Навигация:
Немецкие электрические взрыватели ударного действия EL.A.Z. (Еlektrishce Aufschlang Zunder): 17B - с часовым механизмом; 17А - с устройством неизвлекаемости ZUS40
«Долина смерти» к северо-западу от деревни Мясной Бор Новгородской области
Лом против старых боеприпасов
Фугас на железной дороге
Разминирование подвалов дворца великого князя Николая Николаевича (Усадьба Знаменка), 1957 год
Экскаватор и сапёры
Обезвреживание 240-мм фугасного снаряда в перекрытии бетонного свода центрального купола храма Спас на Крови, 28 октября 1961 года
Пикриновая кислота или тринитрофенол получена в 1771 году П. Вульфом при действии азотной кислоты на индиго
Фугасный снаряд с Rauchentwickler (патрон из дымообразователя, содержащего свыше 80% красного прессованного фосфора) для улучшения видимости места попадания при разрыве снаряда
5 октября 1941 года в городе упала не совсем обычная двухсотпятидесятикилограммовая бомба. Прибывшие специалисты обнаружили на еле заметном «пятачке» ввинченного заподлицо в корпус бомбы взрывателя неизвестное ранее сочетание букв и цифр – ELAZ-17 около двух суток бомба пролежала спокойно. На третьи неожиданно взорвалась. Стало ясно, что это взрыватель замедленного действия. Но какой? Как обращаться, с подобными объектами?
(Лет восемь назад в одном из архивов я обнаружил короткие рапорты работников ленинградской службы МПВО военного времени об упавших в городе бомбах.
«Здание Ленэнерго, – скупо сообщалось в одном из них, – ФАБ-250: фугасная авиационная бомба весом в двести пятьдесят килограммов. Пробила три этажа и застряла в потолочном перекрытии. Взрыв через 2 часа 55 минут».
«21.11.41 г. 18 час. 40 мин. Невский проспект, 30, угол канала Грибоедова. Четырехэтажное здание. Попадание в цоколь фасада. Взрыв через 15 минут. В образовавшуюся в тротуаре воронку обвалилась часть стены. Имеются повреждения в противоположных домах № 27, 29, 31». Дом № 27 – это знаменитый Казанский собор…
«Улица Некрасова, 43. Второе педагогическое училище…».
«Улица Воинова, 34—36…». И всюду – ELAZ-17!)
Через несколько дней после падения первой фугаски со взрывателем замедленного действия такая же бомба упала на территории завода резиноно-технических изделий. Группа подрывников из команды района попробовала обезвредить ее, вывернув взрыватель. Попытка закончилась гибелью всего отделения. Следующей жертвой стал отчаянный пиротехник Илинич. Он хотел добраться до взрывателя с помощью уже не раз испытанного им, но страшного метода – распилить корпус бомбы ножовкой и разобрать «адское устройство» изнутри. Илинич погиб, так и не разгадав тайны.
Трагические неудачи заставили предположить, что под главным взрывателем находится еще один – противосъемный. Бомбу нельзя ни вывезти, ни извлечь из нее трубку… И все таки взрыватель надо было покорить. Требовалось во что бы то ни стало раскрыть секрет гитлеровских конструкторов. Когда двухсотпятидесятикилограммовое чудище с клеймом ELAZ-17 на дюралевом «пятачке» обрушилось на дом № 105 по Невскому проспекту, с бомбой решили не экспериментировать. Все-таки это Невский. Может быть, полежит-полежит и не взорвется? Жителей выселили, вокруг этого и еще нескольких прилегающих зданий поставили оцепление. Только один человек ежедневно навещал загадочно притихшего «зверя». Удостоверение специалиста штаба МПВО города позволяло инженер-капитану Ханукаеву беспрепятственно приходить в оцепленный дом. Он склонялся над бомбой и работал. Ровно по пятнадцать минут в день.
– Где-то вы были, Александр Ниссанович? – подозрительно спрашивал его начальник. Инженер-капитан тут же придумывал какое-нибудь мало-мальски подходящее объяснение.
…Я сижу в скромной квартирке Ханукаевых на Канонерской улице и слушаю рассказ Александра Ниссановича о тех днях. Возбужденный воспоминаниями профессор лезет куда-то под кровать, выдвигает небольшой ящичек, открывает его и подает мне вполне безобидный дюралевый цилиндрик. – Вот он! Каждый день по одному витку выкручивал заглушку. И, вы знаете, только после того, как вынул эту штуку, убедился – снимать его было нельзя. Этот, на мое счастье, оказался просто неисправным… Устройство тогда разобрали в специальной лаборатории, изучили, определили научно-технические методы обращения с такими бомбами. С тех пор этот первый обезвреженный «неподдающийся» взрыватель занял свое место в стареньком ящичке из-под немецких боеприпасов, среди таких же невзрачных, но бывших когда-то страшными, экспонатов – личной коллекции профессора Ханукаева…
Несколько северо-восточнее деревни, за поселком Мясной Бор, был когда-то центр ожесточеннейших боев. С той самой поры и прилепилось это мрачное название – «Долина смерти». В войну минные заграждения ставили здесь и зимой и летом. Оттого они наслоились и перепутались так, что шагу невозможно было нигде шагнуть: того и гляди – налетишь.
Впервые за «долину» принялись в самом конце сороковых годов, а потом, год за годом, несколько лет подряд ранней весной приезжали сюда отряды разминирования, и целые дни за околицами, в лесах и болотах, гремели и гремели взрывы. …Один из таких отрядов расположился у деревни Спасская Полисть.
Метров двести мы прошли вдоль минного поля. Потом Виктор в нерешительности остановился.
– Вообще-то как представителя начальства вас не следовало бы посвящать в это «семейное» дело… Ну уж… Тут, если обходить, – километра три по сплошному болоту будет. Мы топаем напрямик. Гораздо ближе… Солдат, конечно, не пускаем, – опередил он возможные вопросы.
– Что же, раз апробировано, – улыбнулся я и шагнул на едва заметную тропку к изгороди. Следы «преступления» были налицо – от частых прикосновений ржавчина на «колючке» поистерлась, проволока разошлась и провисла, выдавая лаз. Виктор, демонстрируя подкупающую воспитанность, пропустил меня вперед и предупредительно поднял проволоку. Я перенес ногу через колючки, наступил и… сначала ничего не понял. Услышал только резкий хлопок. Увидел, как у Виктора болезненно искривился рот, а из-под сапога у меня выползла маленькая белесая струйка, дыма…
Я тотчас убрал ногу, и мы совершенно отчетливо разглядели дымящуюся противопехотную немецкую мину. След мой резко обозначился всего в двух-трех сантиметрах от протоптанной стежки. Знаменитая немецкая «прыгающая» мина, Springmine, мина «S», по свидетельству фронтовых саперов, была одной из самых паршивейших выдумок этого рода. Между двумя вставленными один в другой стальными цилиндрами помещался небольшой заряд черного пороха, а в верхней крышке – нажимной или натяжной взрыватель. Зацепил – стальное жало резко бьет по капсюлю, тоненький лучик поджигает порох, и внутренний цилиндр, набитый тремястами шариками, взрывчаткой и мощными детонаторами, стремительно вылетает на полтора метра вверх, лопаясь, как мощная многоваттная лампа. Трудно спастись от такой штуки…
– Ничего, вышибной заряд отсырел – его в этом болоте теперь никакими кострами не подожжешь. Дымный порох, он быстро сыреет. Как же вы тут ходили?
Только далеко за полем, когда мы уже слышали голоса работающих солдат, мой спутник остановился, протянул мне пачку тоненьких, как гвоздики, папирос, затянулся и, внимательно наблюдая за поднимающимися колечками дыма, устало проговорил: – А мы тут на прошлой неделе сержанта похоронили. На такой же вот заразе подорвался…
На этот раз надолго замолчал я. А трудовой день на участке уже в разгаре. Издали все это напоминает мирные полевые работы, а еще больше – какую-то детскую игру. …Участок разбит на индивидуальные ячейки. На каждой – по одному солдату. На голове – наушники, за спиной ранец, а в руках длинная палка искателя с большой, почти круглой рамкой на конце. И щуп. А за поясом – связка белых и красных флажков. Бредет солдат, словно лунатик, а подойдешь – видишь, как внимательно вслушивается он в писк сигнализатора. Даже пот выступил… Иногда звук меняется, густеет. Солдат останавливается и долго, будто танец какой танцует, топчется на месте. Потом несколько раз осторожно ткнет впереди себя щупом и идет дальше – осколок, а может, консервная банка попалась ему на пути… Вот так и ходят с утра до вечера – и в дождь, и в жару, и в холод. Проводником у них – совесть, главным контролером – тоже совесть солдатская.
Воронка как воронка… Только большая, заполненная водой и заросшая вокруг кустами так, что не подсунуться. Очень длинным щупом мы обнаруживаем на дне что-то солидное, круглое, гладкое. Я осторожно стучу – звук металлический, звонкий: или крупнокалиберный снаряд, или бомба. Еще и еще раз легонько вожу концом щупа вдоль скользкого тела. Чу, цепляет… Снова цепляет… И сразу же обрыв…
– Похоже, снаряд, товарищ капитан, – говорю я. – Калибр… около двухсот трех. Бетонобойный или фугасный. Скорее всего фугасный. Так его не достать – давайте «кошкой» попробуем… Оцепление можно выставить?
– А если взорвется? – спрашивает замполит и показывает провода над головами.
– Не взорвется. А взорвется, что вам волноваться: отвечать все равно мне, – парирую независимо.
Итак, нам сообщили, что взрывоопасные предметы обнаружены в ручье около шоссе Ленинград – Петрокрепость. Я приехал утренним автобусом и долго ходил по пустырям, изрытым воронками и траншеями, разыскивая место, где лежат эти, как называли в старину, «огнеприпасы». Нашлись они под шоссейным мостом. В ручье кто-то уже повозился. Говорили – приезжал военный. Он только испортил все дело: часть мин и гранат выудил из воды и оставил; теперь они лежали смерзшимися глыбами, как припаянные, ничем не отодрать. Я попробовал отковырнуть их перочинным ножом: из-под лезвия полетели только острые злые крошки, а «производительность труда» оказалась близкой к нулю. Так можно строгать до следующего лета или пока не превратишься в сосульку. Единственный способ в таком случае – отогревать промерзшую землю горячей водой. Но где она, горячая вода? Только у самого горизонта рисовались контуры Восьмой ГЭС. Даже если и возить оттуда воду – мне охотно шли навстречу во всем, – она по дороге остынет…
Что же делать? Хоть и мало еще я занимался разминированием, но уже многому научился.. И все-таки попросил в ближайшем домике… лом. Вот он, нехитрый универсальный инструмент. У самых ног смерзшиеся култышки мин и гранат. Под тоненьким льдом неунывающий, не поддающийся морозу пасторальный ручеек. Может быть, не стоит испытывать судьбу? Ведь и в случае удачи здорово влетит за недозволенные опыты… А люди? Что им до наших инструкций? Им надо, чтобы я убрал эту дрянь. Ради детей, ради любопытных длинноруких мальчишек, которых они и сейчас никак не могут прогнать отсюда. Если я ничего не сделаю, через пять минут после моего отъезда «разминированием» займутся они. Это так же точно, как и то, что инструкции категорически и с полным основанием запрещают применять лом.
Взрывать же тут тоже нельзя. От этого моста, а может, и от солидного куска дорогостоящего шоссе останутся только рожки да ножки. Из двух зол выбираю меньшее и осторожно выковыриваю один железный бугорок за другим. Кажется, чего проще – поддел ломиком, как рычагом, и дави на него потихонечку от себя. Поддел – и дави… Но твердая как камень земля не желает поддаваться. Лом не идет в нее. Легкими, совсем легкими ударами пытаюсь создать ему «точки опоры». Работаю, кажется, на совесть – мороз, а я весь мокрый. «Тюк-тюк» – вывернулась минка. В сторону ее. «Тюк-тюк» – пара гранат. Рядом. «Тюк-тюк, тюк-тюк»… Лом скользит и рикошетом отскакивает в сторону. Осторожно. «Стоп! – говорю себе, как любил повторять один мой хороший знакомый. – Так и прошибиться можно».
Перед концом работы, когда количество высвобожденных из ледяного плена боеприпасов перевалило за сотню, ошибся еще раз – пробил корпус ручной гранаты. Только под вечер я уничтожил всю свою старательскую добычу. И долго потом слышалось мне в весенней капели, в скрипе и стуке: «тюк-тюк, тюк-тюк, тюк-тюк»…
Фугас вскрыл нож бульдозера. Под вечер строители разравнивали грунт и случайно вывернули несколько черных, мокрых от времени шпал. Под ними тускло заблестели сотни капсюлей-детонаторов, и показались темные углы старых-престарых ящиков. Фугас на железной дороге – это ЧП. Потревоженный, вскрытый – вдвойне. Вздыбленные бульдозером шпалы могли обрушиться, стены минного колодца – обвалиться, детонаторы – посыпаться… Да мало ли что могло случиться. В Ленинград и Новгород (это самый стык областей) полетели срочные телеграммы.
... нам подогнали передвижную электростанцию, обеспечили отличную связь с диспетчером и дежурными по станции Бабино и Торфяное, организовали оповещение о приближающихся поездах. Наконец нас осталось четверо: капитан Юрий Смирнов, два его подчиненных – Владимир Рогов и Николай Ревякин и я. Яркий свет двух больших лампочек создавал резкие причудливые тени.
…Я работаю в яме. Смирнов, буквально переламываясь пополам, внимательно следит сверху за моими руками. Изредка он негромко предостерегает меня от неверного движения. Я должен видеть и чувствовать только свои руки, Юрий же не имеет права пропустить ничего. Со стороны виднее… Периодически он принимает от меня извлеченные детонаторы, шнуры, шашки взрывчатки и передает их солдатам. Те бесшумно, чтобы не мешать, относят их по специально проделанным дорожкам на ровную освещенную площадку.
Капитан спускается в яму, и мы вместе, сантиметр за сантиметром, принимаемся изучать «географию» минного колодца вдоль всего периметра сруба. Наконец найдены потерянные концы электрического ввода, но идут они куда-то в самую середину ящиков, куда нам пока не добраться.
– Оставим, – предлагает Смирнов, – давайте лучше полегонечку разберем ящики.
Мы подаем их наверх, как сосуды, наполненные ядовитой влагой, которую страшно расплескать. И вот маленькая металлическая коробочка. Взрывное устройство! Посмотреть на него собрались все, кто провел эту ночь на сто шестом километре пути от Ленинграда к Москве.
– В Знаменке, товарищ подполковник, тоже не дают, – вздохнул Посредников.
– Как это так – не дают?
– Да нет, семнадцать штук мы взяли, а больше вот… Весной один местный решил себе погреб устроить. Стал копать – ящики увидел. Говорит – не придал значения. Стенки из них соорудил, пол выложил, картошку засыпал… А прочитал про Курск – помните, в «Комсомольской правде» было? – ну и испугался… А сейчас опять не дает: за картошку боится. Пятнадцать снарядов и два целых выстрела взяли, а остальное все равно сейчас не достать: морозом сковало…
На следующий день в Знаменке побывала комиссия, в состав которой включили и меня. Сохранился черновик акта, который был тогда составлен. «Осмотром развалин бывшего дворца и опросом местных жителей, – писалось в нем, – установлено, что в период войны в поселке Знаменка (в границах нынешней птицефабрики) располагался крупный немецкий склад боеприпасов. В результате действия нашей авиации и партизан склад был частично разрушен и брошен немцами при поспешном отходе. …В настоящее время боеприпасы в хаотическом состоянии находятся под обрушившимся перекрытием здания, смерзшимся мусором и землей. На основании существующего Положения все боеприпасы склада, как подвергшиеся действиям взрыва и пожара, признаются особо опасными». Комиссия решила, что было бы безумием разрабатывать этот смерзшийся монолит из камня, земли и снарядов зимой. Дворец оградили забором из колючей проволоки, всюду вывесили предупредительные плакаты, выставили охрану. Мне поручили хорошенько подготовиться к предстоящей летом работе.
Мы кое-как втискиваемся в тесный отсек и беремся за шершавые, с наледью кромки плиты.
– Раз-два – взяли! – командует багровый от натуги Сурта. – Еще взяли! Ландырев, вы чего сюда всех людей собрали? Сказано, не сходиться!
– Давай на ту сторону, – гонит своих солдат, не поместившихся в отсеке, Ландырев и голосит в унисон со всем хором: – И-що взяли!
Через минуту-две плита, скрипуче раскачиваясь, повисает над нашими головами. Мы расходимся по сторонам, и двое солдат отправляют ее через пролом на другую сторону дворца. А на том месте, где она лежала, открывается новый слой спрессовавшейся земли, кирпичей, льда, бетона, снарядов, гильз и взрывателей.
– Ледок-то, братцы, пятнадцать лет лежит. Еще с той зимы, с сорок третьего…
– Дай-ка сюда, – небрежно командует Ландырев и, перехватив у солдата кругляшку, отшвыривает в сторону. Я ловлю ее на лету. – Борис Николаевич! – Ловок ты! Исследуй-ка для науки, – смеется Ландырев. – Ученые, они всегда так… Ну, видишь теперь, что это элемент гальванический? Видишь? Я вижу совсем другое…
Предмет, который я чудом перехватил на лету, оказался не безобидным гальваническим элементом, а «детонирующим устройством», мощным, как двухсотграммовая шашка обычного взрывчатого вещества, и чувствительным, как капсюль-детонатор.
По устройству большинство боеприпасов «проще пареной репы»: гильза с зарядом пороха, собственно снаряд (металлический стакан со взрывчаткой), взрыватель и так называемые, средства воспламенения (капсюльные втулки, вытяжные трубки, капсюли-воспламенители, «пистоны» – кому как нравится). Вот и все. Самый «мудрый» элемент – взрыватель – вряд ли состоит более, чем из пятидесяти деталей.
В момент выстрела на снаряд и, следовательно, на все его детали действуют силы от одной до трех тысяч атмосфер (килограмм на квадратный сантиметр). Значит, в этот момент снаряд, взрывчатка, взрыватель должны быть «бесчувственными». После же того, как снаряд вылетел из орудия – и даже несколько позже, чтобы случайно не поразить самих артиллеристов, – он должен быть готовым взорваться от малейшего касания, иногда даже от попадания в листок дерева. Вот почему пиротехники и саперы с такой «почтительностью» обращаются с так называемыми «стреляными», но неразорвавшимися снарядами. Много потов сошло с конструкторов, прежде чем они нашли способ преодолеть эти противоречия. В частности, немцы, для того чтобы обеспечить безопасность при перевозках снарядов, ремонте и так далее, стали на это время вынимать из них наиболее чувствительную деталь (эти самые «детонирующие устройства») и хранить их отдельно в толсты, обитых изнутри мягким войлоком ящиках. И избави бог зацепить чем-нибудь нежнейший капсюльный состав, едва прикрытый тонкой шелковой сеточкой: быть беде!
Взрыв в Знаменском складе, видимо, разметал ящики с детонирующими устройствами, и некоторые из них (мы нашли восемьсот штук!) оказались в земле. Теперь не только удара кирко-мотыгой, без которой нам никак не обойтись в этих заваленных спрессовавшимся камнем подвалах, но и вообще любого неверного шага было достаточно, чтобы случилось непоправимое.
На полянке перед дворцом уже не помещались извлеченные нами боеприпасы. Одних снарядов там набралось больше тысячи. Мы решили, что пора начинать подрывные работы. Взвод Стуканя поехал оборудовать подрывную площадку.
Работы по очистке от боеприпасов разрушенных подвалов Знаменского дворца приближались к завершению.
– Тут какая-то коробка пластмассовая… – позвал меня младший сержант Мельников. – Смотрите…
Через несколько минут все вместе мы разглядывали небольшой, но массивный пластмассовый ящичек, закрытый крышкой с плотно вкрученными в нее ржавыми шурупами. Один угол крышки треснул. Повернув это место к солнцу, Стукань попытался заглянуть внутрь. – О, так она с детонирующими устройствами! – Он чуточку оттянул крышку на себя. – Раз, два, три… Пять рядов, а по ширине – то ли семь, то ли восемь…
– Сорок штук… – с трудом разобрал Мельников еле заметные на темной пластмассе буквы.
– Тащи отвертку, – приказал Ландырев своему заместителю. Юричев бросился к автомобилю.
– Подождите, – насупился комбат, – вечно торопятся. Пусть вон пиротехник еще посмотрит. Я и так уже медленно и осторожно ощупывал коробку. Внимание мое привлек один из шурупов, ввинченных в угол с трещиной. Он вышел из своего гнезда, по сколу нырнул в коробку и, прорвав войлочные прокладки, улез куда-то в глубину.
– Дай-ка я еще взгляну, – попросил Толя Стукань. – Слушай, а ты знаешь, он в капсюле, зараза… Мы оба распластались для удобства на земле.
– Видишь, вон там белеет краешек? Видишь? Теперь смотри выше… Что это такое?
– Прокладка под капсюлем-детонатором…
– Верно. А конец шурупа куда делся?
– Ну, что там у вас? – уже нетерпеливо спросил Владимир Парфенович.
– Там, товарищ майор, образовался собственный взрывной механизм. И без предохранительных устройств, – почему-то весело доложил Стукань. – Верно я говорю?
– Верно. Понимаете, Владимир Парфенович, шуруп вошел прямо в гнездо капсюля-детонатора…
– Глубоко?
– А кто его знает? Разве измеришь… Может, он миллиметра три до капсюля не достает, а может, и три микрона. Не разглядеть. И крышку снимать нельзя: надавишь отверткой…
– Ну и что будем делать?
– Где-то здесь надо рвать…
– Мм… Да… Давайте отнесем на берег залива, – решил майор.
– Эх, ты, время уже выходит, – спохватился он, – сейчас жители пойдут. Борис Николаевич, позвони быстро на оцепление – скажи, чтобы пока в зону никого не пускали. Кто понесет?
Взрыв был мощным. Огромный, тонны в полторы весом, стальной колпак от бывшей немецкой береговой установки, привернутый к железобетонной плите шестнадцатью толстыми болтами, срезало, будто ножом, и, словно перышко, отбросило далеко в сторону.
Вот так и закончилась наша работа в Петродворце…
12 мая 1961 года. Станция Красное Село. Сегодня здесь ремонтировали мост через железную дорогу и под его опорами нашли фугас. Нас дезинформировали, сообщив, что обнаружен-де всего-навсего артиллерийский снаряд. Поэтому и выехали мы туда только вдвоем с Валентином Николаевым, нашим шофером. А когда ошибка выяснилась, было уже поздно вызывать подмогу: глубокий, никак не укрепленный шурф, на дне которого лежали противотранспортные мины, вот-вот мог обрушиться. Две мины мы вытащили сравнительно легко. Подивились их великолепной сохранности, с любопытством перевели немецкую надпись: «Установлено 2 января 1943 года». Но дальше дело не пошло – раскапывать вдвоем огромную трехметровую яму оказалось немыслимым занятием. А кругом – дома, какой-то заводишко, поезда снуют, как трамваи…
Прямо перед крыльцом раздражающе тарахтит маленький экскаватор. На его «троне» с удобством расселся какой-то чумазый «принц». Он маячит у меня перед глазами и никак не дает сосредоточиться. «Принц» то замахнется огромным зубастым ковшом, то пошлет его вниз с нагоном и, ловко притормозив у самой земли, вонзит блестящие зубья тютелька в тютельку рядом с трассировочной линией. Артист!
– Стой! – заорал я неожиданно для себя и почувствовал, как охотничий озноб прошел между лопатками.
В яме одинокий Николаев с трудом боролся с обвалом. Несмотря на сильный и холодный ветер, он уже снял мундир и, весь мокрый, поминутно сплевывая песок, сражался, как гладиатор.
– Вот видите, – заискивающе сказал я нашему спутнику, – ряды мин идут на глубине больше трех метров. По этому месту прошли тысячи машин и потяжелее вашей «Беларуси». Да она, собственно, и не будет стоять на минах. Надо только снять, ну, метра… полтора грунта. Особенно дорожное покрытие: его же лопатой не угрызешь! Вот и все… Не отвечая, начальник долго смотрел на яму, железную дорогу и дома вокруг. Потом позвал: – Косарев, идите сюда… Вы согласны на такую работу?
Парнишка как завороженный смотрел на вынутые и еще находившиеся в земле мины, и я вдруг почувствовал, что ему мучительно хочется отказаться.
Доставать с ленинградских крыш и чердаков невзорвавшиеся снаряды в общем не такое уж для меня новое дело. Чаще всего ими оказывались небольшие зенитные или авиационные гранатки или бронебойные снарядики. Особенных затруднений эта операция не вызывала, и я уже прикидывал, как побыстрее вызвать сюда машину, чтобы еще засветло вывезти снаряд за город и там уничтожить.
Восьмидесятиметровая, даже с лишним, высота «Спаса на крови» тоже кажется не очень значительной. Но стоит вылезти на первую же крышу, как сам себе покажешься муравьем. Я лезу за моими сразу ставшими очень серьезными и предельно внимательными проводниками – Владимиром Майоровым и Вячеславом Коробковым – и с каждым шагом (какой тут шаг – сплошное подтягивание!) чувствую, как свинцовой усталостью наливаются с непривычки ноги. Поднимаемся мы по каким-то желобам, остаткам лестниц и скоб, по прогибающимся дощечкам, положенным верхолазами под мокрые ржавые ограждения. Недавно выпал первый снежок и покрыл крышу предательски скользким слоем. Высокая узкая лестничка, ведущая на предпоследнюю горизонтальную площадку, поставлена не как все «порядочные» лестницы – с наклоном или хотя бы вертикально вверх, – а под некоторым отрицательным углом. Так и тянет сорваться спиной вниз… Наконец мы добираемся почти до самого подножья главного креста церкви, делаем несколько ползков по изумительно красивому ярко-голубому куполу, задерживаемся на секундочку перед проломом, и Майоров спускается в дегтярно-черную дыру. – Прыгайте! Я прыгаю. В куполе нас обдает застарелым теплом и острым запахом первозданной пыли. Ничегошеньки не видно. По инерции делаю шаг. Меня сразу же грубо хватают за полу кителя и прижимают к какой-то стене.
– Осторожно! Тут провал. Пролетишь восемьдесят метров и попадешь как раз к отпеванию, прямо перед алтарем.
Слева засвечивается карманный фонарик, и я вижу вполне уютную сферу грубоватой избяной побелки, маленький карнизик, много голубиного помета, фантастически странные следы на вековой пыли и, наконец, цель нашего акробатического путешествия – действительно огромный снаряд. Беглого взгляда достаточно, чтобы присвистнуть: в купол даже забраться не так-то просто, не то что вытащить его отсюда! И все это в каких-то двух-трех сотнях метров от Невского проспекта… Будет работка…
Двухсотсорокамиллиметровый, сташестидесятикилограммовый фугасный снаряд пробил неширокое отверстие в массивном центральном куполе, влетел внутрь, ударился о круглую толстую стену – купол только снизу кажется изящным и хрупким, – срикошетил, снова ударился, прочертил таким образом полукруг и затих, зажатый карнизом. На исходе сил он еще умудрился сделать брешь в очень тонком полу купола, в так называемом шатре. Брешь, как прорубь, манила в бездонную глубину…
Почти сразу же стало ясно и то, почему не было взрыва: снаряд все время скользил вдоль стен боком, и рассчитанные на прямой удар механизмы взрывателей не подействовали.
Нужно привлечь верхолазов. Там, наверху, чуть выше снаряда, есть маленькая площадка, а на ней – остовы разобранных и брошенных строителями трех допотопных лебедок. Если их хоть чуточку подремонтировать, они нам могут очень и очень пригодиться. Но опять-таки нужен опыт верхолазов, нужно их умение работать в любых условиях, а ребята здесь на все руки мастера.
Несколько часов они мучаются вокруг ржавых, искалеченных лебедок. В купол с трудом подаются трос, шестерни, смазка, разнокалиберные гайки, ключи, зубила, прочные капроновые и не менее прочные, из морской травы, веревки. Договариваемся с властями района и города о мерах безопасности на время извлечения снаряда.
Балансируя над провалом, мы не без труда приподняли снаряд и перевязали его узлом, прозванным у такелажников «удавкой». Веревки прицепили к металлическому тросу. Потом верхолазы полезли еще выше, к самому кресту, где стояли лебедки, а я остался около снаряда, чтобы направить его точно по центру пролома вниз, в церковь. …Огромная чушка хищно замерла над дырой, недовольно поводя почерневшим от времени носом. Я нацелил кинокамеру – очень уж хотелось запечатлеть этот момент на пленку. – Майна! Поехали! Снаряд нехотя раскрутился на привязи и, покачиваясь, пополз вниз. Со стен на него косились закопченные лики святых, вспугнутые голуби провожали почетным эскортом, из-под моих ног вслед сыпалась кирпичная пыль…
Гоголешвили несколько раз степенно затягивается, потом вдруг корчится весь, распахивает дверцу, плюется неистово и с проклятиями выбрасывает сигарету.
– Ты чего, Боря?
– Ай, товарищ старший лейтенант, попала эта противная штука в рот! За что ни возьмись теперь – все горько. Ай, проклятый ВВ! Вот проклятый! Пикринка…
Водитель помогал таскать раскисающие ящики и нечаянно перепачкался в пикриновой кислоте. Ну, теперь ему хватит на неделю плеваться – эту гадость ничем не отмоешь: ни бензином, ни мылом. Хоть в перчатках обедай. …Японцы называли ее шимозой, французы окрестили мелинитом, в Англии она звалась лиддитом, по названию полигона, где ее испытывали. В России, разумеется, говорили на французский манер – «мэлинит». История ее такова.
В 1783 году ее открыл какой-то англичанин. Долго-долго после этого никто не мог определить ее состава, но одно любопытное свойство заметили сразу все – она необыкновенно ярко окрашивала шелковые ткани в интенсивно желтый цвет. Великолепная и сравнительно дешевая краска поступила в текстильную промышленность, и все модницы Парижа и Лондона стали щеголять в «пикриновых» платьях. И вдруг в 1887 году летит на воздух одна из крупных английских красильных фабрик. Тщательное расследование устанавливает прямую виновность пикриновой кислоты. И столетняя история мирной краски круто поворачивает в сторону войны. В том же году английское военное ведомство испытывает ее на полигоне и присваивает официальное военное название – «лиддит».
Только за один год в Англии произошло восемь крупных взрывов с большими жертвами. Несколько – во Франции. 28 ноября 1891 года в России при работах с пикриновой кислотой погибли замечательный русский ученый, штабс-капитан артиллерии Семен Васильевич Панпушко и три его помощника.
– Так где же ваш снаряд?
– Вон, – показали нам на сиротливо стоящий у самого края котлована экскаватор с нелепо задранной стрелой. – В ковше…
– Да… – сочувственно протянул Гоголешвили, – ну и увозитесь вы, товарищ старший лейтенант, в этой грязи… Я с сожалением посмотрел на свои только что сшитые брюки и пошел к котловану. Ковш, почувствовав дополнительную тяжесть, норовисто качнулся из стороны в сторону и сварливо заскрипел. Стараясь не потерять равновесия и не угодить в жижу, я стал медленно разворачивать снаряд головной частью к себе. Оказалось, что у этого «кабанчика» давным-давно нет клыков. Ударившись пятнадцать лет назад о негостеприимную ленинградскую землю, снаряд потерял свою главную чувствительную деталь – взрыватель. «Горит»! – весело покосился я на стоящих далеко внизу хозяев. – Паникеры несчастные…» Достал нож и стал потихонечку очищать «голову» снаряда от налипшей на нее грязи. Надо было убедиться, что там не осталось кусочков детонирующего устройства. И вдруг брызнули искры.
– Прыгай! – услыхал я истошный крик снизу. А куда прыгать? Вперед? Там трехметровое озеро нечистот. Слева и справа – тоже. Назад? На стрелу, тросы, блоки и крюки? Костей не соберешь. А он лежит как ни в чем не бывало и пышет колючими, блестящими искрами… Я нагнулся и, уже не заботясь о чистоте брюк, начал лихорадочно забрасывать его грязью. Уже потом, сидя в блаженной расслабленности на дне медленно раскачивающеюся ковша, я вяло восстанавливал ход всего случившегося. Внутрь многих немецких снарядов вкладывалась специальная фосфорная шашка. Пятнадцать лет назад при ударе снаряда о землю она обнажилась, но не подействовала, поскольку снаряд зарылся глубоко в землю, куда не попадает кислород. В ковше эта стальная сигара, естественно, задымила, но перепуганный экскаваторщик так ее тряхнул, что она снова покрылась грязью. А я еще раз потревожил ее покой и чуть-чуть за это не поплатился. …Хорошо замазанный снаряд мы положили в ящик и засыпали толстым слоем плотного мокрого песка.