошли на запасные позиции, которые оборудованы были по всем правилам инженерного искусства. Так продолжалось несколько дней. Затем давление на душманов со стороны афганских подразделений усилилось, они стали занимать господствующие высоты и появились первые пленные, от которых нам удалось получить уже достоверную информацию о бандах, их потерях, базах, главарях, их планах – и сразу эффективность действий войск увеличилась.
Из допросов арестованных бандитов складывалась более или менее ясная картина по району боевых действий. Банды контактировали между собой, имели хорошую радиосвязь. Взрывные устройства поставлялись им для бесконтактного подрыва, безоткатные орудия, 60-миллиметровые гранатометы переносного варианта, ДШК, автоматы – горой лежали на нашей площадке. Выучку бандиты имели основательную – прошли переподготовку в Пешаваре (Пакистан), возвращались оттуда с личным оружием, с желанием воевать за веру.
Мне предстоит идти на операцию в роли руководителя оперативной группы от Особого отдела 40-й армии. В таком качестве мне быть не приходилось, одно дело – дивизия, а тут – армия. В качестве руководителя операции назначен заместитель командующего 40-й армии генерал-майор Генералов Аркадий Кузьмич – опытный, прошедший не одну боевую операцию генерал. Провинция Газни расположена в юго-восточной части Афганистана, примыкает к Пакистану. Большей частью пустыня, но есть и горы. Населена не очень густо, но достаточно для того, чтобы там образовались значительные силы душманов, которые терроризировали народную власть и наши гарнизоны, на давали расширять зону влияния на кишлаки, создали перевалочные базы и принимали караваны из Пакистана, а затем переправляли оружие и боеприпасы в Шинданд и другие провинции. Словом, был такой же узел проблем, как и в других регионах Афганистана, и его предстояло разрубить.
В определенное задачей время командиры доложили о готовности подразделений к операции, получили команду ждать. Первый удар наносила артиллерия, и она в назначенный час начала работу по целям, намеченным по данным разведки, ХАДа. Загрохотало сразу в нескольких местах. В укрепленные районы к душманам полетели первые приветы от НВС ДРА, которые расчищали пути подхода для своих бойцов, так как душманы так плотно поставили минные поля, что если обычным путем проводить разминирование, то и время потеряем, да и потери будут значительные. Артиллерия била по ним, и вместе со снарядами взрывались мины, фугасы, склады с боеприпасами, горючим. Душманы не ожидали такого налета, но продолжали сидеть в своих укрытиях, и когда на них обрушился огненный смерч, поняли, что за них взялись всерьез. Артиллерийский огонь прекратился, душманы стали вылезать из укрытий и занимать огневые позиции, и в это время летчики афганских ВВС стали штурмовать их осиные гнезда. Мы имели информацию о противовоздушной обороне душманов, но когда по вертолетам открыли огонь из ДШК в четыре раза больше, чем мы предполагали, мы убедились в том, что душманы умеют хранить свои секреты. Сбиты были два вертолета, а шесть получили повреждения. Нужно было по ходу боя перестраиваться, и по выявленным точкам сразу было нанесено несколько артударов. Плотность огня ПВО сразу уменьшилась, и летчики уничтожили оставшиеся расчеты. Под прикрытием вертолетов пошли вперед афганские мотострелки. Затрещали пулеметы, автоматы, начали ухать разрывы гранатометов, мин. Поднялась такая пыль, что не было ничего видно.
Душманы, не предполагая масштабов операции и введенных в действие сил, сопротивлялись ожесточенно и до последнего патрона, а затем попытались уйти, как делали до этого много раз, через колодцы и оставленные для отхода дороги, даже используя автотранспорт. Мы замечали кучу больших автобусов, направлявшихся откуда-то из-за дальних кишлаков к району боевых действий, и вначале не могли понять, что бы это значило: либо они с ума посходили – лезут прямо в пекло, либо случайно здесь оказались. Но когда увидели, что в них садятся вооруженные люди, сообразили, что это новая тактика душманов и сейчас они с комфортом попытаются унести ноги из района боевых действий. Но душманы не учли, что район оцеплен, а их «бурбухайки» видно на фоне желтого песка на 15 километров, а артиллерия может наносить удары до 20 километров, не говоря уже о вертолетах. Короче, не дали афганские артиллеристы уйти моторизованным бандам, и многие автобусы так и остались стоять, так как ехать уже было некуда, да и некому. Душманы кинулись к своим укрытиям, но их встретили огнем нафары, уже подошедшие на близкое расстояние. Завязалась перестрелка.
В других кишлаках душманы вообще не уходили из опорных пунктов, а вели стрельбу из укрытий. Дома? афганцев строятся на совесть: высокие, заборы – метра три-четыре, из саманного кирпича, толщиной до метра – попробуй выбей оттуда снайпера, когда его не видно, а их там располагается по несколько человек. Такая вот война длилась несколько дней. Приходилось с боем брать каждый особняк. Душманы уходили в кяризы, а оттуда – в соседние дома, где сидели их коллеги. Эта тактика ими применялась повсеместно, а когда мы уходили из того дома, не обнаружив душманов, они вновь появлялись там и стреляли уже нам в спину. Дальше так вести бои не имело смысла, так как результата мы не достигали, пока существовала система подземных ходов, которую толком не знали даже афганцы. Нужно было что-то предпринимать. Иначе вся операция грозила превратиться в игру в кошки-мышки.
Первый секретарь провинциального комитета НДПА, видя потери среди афганских и наших подразделений, собрал своих помощников, командование войск и высказал предложение: проверять кяризы, а затем взрывать подземные ходы, с тем чтобы лишить душманов возможности возвращаться назад и наносить удары в спину. Взрывать, несмотря на то что потом жителям придется расчищать их. Обстановка требовала именно таких мер. За дело взялись саперы. После взятия каждого дома в колодцы спускались саперы и при обнаружении потайных ходов закладывали взрывчатку и обрушивали их. Так мы надежно страховались от всяких неожиданностей и могли быть уверены, что территория кишлаков постепенно очищается от бандитов. Когда стали раздаваться взрывы в кяризах, в лагере душманов выстрелы прекращались, а затем раздавались воинственные крики и стрельба возобновлялась с новой силой. О сдаче никто из них не думал, хотя спецпропаганда НДПА призывала бандитов сложить оружие и сдаться народной власти. Ночью душманы попытались вернуть особняки назад. Для этой цели они закладывали взрывчатку под стены домов, в которых находились наши и афганские воины, и пытались их взорвать. В некоторых случаях им это удалось, они перебили афганских бойцов и начали обстреливать другие дома.
Я не хочу сказать, что душманы верили нам, но из бесед с задержанными, а их прошло около тысячи за два года войны в Афганистане, я вынес убеждение в том, что бандиты предпочитали, чтобы с ними разбирались советские командиры, так как советские воины были беспощадны только в бою, к задержанным было гуманное отношение. Чего греха таить, если воевали против народной власти неграмотные, забитые дехкане, то и власть народную защищали такие же дехкане, у которых закон кровной мести еще никто не отменял. И поэтому, когда душманы попадали в руки защитников революции, которых они грабили, у которых убивали родственников, их просто уничтожали, и о каком объективном разбирательстве могла идти речь? Так что ломать психологию надо было и у тех, и у других.
Помимо очистки кишлаков от бандитов, перед нами стояла еще одна важная задача – перехватить караван с оружием и боеприпасами, который, по данным ХАДа, вышел из Пакистана и движется к Газни тайными тропами. В случае удачи мы лишали банды резерва боеприпасов, так как в условиях каждодневного огневого соприкосновения с нами бандиты расходовали большое количество боеприпасов, а их запасы были не такими большими, чтобы позволить стрелять по правительственным войскам в течение одного-двух месяцев. Нет, у них таких резервов не было. Мы это знали точно и поэтому ждали сигналов о продвижении каравана. Ждали его и душманы.
Данных о караване мы несколько дней не имели, так как шел он тайными тропами и вертолетам долго не удавалось его засечь, да и мы не форсировали это дело. Пусть идет по территории Афганистана, мы его перехватим в тот момент, когда назад пути уже не будет. И вот, в ХАД пришел человек, который сообщил о возможном маршруте каравана, о том, что они знают о ведущихся боевых действиях в провинции Газни и спешат на помощь. Караван большой – свыше тысячи лошадей, верблюдов, ослов, груженных оружием, боеприпасами, взрывчаткой. Охрана была солидная – более 800 человек, опытных, храбрых. Маршрут они знают хорошо, в пути оказывают помощь местные жители. С караваном следуют свыше 200 душманов, прошедших подготовку в Пешаваре и направлявшихся в кишлаки для усиления банд. Эти данные были доложены руководителю операции, и после обсуждения вариантов уничтожения каравана план был утвержден. Через два дня район прибытия каравана блокировался нашими и афганскими подразделениями, которые десантировались с вертолетов уже в тот момент, когда стало известно о нахождении каравана в этой пересеченной местности.
В тех местах имеется множество сухих русел рек, которые текли здесь много веков назад. Реки меняли направления, уходили под землю и за многие годы понаделали здесь столько естественных укрытий, что туда можно было спрятать не один такой караван. Река подмывала берега, высота которых достигала 50 – 70 метров, и промоины образовали глубоко вдающиеся внутрь пещеры, темные, прохладные, где и прятались люди и животные. Для Афганистана вообще характерно наличие пещер таких размеров, что в них скрываться могли тысячи человек и животных, а оборудовать для них жилье было уже делом техники и времени. Днем там все затихало – ни одного движения, ни дымка. А ночью жизнь кипела, но огня все же не было видно, так как опытные люди разводили костры в местах, которые не заметишь ни с воздуха, ни с земли.
Однако место укрытия каравана все же было установлено, помогли афганцы-патриоты, продали за приличную сумму. Однако обнаружить караван и уничтожить – это разные вещи. Природа, помимо всего прочего, создала такие инженерные сооружения (а человек их усовершенствовал), что говорить о том, что вооружение, доставляемое душманам, попало в руки народной власти, было преждевременно. Во-первых, бандиты укрылись в катакомбах, которые просто так не возьмешь, так как ни авиация, ни артиллерия здесь не могли нанести им какого-либо серьезного урона: они зарылись в землю под прикрытием нависших берегов, и внутрь не мог залететь ни один снаряд. Во-вторых, оружия, боеприпасов и людей у них было достаточно, чтобы защищаться столько, сколько нужно, а сопровождавшие караван душманы были опытными воинами. В-третьих, вопрос питания у них был решен, так как с собой они имели много лошадей, верблюдов, да и вода имелась в колодцах.
Перед нами встал вопрос о том, каким образом взять караван, чтобы наши потери в личном составе были минимальны, так как было ясно, что бандиты будут сражаться до последнего патрона, а их у них было достаточно на хорошую войну. Район мы блокировали, учтя и то, что душманы предпримут попытки к оказанию помощи окруженным, ведь без боеприпасов им туго придется в будущем. Душманы заминировали подходы к пещерам и огрызались огнем при любой попытке приблизиться к ним. Когда афганцы выкатили два танка, по ним раздался такой залп из гранатометов, что один танк загорелся и с трудом ушел из-под огня.
Собравшиеся на совещание думали долго, предлагали различные варианты, но выход, как всегда, был найден простой и довольно эффективный. Предложил его командир афганского полка, который знал обстановку в районе очень хорошо. Он предложил изучить направление движения воды в кяризах и, с учетом того что душманам нужно большое количество воды ежедневно, отвести ее в другую сторону, взорвав несколько кяризов – душманам не останется другого выхода, кроме как сдаться.
Вначале вперед пошли нафары афганских подразделений с задачей закрепиться на узлах ходов и дать возможность заминировать их. Одновременно на резервных узлах шла работа по прокладке русла воды от речки к кишлакам, здесь помогали все – и афганцы, и наши солдаты. За день удалось сбить бандитов с узлов сопротивления и заминировать их. Под вечер прогремело 13 взрывов, глухих, тяжелых. В обвалы спустились люди и лопатами довершили дело. Вода пошла вниз, к кишлакам. Вот тут случилось то, чего мы не ожидали. Вода хлынула по каналам и затопила их, подняв уровень так, что ее было видно сверху. И вдруг в колодцах стали появляться головы ошалевших от ужаса подземных жителей, которые, захлебываясь, топили друг друга и по трупам лезли вверх, а в домах находились наши и афганские солдаты. Когда нам поступил сигнал о том, что в колодцах появились душманы и лезут почему-то вверх, мы дали команду захватывать их живьем и тут же выяснять, почему они покинули обжитое жилье. Как только причина была выяснена, по радио все подразделения были приведены в готовность, и в ту ночь мы переловили наиболее отчаянных головорезов из банд ИПА, которые, побросав оружие, забыв клятвы на Коране не бросать в беде командиров, лезли вверх, как крысы.
Эта ночь преподнесла урок и нам: оказалось, что и с кяризами можно бороться, даже очень эффективно, при помощи их же самих. Правда, с оговоркой: там, где вода течет сверху вниз, то есть в кишлаках около гор. А душманы, укрытые в пещерах у высохшей реки, держались. Но через несколько дней оттуда потянуло таким запахом, что нормальный человек не в состоянии был его вынести. Держались они трое суток. Затем были выгнаны животные – худые, шатающиеся. А еще через двое суток стали сдаваться оставшиеся в живых люди, так как запах разложения способен выгнать любого. Сколько злобы, ненависти и бессилия было во взглядах этих нелюдей, когда они выходили из пещер. В плен было взято более 300 бандитов, остальные отстреливались еще несколько суток, но в конце концов мы их всех перестреляли. Без противогазов входить в пещеры возможности не было, и мы, преодолевая тошноту, пять суток выносили оружие и боеприпасы, не дошедшие до адресатов, из каких-то ям и пещер.