Навигация:
490-й отдельный радиодивизион ОСНАЗ Средне-Азиатского военного округа
Использование трофейных УКВ-радиостанций
Радиоразведка
Использование трофейной танковой радиостанции
Институт «Нордхаузен»
Вывод бригады особого назначения из Германии на полигон Капустин Яр
Пуски Р-1 собранных из деталей немецкого производства
Радиолокационный факультет Военной академии связи имени С. М. Будённого
Разработки НИИ-108 к середине 50-х годов, выполнение НИР «Север» и «Север-1»
«Резеда» — первая советская авиационная станция создания помех работе РЛС наведения ЗРК типа «Хок» и «Найк-Геркулес»
Постановка помех каналам управления крылатых ракет
Малогабаритная станция имитационных активных помех System IX уцелевшая при падении U-2, сбитого 1 мая 1960 года
«Сирень» — семейство станций радиоэлектронного подавления индивидуальной защиты самолётов
Гипотеза о том, что из здания посольства США на Садовом кольце можно перехватывать сигналы РЛС ПВО Москвы
Петр Уфимцев — сотрудник ЦНИИ-108
Изучение плазмы в ЦНИИ-108
Эксперимены по преодолению ПРО Safeguard: «Кактус» — радиопоглощающее покрытие для ГЧ МБР, «Верба» — ложная цель надувного типа
Система «Куст-12» для КА 11Ф61 «Зенит-2» — проверка возможности ведения радионаблюдения за работой мощных наземных РЛС
Изучение комплекса радиотехнической разведки корабля «Пуэбло»
Результаты изучения аппаратуры «Пуэбло»
Поиск средств противодействия ЗРК «Хок»
Изучение применения помех в арабо-израильском конфликте
Противоборство израильской авиации и РЛС ЗРК С-75
Проверка гипотезы о сборе разведданных о полётах советских самолетов с помощью РЛС ПВО Пакистана
Разгром сирийской группировки ПВО в долине Бекаа
Использование станции «Октава» для изучения параметров сигналов излучаемых аппаратурой Е-2С «Хокай»
Применение станции «Октава-М» для изучения сигналов бортовой аппаратуры системы AWACS, размещенной на самолёте Е-ЗА
Комплекс 1Л241 «Пелена-1» радиоэлектронного подавления РЛС AN/APY-1 системы AWACS
НИР по теме «Целина»
Километрах в тридцати от Ашхабада располагалось живописное ущелье Фирюза. Место было красивое, но совершенно негодное для пеленгации. Долину окружали горы. И тем не менее их пункт доставили сюда и разместили в местном доме отдыха. Вскоре стали прибывать командиры и бойцы из других радиопунктов дивизиона. Так они впервые встретились со своими сослуживцами, кого знали по радиоэфиру, но никогда не виделись прежде. Теперь им предстояло служить в 490-м дивизионе радиоразведки. Первые дни совместного пребывания были суетными, беспокойными. Да и как иначе. Формировалась новая воинская часть. И создавалась она не для учений, для боя, для фронта. Сначала укомплектовали дивизионный узел связи. Впрочем, узел связи — это громко сказано. Состоял он из радиостанции РСБ с расчетом специалистов да группы телефонистов. Исполняющим обязанности начальника узла связи назначили младшего сержанта Мажорова. Теперь уж точно им предстояла дорога на фронт. Но опять военная судьба-злодейка увела их в обратную сторону.
Казалось бы, дальше некуда, впереди только граница Советского Союза, а там Иран. Вот в Иран их и послали. Объяснили, что фашисты активизировали свою разведывательную деятельность в этой стране, и 490-му дивизиону предстояло участвовать в нейтрализации фашистской агентуры.
9 октября 1941 года, миновав город Ковров, 490-й дивизион радиоразведки, выгрузился у эстакады и занял место какого-то кавалерийского подразделения, недавно убывшего на фронт.
По бортам машины радиоразведчики разместили каркас из брусьев, на них укрепили палатку для рации. Чтобы спускать и поднимать бензоагрегат, смастерили сходни. Работать стало удобнее, а главное, значительно быстрее. Свернули антенну, вкатили движок наверх и, по коням, как говорят, кавалеристы. Между тем обстановка на фронте ухудшалась. Немцы все ближе подходили к Москве. Начались постоянные налеты немецкой авиации на город. Днем, над головами радиоразведчиков гудели фашистские самолеты. Несколько раз бомбили железнодорожный узел города Коврова.
Со сбитого «мессершмитта» удалось снять радиостанцию. И выяснилось, что она работала именно в ультракоротковолновом диапазоне. А у нас в радиоразведке на тот период ни приемников, ни пеленгаторов УКВ. Отсюда и наша «глухота». Надо сказать, что Мажоров с удовольствием изучил приемопередатчик со сбитого фашистского самолета. Тем более что он на удивление хорошо сохранился. Тут многое было устроено по другому, чем в советских и даже американских радиостанциях. Например, радиолампы. Юрий никогда таких не видел. Небольшие стеклянные баллончики, прикрепленные к цоколю, который представляет плоский диск, и из него торчат штырьки-выходы. Сама рация помещена в литой, достаточно прочный футляр.
Когда зенитчики сбили самолет-разведчик «Фокке-Вульф-190», на нем обнаружили УКВ-рацию. Решили бить фашистов их же оружием. Как только появился очередной самолет-разведчик, включили подготовленную заранее УКВ-радиостанцию. За эфиром следил переводчик дивизиона, прекрасно владевший немецким языком, старший лейтенант Доброскок. Он сообщил, что с самолета-разведчика передают данные о расположении наших войск. Так было принято решение о постоянной работе на УКВ. На заброшенную церковь, которая находилась невдалеке от расположения дивизиона, затащили приемник. Туда забрался Доброскок. Электропитание передавали по проводам с земли.
Переводчик начал регулярное прослушивание переговоров пилота самолета «Фокке-Вульф-190» со своей базой. В ходе работы Доброскоку удалось вскрыть принципы кодирования квадратов. Теперь радиоразведчики стали получать сведения, что называется, из первых рук. Немецкий пилот-наблюдатель передавал данные о скоплении советских войск на свою базу, и их одновременно получали радиоразведчики 490-го дивизиона. Все эти сведения немедленно сообщались в штаб Западного фронта.
Радиоразведчики на приемниках вели круглосуточное наблюдение за работой немецких радиосетей. Как только в эфире появлялась фашистская радиостанция, радист докладывал сведения о ее частоте, позывной и время начала работы. Этот доклад поступал на узел связи и одновременно на пеленгаторы. В свою очередь, пеленгаторщик должен был найти немецкую станцию и выдать ее пеленг. Однако противник у наших радиоразведчиков работал высокопрофессионально. И главная проблема состояла в том, чтобы задержка с момента обнаружения до поступления целеуказания была минимальной. А лучше, если бы ее вовсе не существовало. Минимизация этой задержки — головная боль всего дивизиона, и в том числе младшего сержанта Юрия Мажорова, как исполняющего обязанности начальника узла связи.
Первым важным шагом в решении этой задачи было оснащение дивизиона переговорным устройством. Теперь каждый радист имел микрофон и маленький громкоговоритель. Все подключено к пульту начальника смены. При нажатии тангенты микрофона включались головные телефоны и громкоговорители на радиостанции и на пеленгаторах. Мажоров старался натренировать своих радистов так, чтобы устное сообщение они сразу прокручивали в уме, кодировали и без задержки передавали. Попробовали работать только в микрофонном режиме, без ключа. Для этого радист-разведчик должен был выдавать кодированную команду в эфир. Не получилось.
Радисты, к сожалению, не успевали кодировать и нередко «шпарили» напрямую, в открытом режиме. К тому же и мощность передатчиков не обеспечивала необходимой слышимости микрофонов. Поэтому упор был сделан на подбор способных радистов, хорошо работающих на ключе и обладающих умением быстрого кодирования. Таких удалось подобрать как на узле связи, гак и на радиопунктах. Затраченные усилия не пропали даром. Время прохождения команды сумели сократить до минимума и довести до 15 — 20 секунд. Весьма неплохой результат!
Каждый день утром и вечером с пунктов поступали радиограммы, в которых сообщались пеленги и позывные немецких радиостанций, за которыми велось наблюдение. Количество радиограмм было немалым. На основании этих данных оперативный отдел дивизиона определял координаты радиостанций, а по позывным — их принадлежность к дивизиям, корпусам и армиям. Далее информация шла в разведцентр.
К весне 1942 года авторитет радиоразведки значительно возрос. Ценность добываемых сведений радиодивизионами заинтересовала руководство Генерального штаба. Служба реформировалась, укреплялась. Был развернут 1-й отдельный радиополк «ОСНАЗ». 490-й дивизион, в котором служил сержант Мажоров, был переименован в 3-й отдельный радиодивизион этого полка.
В овраге, рядом с дорогой, лейтенант разглядел подбитый немецкий танк. Стоял он тут давно, и никто не обращал на него внимания. Мажоров приказал водителю взять автомат и выйти из машины. В овраге еще лежал снег, но они подобрались к танку. Гусениц на машине не было, крышка люка открыта. Юрий забрался на броню, заглянул внутрь. В полутьме он явственно разглядел шкалу какого-то радиоприбора. С шофером они возвратились к автомашине, взяли гаечные ключи, плоскогубцы, отвертку, фонарик. Лейтенант залез в танк, осветил все внутри, огляделся. Похоже, танк был не заминирован. Действительно, в боевой машине находился радиопередатчик. Пришлось его демонтировать и вытащить наверх. У него оказалась разбитой писала, повреждены ручки настройки и слегка помят металлический корпус. Однако известно, что передатчик должен иметь электропитание. Отыскался и этот блок, установленный у основания башни. На его крышке немцы изобразили красную зигзагообразную стрелу. Это означало предупреждение: «Высокое напряжение». С большим трудом удалось снять этот блок. Накидные гайки, удерживающие его, сильно окислились и долго не желали откручиваться.
Все добытое «богатство» погрузили в автомобиль и доставили в расположение дивизиона. Теперь было чем заняться в свободное от службы время — исследовать немецкий танковый передатчик. Вскоре удалось вырвать у боевой работы часок, и Мажоров принялся за изучение передатчика. Н-да… изделие вражеское, фашистское, но любо-дорого на него посмотреть. Передатчик был выполнен на очень высоком технологическом уровне — каркас литой, из легкого сплава, скорее всего, из силумина, контуры — на керамических пластинах с серебряными проводниками. Встроенный кварцевый калибратор для установки шкалы частот. Конденсаторы переменной емкости на шариковых подшипниках, безлюфтовых шестернях. Все цепи высокой частоты крепятся на специальных керамических держателях. Каждый узел конструктивно завершен и легко снимается, если нужен ремонт или замена! Вот оно техническое совершенство. Ничего подобного Мажоров прежде не видел.
Сняв крышку с блока питания, он увидел умформер-преобразователь, наподобие того, что был в станции РСБ и своим ревом напугал гостя — английского офицера. Однако немецкий умформер работал на удивление тихо. Мажоров восстановил все соединения, провел самодельные кабели и попробовал включить передатчик. Тот заработал. Вместо разбитой передней панели он смастерил бумажную шкалу, отградуировал ее. Диапазон передатчика оказался 100 — 250 метров. Это как раз то, что нужно для связи в пределах фронта. Передатчик работал дуплексом, обладал прекрасной тональностью и был весьма стабилен. Вскоре Мажоров опробовал его для связи с радиопунктами дивизиона и получил отличные результаты. Казалось бы, утолил свое любопытство, нашел передатчик, изучил его, освоил, куда дальше. Но останавливаться на достигнутом не хотелось. Телеграфный ключ, который тоже был снят с немецкого танка, не походил на наш. Но лейтенант быстро к нему привык и стал работать «под немцев», осваивая их стиль. Дело в том, что фашистские радисты позывной корреспондента, свой позывной и знак раздела передавали так же, как и наши. Коды тоже похожи. Ведь они в основном из международной кодировки. Но вот знак окончания связи у них звучал иначе. Ну что ж, освоили и это немецкое «ти-ти-ти-та, ти-та».
Словом «косить под немцев», выражаясь современным сленгом, для лейтенанта Мажорова не составляло труда. Но и тут он не притормозил, пошел дальше. Его посетила шальная мысль, а не обмануть ли фашистов? Заставить их войти в фиктивную связь, попросить «настройки», и без труда запеленговать их радиостанцию. Ведь когда поступает просьба провести настройку, обычно радист включает передатчик и передает свой позывной либо просто нажимает на ключ. Так вот однажды, когда в работе был перерыв, а какой-то немецкий радист безуспешно взывал к своему корреспонденту, Мажоров решился. Настроил передатчик на его волну, дождался, когда тот перейдет на прием, и отстучал позывные. Ответ последовал туг же. Фашист запрашивал, почему долго не выходил на связь. Лейтенант сослался на помехи и попросил дать «настройку». Что, собственно, и было исполнено. Немец попался на «мажоровский крючок».
«Но только ли немец? — вдруг осенило Юрия, и он почувствовал, как холодная струйка пота скатилась у него по спине. — А если эту связь запеленгуют наши. «Немец» окажется у нас за линией фронта. И этот «немец» — он, лейтенант радиоразведки Красной Армии». Было от чего вспотеть. «Эксперимент» мог дорого обойтись ему. Пришлось обо всем доложить командиру дивизиона. Тот сначала не поверил лейтенанту. Пришлось пригласить майора к рации и продемонстрировать «мажоровский крючок». Воропаев крайне удивился и приказал больше не экспериментировать. Сказал, что сначала доложит руководству бригады.
Прошло немало времени, и уже после Курской битвы, когда в дивизион прибыл комбриг полковник Иван Миронов, лейтенанта Мажорова пригласили на беседу. Комбриг и комдив попросили рассказать об умении «подражать» немецким радистам. Рассказал. Командиры подумали, помолчали, потом Миронов спросил:
— Ты много раз так делал?
— Да нет, только когда демонстрировал командиру дивизиона.
Полковник пристально посмотрел в глаза лейтенанту.
— Знаешь, Мажоров, ты это здорово придумал, но давай не будем больше так делать. Ясно?
Чего ж тут неясного. Юрий отрапортовал, и его отпустили с миром. Больше никто и никогда не напоминал ему об этом разговоре. Но судя по всему, «эксперименты» Мажорова встревожили командование.
Юрия вызвали в штаб Группы советских оккупационных войск в Германии, и вручили предписание. Ему предстояло убыть для дальнейшего прохождения службы в Тюрингию, в город Блайхероде. Это невдалеке от границы нашей зоны оккупации, западнее Лейпцига.
Институт «Нордхаузен» возглавил член военного совета гвардейских минометных частей и одновременно заведующий отделом ЦК генерал Гайдуков.
Начался следующий этап истории ракетной техники, который по праву можно назвать советско-американским». И этот этап был отмечен как созданием ракетного института «Нордхаузен», так и развертыванием специального войскового соединения — бригады особого назначения.
По штатному расписанию бригада состояла из дивизионов. Их названия звучали очень непривычно. Например, дивизион наземной подготовки ракет, обслуживания и пуска, или дивизион крылатых ракет. Был также в соединении и специальный поезд-лаборатория. Получил свою первую должность и старший лейтенант Мажоров. Она называлась техник наземных испытаний. Потом его назначили инженером-расчетчиком пульта вертикальных испытаний ракеты, а позже — начальником электрогруппы или группы № 5. Такие переназначения были вполне объяснимы.
Формирование подобного соединения дело новое и не сразу все утряслось, устоялось. Первое, что приказали делать группе офицеров бригады, в которую вошел и Мажоров, найти, раскопать документацию, которая осталась от немцев. Группа обосновалась в Блайхероде и стала разыскивать, изучать, систематизировать документы. Естественно, все бумаги, чертежи были на немецком языке.
В бригаде наконец приступили к тренировкам на материальной части. Ракету погрузили на платформу, которую немцы называли «Mailer Wagen». Это была специальная платформа на пневматических колесах, длиной около двадцати метров. Семнадцатиметровая ракета умещалась на ней полностью. Подъемником она поднималась в вертикальное положение и опускалась на стартовый стол, который был не чем иным, как стальной плитой с отверстием в центре. Поддерживался этот стол четырьмя домкратами, которые выравнивали ракету и ставили ее вертикально. С помощью мачты к ней протягивались два многожильных кабеля с отсоединяющимися штекерами-разъемами. После старта ракеты штекеры отстреливались от нее автоматически. Для проверки ракеты перед пуском имелась соответствующая аппаратура, размещенная в нескольких шкафах. В специальном бронетранспортере были смонтированы пульты проверки и управления пуском. Для питания аппаратуры, а так же самой ракеты на стартовом столе применялся электроагрегат, работавший на бензине.
Вскоре стало ясно, что аппаратуру необходимо разместить компактно, либо на какой-нибудь платформе, либо еще лучше — на машине. Для этой цели выделили автомобиль «студебеккер», а задачу по расчету и размещению аппаратуры в кузове и кабине машины, предстояло решить Мажорову.
Десять дней шел эшелон бригады особого назначения из Германии в Советский Союз. Наконец через Саратов, Верхний Баскунчак прибыли на станцию Капустин Яр. Родина принимала своих офицеров и солдат не ласково: голая выгоревшая степь, пыль, духота неимоверная. Штабеля досок, выгруженные у насыпи железнодорожного полотна, разобранные немецкие бараки, техника — трактора, машины.
Жить, конечно, негде. Вдоль дороги деревянные домики, обмазанные глиной, летние кухни. Однако все они уже заняты теми, кто прибыл раньше ракетчиков. Это и есть Первый Государственный центральный полигон. Начали ставить палатки, возводить штабные домики. Однако все понимали, впереди зима. А на морозе, в палатках не сладко. Километрах в тридцати от Капустина Яра большое село Владимировка. Хочешь не хочешь, надо ехать, искать угол для жилья. Юрий нашел дом, где согласились сдать комнату. Правда, хозяева, муж с женой, люди неприятные, но тут уж выбирать не приходится.
К северу от железной дороги, в десятке километров, возводился испытательный стенд для реактивных двигателей. На краю большого обрыва монтировались металлические конструкции, из железобетона сооружался колодец для отвода газов, подземные бункеры для установки аппаратуры. Еще дальше в степи строилась стартовая позиция — бетонная площадка, к которой была проложена дорога. Там же находилось и рабочее место Мажорова — электромашина в капонире и бронеколпак. Все это располагалось метрах в сорока от пускового стола. Каждое утро офицеры забирались в кузов дежурного «студебеккера», и их везли на рабочее место.
Несмотря на все трудности и бытовые неудобства, работа по подготовке к первому запуску ракеты шла энергично. Уже в сентябре 1947 года на стартовой позиции появилась настоящая Фау-2. Ракету ставили вертикально на пусковой стол, присоединяли штекеры и начинали проверку цепей и установку приборов. Приборный отсек Мажорова находился в верхней части ракеты, примерно на высоте шестого этажа многоквартирного дома. Чтобы добраться до него, приходилось карабкаться по выдвижной шаткой пожарной лестнице до верхней точки ракеты. По этой лестнице поднимали монтажный мостик. Он крепился к большому роликовому подшипнику, который надевался на головную часть ракеты. К этому подшипнику на железных прутьях подвешивалась поворотная часть мостика. Собрав все приспособления, Юрий забирался туда, пристегивал карабин для страховки и оставался работать на верхотуре. Пожарная машина уезжала. В степи все время ветрено, ракету качает, и вместе с ней качался Мажоров. Полбеды, если бы это был детский аттракцион, но там всякий раз предстояло выполнить большой объем работ — снять крышку отсека, поднять наверх источники питания (аккумуляторы и батареи), установить их, проверить функционирование. Иногда приходилось открывать и другие отсеки, где стояли гироскопы и сервоусилители. После проведения работ Мажоров разбирал мостик и спускал его вниз. При этом действовать следовало максимально осторожно, чтобы не повредить взрыватель головной части. Он ввинчивался в боевую головку и выступал из нее почти на сорок сантиметров.
Надо было думать и о собственной безопасности. В ходе работ на стартовой позиции случилась трагедия. Капитан Киселев на этой же самой высоте, в верхней части ракеты, проверял надежность навесной люльки, изготовленной конструкторами. Он подпрыгнул на ней. Крепление не выдержало, и боевой офицер, прошедший всю войну, упал с высоты двенадцати метров вниз на бетон стартовой площадки. Он скончался в госпитале в тот же день. О том происшествии, о погибшем товарище Юрий помнил всегда и старался застраховаться от разного рода случайностей.
Выполнив свои обязанности, Мажоров уступал очередь другим. К работе приступали заправщики. Они заправляли ракету спиртом и жидким кислородом. Большинству офицеров не приходилось прежде видеть жидкий кислород, особенно в таких больших количествах. Поначалу, ради шутки, они забавлялись с ним. Наливали в ведро голубоватую жидкость, она начинала бурно кипеть, выделяя холодный конденсат. Если бросить в это ведро окурок, он начинает гореть ослепительно белым светом, а резиновый мячик после соприкосновения с жидким кислородом разлетается на мелкие кусочки, словно стеклянный.
После заправки — следующий этап — отработка автоматики с пультов управления. Тут главным был друг Мажорова, Николай Смирницкий. Он проверял цепь за цепью. Что греха таить, случались и серьезные сбои, возникали различные технические сложности. Когда впервые стали проводить такие тренировки, то никак не получалось отработать полный цикл. Бортовая схема ракеты была построена так, что при последовательной проверке всех узлов и агрегатов эти самые узлы должны соответствовать норме. При их неисправности происходит размыкание цепи, и все надо начинать сначала. Такая неприятная ситуация повторялась многократно. Казалось бы, в который раз проверяли отдельно каждый узел. Они были исправны. Но как только объединяли их в единую цепь, тут же происходила остановка. Большинство офицеров группы имели инженерное образование, достаточный опыт работы, но вот причину найти не могли. Мажоров со своим незавершенным техникумом, конечно, тягаться с ними не мог. Да это и не входило в его обязанности. Но душа болела за общее дело, потому и он решил подключиться к поиску неисправностей. Внимательно разобрался в общей электросхеме комплекса ракеты и заметил: при установке переключателя пульта в положение «предварительная ступень», включаются одновременно два реле. Но одно из них почему-то замыкает цепь контроля, а другое, наоборот, разрывает ее. Выходит, схемотехники что-то недоглядели.
Мажоров отправился к машине, где размещалась аппаратура. Вскрыл шкаф, в котором стояли реле. Они и вправду были одинаковые, но на одном из них надета медная трубочка. Стало ясно, что «медяшка» должна была сыграть роль тормоза, чтобы включение и выключение не происходило одновременно. Но она почему-то не «тормозила». А вот почему, это уже дело инженеров. О своих догадках Юрий рассказал Смирницкому. Хлопнув себя по лбу, Николай с уважением посмотрел на Мажорова: «Ты совершенно прав, Юра! Ай да молодец!» Похвала, безусловно, была приятна. Этот случай поднял его авторитет в глазах инженеров группы.
... началась подготовка ко второму пуску. Все проходило в обычном режиме. Назначен день старта. Ракета установлена на столе, заправлена. Прозвучала команда: «Опустить стрелу подъемника!» И тут неожиданно ракета вздрогнула, словно живое существо, качнулась и стала падать. Все остолбенели. Но ракета, к великому счастью тех, кто был вокруг, упала обратно в лапы приемника, а не на бетон площадки.
Подвел один из четырех домкратов, которые держали стартовый стол. Во время пусков ракет эти домкраты находились под воздействием мощной струи газов из сопла ракеты. Возможно, плохо был натянут асбестовый чулок для защиты от пламени. Словом, домкрат подогнулся, и ракета упала в ложе подъемника. Можно сказать, что всем повезло. Но что теперь делать с этим везением? Заправленная и готовая к пуску ракета в облаках пара лежит в подъемнике. Корпус ее слегка помят. По команде офицеры, солдаты покинули старт. Ведь могла произойти утечка горючего или окислителя. А это взрыв! Специалисты стали обсуждать ситуацию, искать выход. Решили, что надо обесточить ракету и попытаться слить топливо, другие компоненты. Удачно, что штуцер, через который заливали спирт, свободен. Значит, можно присоединить шланг. А вот кислородный штуцер закрыт лапой подъемника. Проблема! Сначала слили спирт. Но что делать с кислородом? От него можно освободиться только через двигатель и направить на землю. Но это крайне опасно. Если на самой площадке, на конструкциях где-то осталось масло, возможен взрыв или пожар. Кроме того, жидкий кислород, у которого низкая температура, может повредить шланги и кабели. Да и покрышки подъемника тоже резиновые. Так ведь может все обрушиться. В общем, думали, просчитывали, готовились… Подогнали поближе имеющиеся в наличии пожарные машины. Буквально вылизали стартовую площадку и территорию вокруг. Насыпали брустверы из земли для защиты колес. Кабели и шланги уложили на опоры. Когда все было готово, открыли клапан. Кислород потек через сопло двигателя на стартовый стол, на щиты подъемника. Вся площадка покрылась паром, в белом мареве исчезла ракета. Офицеры с замиранием сердца следили за этой процедурой. Пять тонн кислорода — заправка солидная! На бетоне появились кипящие лужи из жидкого кислорода. Кто зазевался и ступал в лужу, отскакивали в сторону, но уже без подметок на сапогах. Наконец кислород испарился, и вся площадка покрылась белым инеем. Главное было сделано, угроза взрыва ликвидирована. Ракету увезли со старта.
Наступил 1953 год. В академии объявили, что в связи с большой нехваткой специалистов по радиолокации, срок обучения сокращается на один год. Это означало, что вместо шести лет слушателям факультета № 5 предстояло пройти курс наук за пять лет. И в нынешнем году будет сразу два выпуска — тех, кто поступил в академию в 1947 году и в 1948-м.
Для работы над дипломом Юрия отправили в научно-исследовательский институт № 1 Академии артиллерийских наук. Возглавлял ее генерал-лейтенант Благонравов. Институт располагался на берегу Невы, невдалеке от Кировского моста. Мажорова определили в отдел, который занимался проблемами топографической привязки артиллерийских систем к местности, назначили руководителя и техника.
Мажоров понял: топографическая привязка орудия, в особенности, дальнобойного, требует высокой точности своих координат на местности. А получить ее можно только при высокопрофессиональной инструментальной работе с теодолитами и использованием для этой цели геодезической сети. Для обычного обывателя топографические вышки, знаки, попросту некая мелочь. А они выставляются на местности с максимально возможной точностью. Ориентируясь на эти знаки, используя топографические приемы, путем скрупулезных измерений, определяются координаты данной точки. Еще большую остроту эта проблема приобрела в связи с широким развитием наземных радиолокационных систем. И тут самая прямая зависимость: уровень их собственной привязки определяет точность как воздушных, так и наземных целей.
Мажорову показалось, что эту задачу можно решить с помощью радиолокации. Тем более что все артиллерийские подразделения начали оснащаться радиолокационными станциями наземной артразведки «CHAP». Таким образом, для дипломного проекта он предложил разработку и создание компактной высокоточной радиоустановки, которая могла бы с высокой точностью определять направление на радиолокатор. Идея была новой и неожиданной.
На каждом шагу его поджидала техническая ловушка. Да, обычные методы пеленгации использовать можно и нужно, но тогда для получения точности на волне 3 см диаметр антенного зеркала будет не менее полутора метров. Вот так компактная установка! Далее, само собой разумеется, что приемное устройство должно быть очень экономичным и питаться от элементов. Иначе нужен соответствующий агрегат питания, а они весьма громоздкие. Транзисторов в ту пору еще не существовало.
Следующая трудность — как совместить радиопеленгатор с оптической системой? Наконец, мучил непростой вопрос: как повлияют весьма малые углы места на точность при отражении от поверхности земли и наземных предметов? И подобных вопросов было еще не перечесть. Поразительно, но из всех этих, казалось, тупиковых ситуаций дипломник Мажоров нашел выход. Для начала решил применить не используемый практически никем метод пеленгации по минимуму. Ведь его прибор должен был работать по прямому радиолокационному сигналу. Таким образом, удалось уменьшить диаметр зеркала антенны с полутора метров до тридцати сантиметров. Поскольку антенна оказалась столь миниатюрной, он смонтировал ее прямо на поворотном устройстве типовой буссоли. Так сразу «убил двух зайцев» — совместил оптику и радиолокацию.
Более того, прибор приобрел «солидность» и вполне заводской вид. Приемник тоже удалось сделать небольшим и экономичным. И он крепился к треноге буссоли. При отклонении антенны вправо или влево от направления на радиолокатор раздавался сигнал. Поворотом буссоли можно было добиться нулевого показания, что соответствовало точному направлению на источник излучения. Чтобы оценить влияние приземного распространения сигнала локатора на точность координат, Юрий объездил добрую половину Ленинградской области. Он устанавливал прибор и принимал сигналы радиолокатора, выставлял направление, а потом с помощью буссоли определял ошибку.
Созданный еще в 1943 году постановлением ГКО Всесоюзный научно-исследовательский институт радиолокации за четверть века своей деятельности добился весьма значительных результатов. Начинали, по сути, с нуля. Институту выделили здания, которые в прежние годы занимали Продакадемия им. Сталина и экономический институт. Да, здесь были аудитории, учебные классы, но они пустовали. Следовало завести приборы, оборудование, набрать специалистов. С этого, собственно, и начинали первый директор института A. Берг и главный инженер А. Кугушев. Из ОКБ при Всесоюзном энергетическом институте перевели 29 сотрудников. Среди них были создатели первого импульсного радиолокатора П. Погорелко и Н. Чернецов. Из МГУ пришли академики Б. Введенский и В. Фок, член-корреспондент АН СССР М. Леонтович, доктор физико-математических наук С. Калашников, другие специалисты-радиотехники.
В конце 1944 года в институте уже трудилось более полтысячи человек. За год с небольшим, пока шла война, удалось разработать аппаратуру РД, которая поддерживала телевизионную связь РЛС с истребителями и наводила их на вражеские самолеты.
Станция ТОН, которая была создана в это же время, предупреждала экипаж бомбардировщика о нападении сзади. После победы институт продолжал работать так же напряженно, как и в военные годы. Б. Введенский, М. Леонтович и B. Фок проводили исследования распространения радиоволн. За эти работы В. Фок удостоился Сталинской премии. Учеными института были детально изучены проблемы излучения и приема сантиметровых волн, процессы, действующие в различных узлах РЛС, антенно-фидерные системы, фильтры и резонаторы, написаны монографии и пособия.
Особая гордость института — создание принципиально новых радиолокаторов СНАР-1, «Лес», «Спрут». Именно здесь был разработан самолетный радиолокатор для навигации и прицельного слепого бомбометания ПСБН, мощный радиолокатор для дальнейшего обнаружения баллистических ракет «Дунай», станции «Спираль», «Фонарь», «Люстра». Работали над ними коллективы под руководством Б. Высоцкого, А. Катушева, В. Сосульникова. Со времени основания института в его стенах активно велись разработки систем создания помех для радиолокаторов — средств радиоэлектронной борьбы.
... развитие помеховых систем вернуло боеспособность авиации, которая в начале 70-х годов прошлого столетия несла огромные потери от ударов зенитных управляемых ракет. Но это будет потом. А пока, в середине 50-х, научно-исследовательский радиотехнический институт под руководством адмирала Акселя Берга являлся единственным, который вел разработку подобной тематики. К этому времени в НИИ уже создали станцию радиотехнической разведки СРС-1 в авиационном варианте. Она устанавливалась на борту самолета и могла определить частоту работы радиолокационной станции, длительность ее импульсов и направление на РЛС. В комплексе с ней работала помеховая станция СПС-1. Ученые института разработали также наземную станцию разведки и помех «Альфа». Она противодействовала радиолокаторам бомбоприцелов самолетов противника.
Вот, собственно, и все, чем был богат институт в те годы. Правда, следует отметить, что к времени прихода майора Мажорова в НИИ начались работы по созданию радиолокаторов с быстрой перестройкой частоты. Такие радиолокаторы рассматривались, как средство защиты от помех. В их лаборатории № 18 группа конструкторов — Борис Юдковский, Михаил Троицкий и Сергей Чувилысин создавали бортовую воздушную станцию «Силикат». В развитии «Альфы» разрабатывалась более мощная наземная станция с несколькими передатчиками. Она получила наименование «Бетта». Над ней трудился Иосиф Альтман. Однако пока эти станции не могли эффективно противостоять локаторам с быстрой перестройкой частоты.
Главным видом помех для радиолокационных станций были шумовые помехи. Они, собственно, и маскировали отраженный от цели сигнал. Но эти же помехи делали невозможным контроль за РЛС. Станция мота в любой момент сменить частоту и уйти из-под помех. И потому конструкторы помеховых систем старались создавать шумы в максимально широком диапазоне частот. Примером тому создаваемая в те годы станция заградительных помех «Завеса». Руководил её разработкой Григорий Айзикс. Она, безусловно, была мощная, но в то же время очень энергоемкая, громоздкая и тяжелая. Достаточно сказать, что для ее размещения строился специальный самолет. Разумеется, ученые понимали — больше наращивать вес и энергоемкость станции невозможно. Надо искать иные, альтернативные пути. И тогда возникла идея: вместо широкополосной шумовой помехи излучать помеху импульсную, подобную импульсам РЛС.
Идею надо было проверить на практике. Вот тогда Брахман и поручил эту работу молодому научному сотруднику НИИ майору Мажорову. По сути, это означало введение исследовательских работ по созданию системы ответных помех. Но это было только одно направление в рамках проекта «Север». Суть другого состояла в поиске путей создания однократной ответной помехи, которая должна воздействовать на систему автоматического сопровождения цели. Во главе направления стоял кандидат технических наук Борис Сергиевский.
Перед группой Мажорова стояла сложнейшая техническая задача. И состояла она прежде всего в том, что проблему создания шумовых помех невозможно решить без мгновенного и точного запоминания частоты импульса. Но импульс, излучаемый РЛС, — это миллионные доли секунды! Никаких решений этой головоломки, разумеется, в ту пору не существовало.
После долгих мучений, раздумий, поисков он все-таки выдвинул идею мгновенного определения и запоминания частоты импульсного сигнала. Это была совершенно новая научная идея. Ничего подобного прежде не существовало. Однако ее правильность можно подтвердить только практически. И Мажоров взялся за дело. Разработал блок-схему будущей станции. Начал отрабатывать принципиальную схему, и опять столкнулся с проблемами, решение которых зависело не только от него, а вернее сказать, вовсе не от него. Они упирались в те же СВЧ.
Станция Брахману понравилась. Однако он удивился сложности ее конструкции. Ведь одних только электронных ламп было 300 штук. По тем временам очень много. Правда, и станции предстояло решать далеко не ординарные задачи. Откровенно говоря, обилие ламп смущало и самого Мажорова. Тут ведь возникал целый комплекс проблем — и потребление энергии и выделение тепла, да и уровень надежности немаловажен. Как раз в те годы в научной печати стали появляться публикации о зарубежных разработках усилительных приборов полупроводникового типа. Они отличались малыми размерами и столь же низким потреблением тока. Оказалось, что в родном НИИ тоже была создана лаборатория по разработке полупроводников.
Мажорову очень захотелось заменить некоторые лампы в своей станции на транзисторы. Лампы были не больше по размеру, и все-таки их замена могла дать существенный эффект. С участием техника Чемезинова Юрий разработал конструкцию некоторых узлов уже с применением транзисторов. На больше он не мог рассчитывать: транзисторы, которые изготовил их НИИ, были еще далеки от совершенства и недостаточно хорошо герметизированы. Для проведения летных испытаний аппаратуру установили на самолете Ли-2. Машина поднималась с аэродрома Измайлово и шла в сторону города Ступино, в 120 км на юго-восток от Москвы и в район города Обнинска, в 100 км к западу от столицы. Первый маршрут был проложен так, что самолет «атаковал» радиолокаторы дальнего обнаружения П-20 противовоздушной обороны. Результаты оказались впечатляющими. Операторы дивизионов ПВО не смогли обнаружить и сопровождать самолет.
Второй маршрут рассчитали так, чтобы он был направлен в сторону испытательного полигона НИИ, в районе населенного пункта Трясь. Здесь расположен радиолокатор орудийной наводки СОН-4. Результат оказался таким же. Это свидетельствовало о том, что станция помех, созданная группой Мажорова, может успешно действовать как против РЛС обнаружения, так и против станций орудийной наводки.
... в институте вскоре началась опытно-конструкторская деятельность по разработке станции ответных помех «Резеда». Ее разработку поручили подполковнику Евгению Спиридонову. Научно-технические решения, полученные в НИР «Север» и «Север-1», легли в основу этой разработки. Создание «Резеды» стало крупной победой наших ученых в развитии техники РЭБ в СССР. Это была первая отечественная станция ответных помех, которая поступила в военно-воздушные силы и открыла эпоху в использовании совершенно нового вида оружия — средств индивидуальной и групповой защиты самолетов. Дальнейшие разработки шли в направлении усовершенствования «Резеды». Устройства длительного запоминания и воспроизведения несущей частоты аппробировались в ходе серийного производства. «Резеда» сыграла важную роль и в становлении самих разработчиков средств РЭБ.
Примером тому длительная практика сотрудников Таганрогского НИИ связи в ЦНИИ, которую они проходили, осуществляя разработку корабельной станции «Гурзуф». Остается добавить, что с 1960 года подавляющее большинство станций стали создаваться как станции ответных помех. Это и самолетные «Сирень», «Герань», корабельные «Гурзуф», наземные «Сапфир», вертолетные «Икебана» и «Смальта». Станция «Резеда» была удостоена Государственной премии СССР.
... к середине 50-х годов бурное развитие получили новые средства управляемого оружия. В первую очередь, крылатые ракеты с самонаведением на цель. Эти ракеты с помощью самолета-носителя доставлялись в заданный район. После радиолокационного захвата цели, их сбрасывали, и они продолжали движение самостоятельно. Важно было то, что самолет-носитель не заходил в район действия ПВО противника. Постоянно этими проблемами занимался НИИ-2 в городе Калинине. Именно специалисты института упорно доказывали руководству Минобороны, что управление крылатыми ракетами устойчиво к помехам и вывести его из строя практически невозможно. Разумеется, это было совсем не так. Но, как говорят, каждый кулик свое болото хвалит. Однако в руководстве Минобороны тоже сидели не дураки, и они решили на практике проверить помехоустойчивость управления крылатыми ракетами.
В начале мая 1958 года Емохонова и Мажорова вызвал к себе главный инженер Брахман. Сообщил, что перед институтом поставлена задача провести испытания помехоустойчивости системы К-20 в реальных полевых условиях. К тому времени у нас в стране разрабатывалось две системы управления крылатыми ракетами.
Первая, как раз та самая К-20, создавалась для самолета Ту-16. Ее главным конструктором был подполковник Виталий Шабанов. Предполагалось, что система станет универсальной, как для работы по сухопутным, так и морским целям. В данном случае, на самолете размещался мощный радиолокатор, и управление было помехоустойчивым.
Вторая система К-10, создавалась для военно-морского флота. Разрабатывал ее капитан 1 ранга Сергей Матвиевский. Здесь радиолокатор устанавливался на самой ракете. Словом, Мажорову достался комплекс К-20. Что это означало для его отдела? Очередную вводную — в весьма короткий срок, в течение трех месяцев создать специальную помеховую аппаратуру; вывезти ее в Астраханские степи и принять участие в полевых испытаниях. В конце разговора Теодор Брахман особенно порадовал. Он сказал, что конструктор К-20 наотрез отказался сообщить какие-либо данные о своем комплексе. Заявил, мол, пусть «противники» добывают их сами в эфире.
Мажоров вместе с подчиненными энергично взялись за дело. Юрий Николаевич решил создать мощный передатчик шумовых помех на базе станции «Натрий». Взяли управляемую платформу от радиопрожектора. Ее было удобно перемещать по азимуту и углу места. Данные о самолете-носителе предстояло получить от телеметрии, и по ним наводить антенны передатчика помех. На турель конструктор Мажоров решил установить не один, а три передатчика. Только возникал вопрос: смогут ли они работать, находясь в наклонном или в вертикальном положении? Требовалось проверить это, и при необходимости «научить» передатчики функционировать в данных положениях. Работа была поручена инженеру отдела Николаю Горючкину. Для создания помех управлению крылатых ракет использовали также приемную машину станции «Альфа», расширив ее возможности. Решал эту задачу инженер Дмитрий Курочкин. Пришлось создавать и новый импульсный передатчик. Над ним «колдовал» инженер Сергей Максименко. Все работы, как и планировалось, удалось провести за три месяца. В начале августа техника была погружена в бортовые машины с прицепами. Оказалось 14 единиц техники. Что и говорить, колонна не маленькая. Для работы в поле Мажоров отобрал двадцать сотрудников, для охраны — еще два десятка солдат. Получилась целая экспедиция. Она должна была доехать до станции Сайхин, что в Астраханской области, разгрузиться и двинуться в степь.
... на МиГ-15 подвешивалась ракета-имитатор. В ходе полета она сбрасывалась с самолета, и пилот проводил посадку имитатора на аэродром. Однако ничего этого не произошло, никаких объяснений Мажоров не получил и, собственно говоря, оказался в весьма щекотливом положении. Возникал вопрос, что делать дальше?
Сложностей в работе было хоть отбавляй. Во-первых, самолет-носитель базировался не во Владимировке, а стартовал из Жуковского, что под Москвой. Антенну приходилось наводить по данным соседнего радиолокатора КТП. Данные эти получали от оператора по УКВ-связи. Он передавал их голосом. Ошибки были значительными. Но вот если удавалось «поймать» в оптику самолет; все шло отлично. Жаль, что удавалось увидеть носитель только на малом обрезке полета. Однажды «мажоровцам» удалось влезть со своими помехами в линию управления. Произошло это при отсоединении имитатора от истребителя. И сразу же телеметрия показала сбой команд и потерю управления. Выручил пилот самолета-носителя. Правда, во время разбора полета конструктор Шабанов напрочь отрицал воздействие помех, ссылался на неполадки в работе аппаратуры. Что ж, это обычная практика: как только проходит серьезная помеха, тут же полет объявляется неудачным, ибо якобы подводила матчасть. Разумеется, результаты такого полета главный конструктор старался не учитывать.
…Наступил октябрь. Полеты шли ни шатко ни валко. Мажоров отправил шифровку в Москву с предложением прекратить работы с наступлением холодов. Он снова поехал во Владимировку. И там случайно стал свидетелем разговора в курилке между конструктором Шабановым и приехавшим из Москвы заместителем министра радиопромышленности. Шабанов жаловался, мол, все бы хорошо, да мешают устроители помех. На что замминистра ответил: «Ты дотяни до холодов, они там, как клопы от мороза, разбегутся».
Во-первых, он доказал, что декларируемая скрытность управления не является непреодолимой преградой. Во-вторых, разработал методы и указал пути создания аппаратуры, которая в секундный отрезок времени устанавливает принадлежность сигналов к конкретной радиолинии. В-третьих, показал пути технического преодоления методов кодирования в линиях управления.
Юрий Николаевич засел за отчет. Помогали ему Зиничев, Мякотин, другие члены экспедиции. Вывод по отчету был один: теория сотрудников НИИ-2 о невозможности подавления командных радиолиний неверна. В 1960 году Юрий Мажоров был приглашен на обсуждение системы, которая имела кодовое обозначение К-22. В нее уже закладывался совсем иной принцип функционирования, а именно — принцип самонаведения, а не командного управления. Система же К-20 дальнейшего развития не получила.
... в институт для экспертной оценки привезли остатки аппаратуры с того самого самолета-шпиона У-2. Юрия Николаевича привлекли к участию в экспертизе. Самый большой интерес, пожалуй, вызвал фотоаппарат для аэрофотосъемки. Он отменно сохранился. Когда проявили пленку, на ней четко были видны объекты, которые снимал Пауэрс. На борту самолета-шпиона также находилась станция радиотехнической разведки. Она использовалась для вскрытия и регистрации наших радиолокационных объектов. Принятые сигналы записывались на магнитную ленту специального магнитофона. Станция, а точнее, приемник прямого усиления мог фиксировать длительность импульсов РЛС, частоту повторения. В то же время Мажоров понял, что частота РЛС определялась весьма грубо. Имелась возможность засечки сигналов непрерывного излучения, но только если их мощность была достаточно высокой. Никаких высокочастотных усилителей у приемника не существовало. В общем, приемник как приемник, ничего нового и неожиданного. Такие аппараты в институте хорошо знали и даже сами их собирали.
В этой куче обломков оказалась и станция помех. Она-то, как предполагали американцы, и должна была защитить самолет от советской зенитной ракеты. Станция располагалась в хвосте машины, в отсеке, где обычно размещается тормозной парашют. Она оказалась сильно поврежденной. Однако кто-то на месте падения самолета тщательно собрал пусть и разбитые узлы, платы и иные детали. Все это было передано в институт для изучения и окончательного заключения. Первое, что бросалось в глаза даже без длительного осмотра, — узлы станции, сделанные на транзисторах. Она работала как ретранслятор: принимала сигнал РЛС, усиливала его, наделяла помеховой модуляцией, и направляла в сторону той же радиолокационной станции. Мощность помехи была невелика, всего 1 — 2 ватт. Это означало, что станция самолета-шпиона создавала помехи РЛС с непрерывным излучением сигнала. Усилитель сигналов сверхвысоких частот (СВЧ) на лампах бегущей волны (ЛБВ) был двухкаскадным. Только в отличие от наших ламп, громоздких и потреблявших много энергии, американцы делали так называемые пакетированные ЛБВ. Важно, что фокусирующая система оказалась выполненной на постоянных кольцевых магнитных в единой конструкции с лампой бегущей волны. Такую схему можно и нужно было внедрить и у нас. Вопрос неоднократно поднимался, но разработчики отечественных ЛБВ из Министерства электронной промышленности и слушать об этом не желали. Они переводили стрелки на конструкторов станций. Тем, в свою очередь, отступать было некуда. Приходилось изготовлять ЛБВ самим. Мажоров прочувствовал все это на собственной шкуре, когда создавал станцию «Резеда».
Теперь же упавшая «с неба» американская лампа бегущей волны предоставила возможность специалистам ЦНИРТИ жестко поставить вопрос о единой конструкции ЛБВ. На специальном заседании Комиссии по военно-промышленным вопросам Юрий Мажоров предоставил доклад, в котором доказал острую необходимость создания пекетированных ЛБВ. Доклад сыграл решающее значение, и Комиссия приняла решение: обязать НИИ-160 во Фрязино изготовить необходимые ЛБВ. Вскоре лампы бегущей волны игольчатого типа, подобные американским появились на свет. Как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Станция помех, установленная на самолете У-2, имела весьма небольшой вес, всего 16 килограммов. Если бы в то время попытались построить подобную станцию у нас, на отечественных комплектующих, она оказалась бы тяжелее раз в пять (!)
«Наши военные заказчики, — вспоминает Юрий Мажоров, — подняли страшный крик, что им нужна именно такая небольшая, компактная, легкая станция помех. Пришлось охладить их пыл. Мы показали им, что американское изобретение может работать в достаточно узком диапазоне температур от +40 до -20 по Цельсию. А мы, по требованию того же заказчика, создавали станции, которые способны были выдержать перепады от -60 до +60 по Цельсию. Кроме того, американская станция не выдержала проверки вибрацией, в тех режимах, которые практиковались у нас». Однако несмотря на все доводы ученых и конструкторов, заказчики добились от Военно-промышленной комиссии решения о создании подобной станции помех. Работы поручили провести сотрудникам 14-го отдела. Главным конструктором станции утвердили Юрия Мажорова.
Итак, работы начались. Сам Мажоров разработал блок-схему станции, затем каждый участок получил задание — создать принципиальную схему своего узла. Весьма важным и не решенным оставался вопрос модуляции для создания уводящей помехи. В институте этим видом модуляции никто не занимался. Как это делали американцы на своей станции, тоже пока не было понятно. Была только догадка, гипотеза. В свое время в группе Мажорова над диссертацией работал Николай Алексеев. И вот тогда они обратили внимание, что при изменении напряжения на фокусирующем электроде ЛБВ, происходит изменение частоты, ее сдвиг. Разобравшись в платах «Рейнджера», они нашли плату, в которой вырабатывалось пилообразное напряжение. Вначале никак не могли понять ее назначение.
И вот однажды пришло озарение: сопоставив эти два факта, разработчики пришли к выводу, что пилообразное напряжение, как раз таки и служит для сдвига частоты в лампах бегущей волны. При разработке станции всячески старались снизить вес узлов. Так, для уменьшения веса силового трансформатора и сглаживающего фильтра, главный конструктор решил иметь более высокую частоту питающей сети — не 400 герц, а 2000 герц. Много сил было затрачено и на создание надежной защиты от перегрузки спирали выходной ЛБВ. Несмотря на все трудности и проблемы, через десять месяцев напряженной работы «мажоровцы» во главе со своим начальником представили первый экземпляр станции. Внешне «Соната» была похожа на «Рейнджер», но весила намного меньше — всего 9,5 килограмма. Она была бесспорным доказательством того, что именно элементная база является основой для снижения веса и уменьшения габаритов аппаратуры. «Соната» стала первой в СССР станцией помех, полностью построенной на полупроводниковых приборах, то есть на транзисторах.
«Мне очень хотелось, — вспоминает Юрий Николаевич Мажоров, — провести натурные испытания станции по комплексу ЗУРО. Но выяснилось, что у нас в стране нет радиолокационной системы подобной американскому «ХОКу». Тогда мы предложили создать имитационный стенд «ХОК», и на нем провести испытания. Тем более, что в институте в это время разворачивалась большая система для отработки вопросов организации ПВО. Были изготовлены имитаторы РЛС дальнего обнаружения, «живой» сигнал высокой частоты. Этот сигнал менялся в зависимости от дальности до РЛС. Все выводилось на экраны радиолокационных станций, и можно было выстроить различные тактические ситуации. Называлась эта система «Вьюга». На ней, собственно, и решили сымитировать «ХОК и обработать вопросы эффективности «Сонаты». Однако заказчик ВВС почему-то испугался таких предложений. Представители военно-воздушных сил заявили, что их начальство не поверит никакому модулированию. Все надо показать «живьем». А поскольку ЗУРО «ХОК» у нас нет, давайте лучше подождем. Возможно она появится. Как говорят, это было бы смешно, если б не было так грустно. В результате «Соната» в серийное производство не пошла.
... заказчик теперь ставил вопрос по-иному. Они заявили: поскольку мы можем разрабатывать аппаратуру не хуже американской, давайте сделаем универсальную станцию помех. Что имелось в виду? Новая станция теперь должна была создавать помехи как для РЛС с непрерывным излучением, так и с импульсным. Такая работа началась в институте в 1963 году и получила наименование «Сирень».
— А питаться ваша станция помех откуда будет?
— Как откуда? — среагировал Юрий Николаевич. — От бортовой сети самолета. Зал зашумел еще больше.
— Вес станции напомните, — спросил кто-то из задних рядов.
— Скажем так, до сотни килограммов.
Тут уже не выдержал Андрей Николаевич Туполев. Он привстал со своего места и, обращаясь к президиуму, в сердцах сказал: — Я что, себе в задницу все это воткну. Самолет же не резиновый. Он забит оружием, и липшего места нет!
Раздались одобрительные реплики. Академик Щукин пытался успокоить зал. Когда страсти улеглись, он кивнул Мажорову, мол, продолжайте. А что, собственно, на это скажешь? Выходит, что главные конструкторы плохо представляют себе, как уязвимы их машины. Без аппаратуры «сто восьмого» самолеты ждет неминуемая гибель в первом же бою. Однако на вопрос Туполева, хоть и риторический, пришлось отвечать. К счастью, Мажоров подготовился к такому повороту дела. У него, как говорится, был свой рояль в кустах. Сначала он дипломатично согласился с мнением Андрея Николаевича, чтобы благотворно повлиять на разгоряченных конструкторов, а потом, что называется, выкатил рояль.
— Чтобы уменьшить энергетические и весовые затраты, в конструкции самолетов можно использовать малоотражающие материалы. В первых рядах заулыбались, мол, «создатели помех» учат мэтров авиации, как строить самолеты. Но Мажорова это не смутило. Он продолжил дальше. Сказал, что для начала надо сделать малоотражающими кромки плоскостей, оснастив их материалом, поглощающим радиоволны. И тут же в подтверждение своих слов продемонстрировал макет такой плоскости.
— Может, подумать об изменении конструкции самой кабины пилота, сделать ее из другого материала. Для этого модель машины проработать в безэховой камере, чтобы получить минимальное отражение волн. Это было уже слишком. Подобное заявление главного инженера института конструкторы восприняли как покушение на их свободу и вмешательство в их внутренние дела. На этом, собственно, и закончилось первое совещание с главными конструкторами. Каждый остался при своем мнении.
Через некоторое время пришло известие из КБ Туполева. Андрей Николаевич давал добро на установку средства групповой защиты на своем новом самолете Ту-22. На другой машине Ту-16 он согласился разместить станцию индивидуальной защиты «Резеда». Вскоре его примеру последовал Сухой. Павел Осипович сам приехал в институт и предложил поставить на самолете Су-7 защиту. Решено было установить на борту «сушки» станцию «Сирень». Пошел навстречу ученым и Микоян. А вот с Яковлевым договориться не удалось.
... в сентябре 1964 года. Министерство обороны устроило для Никиты Хрущева и других руководителей партии и государства показ новой боевой техники. Мероприятие проходило в Кубинке, под Москвой. На аэродроме были развернуты различные образцы — самолеты, зенитные системы, радиолокаторы, бронетехника, радиооборудование. Среди этого многообразия технических средств впервые решили продемонстрировать аппаратуру радиоэлектронной борьбы. ЦНИИ-108 тоже приказали изготовить специальные стенды, выставить образцы своей аппаратуры. Ученые решили показать средства групповой защиты самолетов — станции «Завеса» и «Сибирь», индивидуальной защиты — станции «Резеда» и «Сирень». Были здесь и приборы авиационной радиотехнической разведки «Вираж» и «Куб».
. Доказать или опровергнуть? Но как это сделать? Обдумав, Мажоров решил, что лучше всего с принимающей аппаратурой подняться на шпиль высотного здания на площади Восстания рядом с посольством США. Шпиль здания металлический, внутри лестница и площадка. Важно, что там были застекленные иллюминаторы, выходящие на разные стороны. Никаких данных о параметрах радиосигналов Юрию Николаевичу почему-то не сообщили. Только намекнули, ведь ты фронтовой радиоразведчик! Но если так, то более логичным было поручить эту работу радиоэлектронной разведке ГРУ А может, ГРУ не имеет к этому заданию никакого отношения, а Корнуков просто решил проверить правильность его теоретических выкладок на практике.
Однако вопросы, сомнения — все это было второстепенным. Он — офицер, инженер-подполковник, и ему отдали приказ, который следует выполнить точно и в срок. Где находились РЛС противовоздушной обороны Москвы, было секретом. Но Мажоров решил, что они не могут располагаться совсем близко к столице, скорее всего, система развернута в 50 — 100 километрах. И вряд ли своими главными лучами антенны направлены на город. Диапазон частот Мажоров тоже мог предсказать приблизительно. Скорее всего, от 3 до 10 сантиметров. А это значит, для выполнения задания нужен радиоприемник разведки с диапазоном от 3 до 15 сантиметров. И чувствительностью не менее 10 минус десятой степени ватт. В институте такой аппаратуры не оказалось. Однако через знакомых, друзей удалось достать американский приемник APR-5. Он вполне подходил для такой работы. Антенну Юрий Николаевич взял спиральную широкополосную, и в то же время, весьма небольшую по размерам от станции СПС-1. Прихватил на всякий случай еще пару рупорных антенн. Приемник питался от сети и, к счастью, оказался не тяжелым. Ведь его предстояло затащить на самый шпиль высотки. В помощники Мажоров взял начальника 112-й лаборатории Евгения Фридберга. Это был опытнейший сотрудник института, которого перевели на работу в Москву из Ленинграда еще в 1944 году. Он занимался разработкой одного из первых отечественных телевизоров с электронно-лучевой трубкой. Приемник пришлось закрыть чехлом и тащить на самый верх. На площадке было прохладно, зато в иллюминаторы видна вся Москва. На их радость, здесь находилась и розетка электросети.
Мажоров и Фридберг заперли за собой люк, развернули и подключили приемник. Разведку вели на «слух», через головные телефоны, поочередно выставляя антенну в иллюминаторы. Сначала они слышали только работу РЛС нашей противовоздушной обороны Москвы. Это были короткие тона, частотой примерно 400 герц. Однако часа через два ученые отыскали в эфире некое неизвестное излучение. Звук его напоминал работу молотилки. Излучение не очень меняло свою амплитуду, и это говорило о приеме боковых лепестков.
На следующее утро Мажоров и Фридберг взяли с собой кроме приемника и антенн осциллограф и фотоаппарат. Ведь все надо было заснять, задокументировать. Второй день работы только подтвердил опасения сотрудников ЦНИИ-108: с крыши посольства США прекрасно принималось излучение наших РЛС. Стало понятным и назначение сооружения на крыше посольства в виде большой надстройки, которую они прозвали «американским сараем».
Однако эпопея с «высоткой» на площади Восстания не закончилась. Вскоре поступила новая команда: установить несколько передатчиков станций помех на чердаке того же здания. В передатчиках предусмотреть возможность регулирования в самых широких диапазонах.
«Прошло несколько лет, — вспоминает Мажоров, — и в стране была развернута мощная служба по предотвращению ведения радио- и радиотехнической разведки иностранных спецслужб. Вот во что вылилась моя невинная записка о возможностях зарубежных разведок». Создание помех длилось многие годы, расширялся их диапазон. Американцы, разумеется, все знали, ведь чтобы понять это, достаточно включить приемник на соответствующей частоте. Однако что тут скажешь? Вы ведете разведку на территории нашей страны, мы — противостоим этим шпионским проявлениям. Но в их молчании был и другой интерес.
В некоторых научно-исследовательских работах были найдены и исследованы различные методы противодействия и защиты, а также предложены пути создания подобных средств. Именно тогда и возникла конструкторская идея «самолета-невидимки», а также «невидимой» головной части ракеты. Американцы и до сих пор не безосновательно считают создателем теоретических основ разработки технологии «Стелс» советского ученого Петра Уфимцева, на принципах которого и были построены самолеты, обладающие малой величиной отражающей поверхности. А ведь мало кто знает, что Уфимцев являлся сотрудником «сто восьмого» института.
В цехах ЦНИИ была возведена мощная рентгеновская установка и построено специальное «свинцовое» помещение. Это оборудование помогло доказать возможность получения плазмы, способной поглощать радиоволны. В качестве источника, создающего поглощающую плазму, ученые предложили изотоп водорода — тритий. В Ленинградском институте были проведены опыты по созданию тритиевой плазмы. Правда, все эти способы получения плазмы оказались чрезвычайно опасными для здоровья человека. В то же время удалось найти более простые и безопасные средства. Так, сотрудники ЦНИИ провели серьезные исследования по созданию станций помех — приборов, разработанных на основе электромагнитных излучений. Таким образом, техника, которой обладал институт, могла защитить авиацию, предотвратить поражение головной части ракет, повысить живучесть кораблей Военно-Морского флота, уменьшить потери личного состава боевых наземных частей.
Управление противоракетным оружием осуществлялось с помощью радиолокационных средств. И тут возникала еще одна проблема — все эти действия должны были происходить на больших расстояниях, а отражающие поверхности головных частей составляли всего несколько метров. Чтобы их обнаружить, мощности локаторов должны быть очень высокими. К тому же в «сто восьмом» провели опытные работы, и оказалось, что с помощью специальных материалов, поглощающих радиоволны, можно уменьшить отражающую поверхность головных частей ракет от 10 до 30 раз. А это означало, что потребуется такое же увеличение мощности локаторов, которые уже к тому времени имели огромный потенциал. Следовало учесть и еще одно неприятное обстоятельство: чтобы затруднить обнаружение головной части, ракетные конструкторы научились ставить ложные цели, выполненные из металлизированной пленки. Но на экране локатора эта цель выглядела как вполне реальная. Поскольку все это будет происходить на высотах, где практически нет атмосферы, то множество ложных целей станут передвигаться, полетят с одинаковой скоростью.
Все это просчитали и исследовали ученые ЦНИИ-108 Виктор Школьников и Павел Погорелко и изложили в своих работах под кодовыми названиями «Кактус» и «Верба». Выход, по сути из тупиковой ситуации, нашли те же специалисты «сто восьмого». И поэтому их предложения по защите баллистических ракет от воздействия системы «Сейфгард» вызвали большой интерес как среди конструкторов ракетного оружия, так и у руководства Министерства обороны. Однако чтобы донести эти идеи до умов создателей ракет, Мажорову и его коллегам пришлось немало потрудиться. Поэтому Юрий Николаевич постоянно встречался с разработчиками отечественных баллистических ракет, посещал конструкторские бюро.
Еще в 1944 году в НИИ пришел Павел Погорелко, к тому времени уже лауреат Сталинской премии, удостоенный этой высокой награды за «изобретение прибора для обнаружения самолетов». Павел Александрович начинал свою научную карьеру в 1935 году в лаборатории, которую создавал сам Абрам Федорович Иоффе. После прихода в «сто восьмой» Погорелко работал в лаборатории № 2 под руководством академика Б. Введенского. Он стал главным конструктором изделия «Верба».
Это изделие было изготовлено в виде кассеты, наполненной отражателями из металлизированной пленки. По команде, кассета отстреливалась, и отражатели вылетали в космическое пространство, приобретая объемную форму. Таким образом, создавались помехи. Вторым направлением по исследованию возможностей преодоления противоракетной обороны, которые велись в институте, была разработка радиопоглощающих покрытий. Суть разработки состояла в том, что на головную часть баллистических ракет, выполненную в конусообразной форме, накладывалось радиопоглощающее покрытие. Делалось это для снижения радиолокационной заметности. Так вот это покрытие было выполнено в виде шипов. Каждый шип выполнял роль поглощающегося элемента. Внешне головная часть ракеты, облаченная в такую пленку, напоминала кактус. Это и натолкнуло разработчиков системы присвоить ей наименование «Кактус». Главным конструктором изделия назначили Алексея Данилова, будущего лауреата Государственной премии СССР.
В работе «Кактус», как и в любой другой, были свои и достижения и недостатки. Если зондирующий радиолокационный сигнал падал на головную часть ракеты сбоку, то «Кактус» уменьшал ее заметность, если же волна попадала в носовую часть, то действие отражателя было незначительным. И тем не менее исследования, проведенные в ходе работы над «Кактусом», дали возможность определить важнейшие принципы создания радиопоглощающих покрытий, обеспечивающих снижение видимости головных частей ракеты. Однако, отдавая должное работам и Погорелко и Данилова, следует отметить, что наиболее заметный вклад в разработку средств преодоления ПРО внес лауреат Государственной премии СССР, заслуженный изобретатель РСФСР Виталий Герасименко.
Опытно-конструкторские работы по системе «Крот» возглавил в 1961 году. А уже весной 1963-го на полигоне Капустин Яр состоялся первый пуск ракеты с аппаратурой «Крот». Комплекс ПРО располагался в районе озера Балхаш. Всего было проведено четыре пуска ракет. Научная тема «Крот» завершилась успешно. Государственная комиссия дала ей высокую оценку. Опытно-конструкторские работы под условными наименованиями «Верба», «Кактус» и «Крот» доказали практическую реализуемость и эффективность применения созданной аппаратуры для противодействия ПРО.
Королев пожаловался на то, что электронная аппаратура для его спутника «Зенит» громоздка и тяжела. Действительно, ЦНИИ-108 участвовал в комплектации этого спутника и разработал аппаратуру космической разведки радиотехнических сигналов. Она носила наименование «Куст-12». Ее конструктором был Евгений Фридберг Весила она всего 28 килограммов и, откровенно говоря, изготовлена была на современном, по тем временам, инженерном уровне, обладала высокой надежностью. Комплекс задач, которые выполняла аппаратура «Куст-12», оказался весьма значительным. Она определяла основные технические параметры радиолокаторов систем противовоздушной и противоракетной обороны США и их союзников.
По существу, это был двенадцатиканальный приемник, частично выполненный на транзисторах или радиолампах типа «дробь». Информация записывалась на магнитофон, и по телеметрии передавалась на землю. Тем не менее Королев был недоволен, и инициировал рассмотрение этого вопроса на заседании комиссии. Мажоров предусмотрительно принес с собой плакаты, фото и один из блоков аппаратуры. Сергей Павлович выступал долго, говорил о расточительно большом весе приборов, создаваемых для ракетной и спутниковой программы. Он не жалел едких замечаний, демонстрировал большие штекерные разъемы, тяжеленные экранированные кабели. Хотя это никоим образом не относилось к ЦНИИ-108. Тем не менее ни для кого Королев не делал исключений, он заявлял, что только исключительно высокая энергетика отечественных (читай, его королевских) ракет позволяет выводить все это в космос. Пришлось ответить Сергею Павловичу.
Мажоров, обиженный такими беспардонными упреками, тоже особенно в выражениях не стеснялся. Он сказал, что, видимо, Королев и в глаза не видел аппаратуру, которую создает их институт, иначе он был бы сдержанней в своих оценках. Тут же Юрий Николаевич продемонстрировал один из блоков аппаратуры, и положил на стол перед Устиновым и Королевым фото всей станции. Добавил: удельный вес одного кубического сантиметра их станции всего в два раза тяжелее воды! А этот показатель, как известно, почти в пять раз выше общепринятого, что говорит о тщательной отработке аппаратуры. Возразить было нечего. Пришлось Королеву в заключительном слове как-то выкручиваться, и даже сделать комплимент в адрес «сто восьмого». Хотя произнес он его нехотя и весьма невнятно. Да дело, собственно, и не в оценках Королева. Важнее было другое — в решении Военно-промышленной комиссии, где клеймились позором отстающие, «сто восьмого», к счастью, не оказалось.
В 1961 году главный конструктор Андрей Загорянский представил первый опытный образец аппаратуры, названной «Куст-12». Это было 12-канальное приемо-анализирующее устройство. Разработка несла в себе все современные технологические решения — импульсный блок питания, двухдиапазонная антенная система, полупроводниковые диоды. В декабре того же года в космос стартовал космический аппарат «Зенит», на борту которого и находилась система «Куст-12».
23 января 1968 года Государственный секретарь США Дин Раек отправил в Москву секретную телеграмму-молнию. Копии телеграммы ушли в Сеул и Токио. «Командир небольшого надводного корабля Военно-морского флота «Пуэбло» класса траулер, — писал Раек, — сообщил, что сегодня ночью приблизительно 00.10 по вашингтонскому времени корабль, согласно его сообщению, определенно за пределами территориальных вод был подвергнут обстрелу. Несколько моряков получили тяжелые огнестрельные ранения. Корабль окружили северокорейские военные катера, которые открыли по нему огонь, и, по последнему сообщению командира, корабль затем был отбуксирован или препровожден в бухту Вонсан, ориентировочно на расстояние до 25 миль». Госсекретарь требовал от посла «немедленно добиться встречи с министром Громыко, и в «самых жестких выражениях вместе с фактами изложить наше видение».
Уже в начале февраля в Москве сформировали группу офицеров. В ее состав включили семь человек — от Министерства радиопромышленности Евсиков, главный инженер Главка, Мажоров из «сто восьмого», из ГРУ Петр Безкоровайных, остальные из КГБ. Эта группа должна была вскоре вылететь в Северную Корею. Мажоров подготовился к командировке основательно: сделал памятки об основных средствах радиоэлектронной разведки США, разумеется, об известных в их институте. Собрал инструменты: плоскогубцы, отвертки, кусачки, паяльники. Понимал, что придется делать много фотографий, и потому приготовил два фотоаппарата, обычный «Киев», и еще широкоформатную камеру. К «Киеву» изготовил специальные насадки, чтобы можно было снимать мелкие предметы. Обзавелся фотовспышками. В середине февраля группа вылетела в Северную Корею спецрейсом, самолетом Ту-104.
Автобус остановился на территории какой-то воинской части, всем предложили выйти, и корейский офицер проводил их в спортзал. Мажоров был поражен: посередине, в два ряда выстроены столы, и на них разложены различные блоки аппаратуры. Рядом со столами свалены груды кабелей, вдоль стен — антенны и мачты. Все ошарашенно оглядывались и молчали. Зачем надо было несколько недель выдирать все это с корабля, если главная ценность аппаратуры там, в собранном виде, на борту. Спросили у корейцев сопровождавших их, есть ли схемы соединений блоков, комплектов аппаратуры.
Переводчик ответил: нет. И добавил, что им приказали разобрать все это и доставить сюда. Что они и сделали. А вот как была смонтирована аппаратура у американцев, они не знают. Сказать нечего. Да и что туг скажешь. Судя по всему, там наверху, в северокорейском руководстве, не очень-то и хотели, чтобы специалисты из Советского Союза разобрались в радиоэлектронном оборудовании «Пуэбло». Напрямую отказать, видимо, не решились, но поступили с азиатской хитростью. Мы, мол, вам все приготовили для удобства, а вы теперь разберитесь в этом хаосе блоков, кабелей, антенн. Теперь стала понятна и задержка в допуске к работам. Корейские начальники долго ломали голову, как отделаться от этих советских. И надо сказать нашли весьма оригинальный способ.
В результате этой работы удалось систематизировать все разнообразие аппаратуры и установить ее состав. Теперь стало понятно, что она является типовой, а не разрабатывалась специально для корабля или серии судов. Это, откровенно говоря, заинтересовало Мажорова. Ибо у нас, в Советском Союзе, подход был иной, например аппаратура для Военно-Морского флота разрабатывалась по особым требованиям. И получалось, что обычный магнитофон в «морском исполнении» весил почти 200 килограммов вместо 16 — 20 килограммов в бытовом варианте.
Вспомнились Мажорову и собственные разработки их института, других НИИ. «Для защиты самолетов, — говорил Юрий Николаевич, — у нас была создана станция «Резеда». Вес одной такой станции составлял 280 — 300 килограммов. Эту аппаратуру вполне можно было использовать и для защиты кораблей среднего водоизмещения. Но заказчик посчитал необходимым переработать ее под требования ВМФ. Поручили изготовить «морской вариант» «Резеды» одному из институтов в Таганроге. Работал НИИ три года, и в результате станция стала весить 9 тонн! Вот почему нас так сильно заинтересовали весовые категории аппаратуры «Пуэбло». Ведь какие требования были у наших моряков к разработчикам? Если в борт корабля попадает снаряду то и после этого аппаратура должна сохранить работоспособность. Ну не фантастика ли?»
Американцы подходили к решению проблемы иначе. Они аппаратуру в специальном «морском варианте» не делали. Вместо этого создавали соответствующие механико-климатические условия на объекте эксплуатации. Заметили и другое. Заокеанские конструкторы стремились делать типовые блоки и чтобы крепления, разъемы на них были стандартные. «Пуэбло» оснащался радиостанциями для ведения разведки от дециметрового диапазона до самого длинноволнового. Для записи информации использовались обычные магнитофоны. Комплекс радиотехнической разведки корабля использовал приемники от единиц сантиметров до метров, с аппаратурой анализа сигналов и их регистрации с помощью видеомагнитофонов. Приемники разведки линий радиосвязи в дециметровом диапазоне были выделены в особый класс. Им придавался экспериментальный комплект аппаратуры для расшифровки засекреченных радиообменов. Однако, несмотря на все кажущееся разнообразие, в радиоаппаратуре «Пуэбло» не было ничего необычного и нового.
Справедливости ради надо отметить, что несколько узлов показались ему оригинальными по своей конструкции. Во всяком случае, в Советском Союзе ничего подобного он не встречал. Речь шла о гибридных кольцах на диапазон от единиц до тысячи мегагерц, о перестраиваемых фильтрах СВЧ на железоиттриевых гранатах и о «ЖИГ»-фильтрах. Несколько иными оказались и пакетированные лампы бегущей волны в диапазоне 18 гигагерц. У нас такие же лампы выпускались в диапазоне 10 мегагерц.
1 декабря 1968 года вышло совместное постановление Центрального Комитета КПСС и Совета Министров СССР о строительстве четырех кораблей радиоэлектронной разведки. Через два года в рекордно короткие сроки был спущен на воду головной корабль этой серии под названием «Крым».
Разработку «Хока» начали в 1954 году инженеры американской фирмы «Рейтеон». Следует отметить, что она стала, по сути, первой системой, способной бороться с маловысотными целями. В 1956 году появился экспериментальный образец. Полномасштабное испытание комплекса началось в следующем году. В ходе испытаний стало ясно: система может уничтожать цели на высотах менее 30 (!) метров. Серийное производство «Хоков» было развернуто в 1959 году. В том же году сформировали и первое войсковое подразделение, вооруженное этими комплексами. Первоначально «Хок» разрабатывался для уничтожения самолетов, однако позже его адаптировали для перехвата ракет.
Нельзя сказать, что ученые задумались об этой проблеме, только получив пинок из ЦК. Еще в 1968 году Мажоров и его коллеги удостоились Государственной премии СССР за создание средств индивидуальной защиты самолетов. Станция носила наименование «Резеда». Безусловно, получить такую высокую оценку своего труда было приятно и почетно. Но Юрий Николаевич понимал, что «Резеда» — это пройденный этап. Жизнь не стоит на месте, а стало быть, и противники идут вперед. И если в начале 60-х годов основным видом американских радиолокаторов для управления зенитных ракет были импульсные комплексы, как к примеру «Найк-Геркулес», то на смену им пришли системы с непрерывным излучением сигнала. Такие, как «Хок». Здесь значительно усилить помехоустойчивость удавалось за счет очень узкой полосы частот, куда и должна была проникнуть помеха. Теперь так называемая широкополосная шумовая помеха оказалась малоэффективной. Следовало найти новые, ранее неизвестные методы создания помех.
…Летом 1967 года между Объединенной Арабской Республикой и Израилем началась «семидневная война». Она завершилась сокрушительным поражением арабов. Вслед за этим стали раздаваться голоса, что Советский Союз поставляет в ОАР военную технику, которая действует неэффективно на поле боя. Отсюда и поражения, большие потери. Эхо «синайских поражений» аукнулось и в жизни Мажорова, Зиничева и их коллег. «Как-то поздно вечером, когда разошлись по домам сотрудники института, — вспоминал Юрий Мажоров, — мы с Зиничевым взялись за обсуждение проблемы, связанной с подавлением «Хока». В первую очередь, волновала возможность наведения ракеты на источник помех. Практически одновременно нас осенила мысль: источник помех следует убрать с борта самолета и поместить его вне досягаемости для удара «Хока». Таким образом, ракета не сможет долететь до цели и самоликвидируется. Самолет будет сохранен.
Макет станции решили создать подвижным, разместив в кузове автомашины УАЗ. Через три месяца образец станции был готов. Осуществить удалось практически все, что задумывалось. Выходной усилитель имел мощность почти 100 ватт, работал в полосе 1000 мегагерц. Сумели разработчики и решить так называемую проблему «входа — выхода»: при функционировании самовозбуждения усилителя не наблюдалось. Это была, безусловно, победа! Испытания провели там же, в Протве. Станцию установили невдалеке от первого корпуса на берегу речки Огубянка, имитатор РЛС увезли подальше, за шесть километров на Михалеву гору. Результат, как и ожидали, оказался успешным. Но теперь возникла новая проблема. Не было конкретных радиоданных об РЛС системы «Хок». Как можно противостоять столь мощному комплексу, не зная его важнейших параметров — полосы частот, спектра сигналов. Даже сведения о мощности ЗУРО оказались весьма обрывочными, противоречивыми.
Мажорову и Зиничеву было предельно ясно: надо принять сигнал подсвета цели, усилить его, наделить узкополосной шумовой помехой и направить в сторону самолета, который собрались защитить. Теоретически все было верно. Еще несколько вечеров обсуждения, и задумка стала обретать конкретные формы и очертания. И вот тут вылезла та самая «гора проблем». На первом этапе предстояло создать усилители СВЧ-сигналов. Только не обычные, а с огромным коэффициентом усиления. Но тут же сразу возникла опасность самовозбуждения усилителя. Сделав расчеты, ученые убедились, что нужны антенны с очень небольшим уровнем боковых лепестков. Обычные антенны для этой цели не подходили. Так же требовались усилители с коэффициентом усиления в несколько миллионов раз. Таких в нашей стране не существовало. Разработчики средств помех встретили идею Мажорова и Зиничева более чем «прохладно».
Арабо-израильский конфликт продолжался. Израильская авиация совершала налеты на города, населенные пункты, промышленные объекты Египта. Казалось, арабы обладают немалыми силами и средствами противовоздушной обороны, но почему-то эффективность их применения была достаточно низкой. Сообщалось, что при налетах израильтяне широко применяют помехи. И это дает свой положительный результат. В руководстве Советского Союза были встревожены такими известиями.
... заключение директора ЦНИИ-108 Юрия Мажорова звучало однозначно: не было помех системам РЛС ПВО. Они появлялись лишь тогда, когда их частоты совпадали с радиолокационными станциями наведения. Странно, что этого не обнаружили наши советники. Впрочем, они потом согласились с мнением Мажорова. А насторожил Юрия Николаевича тот факт, что частоты РЛС не были разнесены как можно дальше друг от друга, особенно при обслуживании одного района. Ответ звучал, по меньшей мере, нелепо. Оказывается, существовал приказ запасные частоты не использовать, дабы не выдать их противнику.
Не без труда Мажорову удалось добиться того, чтобы ему доставили остатки контейнера со сбитого американского самолета. В этом контейнере и находилась американская станция помех AHALQ-87. Военные приписывали ей просто фантастические качества. Утверждали, якобы она намного лучше советских аналоговых станций. Что ж, любопытно было посмотреть на такое чудо заокеанской военно-научной мысли. Посмотрел. Оказалось, в ней нет ничего такого, что приписывала ей народная мифология, — обычная станция на лампе обратной волны, да еще и с довольно примитивной настройкой частотно-модулированной помехи. Позже и военные чины в этом разобрались, и когда ученые предложили сделать им такую же «чудодейственную» станцию, наотрез отказались. Беда египетских офицеров и солдат зенитно-ракетных войск была в том, что они не умели работать в условиях применения помех, не знали, на что способны помеховые средства противника.
«По существу с 1967 года, — считает Юрий Мажоров, — начался новый этап военных действий с применением помех в широких масштабах. Во время войны во Вьетнаме, американцы тоже применили помехи и старались подавить РЛС системы наведения С-75. Но там наши советники, видимо, были мудрее, а сами вьетнамцы гораздо мужественнее египтян. Для пусков ракет в условиях, когда радиолокатор был забит помехами, они стали применять оптический метод наведения. С этой целью радисты вручную управляли антенной по азимуту и углу места, наблюдая атакующую цель в визиры оптики на антеннах. Это, конечно, резко снижало дальность стрельбы, но все же давало возможность бороться и не допускать прямой атаки самолетами позиций ЗУРО. В Египте этого не было, и самолет, подавив РЛС, в первую очередь, стремился разбомбить зенитно-ракетный комплекс. Это им удавалось очень часто. Как выяснилось позлее, египтяне тайком от нас посылали своих «ходоков» во Вьетнам. Стало быть, не верили нам.
... расчеты Мажорова и Зиничева полностью подтвердились. Способ подавления «Хоков» выбран верный, советская помеховая станция способна воздействовать на систему управления ракетой. Предстояло срочно подготовить станцию «Смальта» для отправки в Египет и проверить ее на театре военных действий. Этим и занялись в институте.
В начале лета 1970 года в институт пришло новое известие: готовится второй выезд советских специалистов в Египет. Арабам не удалось добиться сколь-нибудь заметного перелома в борьбе с израильской авиацией. Налеты противника становились все интенсивнее, а потери израильтян были невелики. Все чаще наши зенитные комплексы С-75 подвергались атакам с воздуха.
Атакующие машины оснащались станциями помех десятисантиметрового диапазона. Они на малой высоте, используя складки рельефа местности, скрыто подходили к комплексу ЗУРО, включали станции помех и под их прикрытием наносили удары по позициям С-75. Экипажи гибли и при прямом попадании ракет и от удара взрывной волны. Кроме станции помех AH/ALQ-87, которая работает против РЛС наведения и сопровождения ракеты, на самолетах устанавливались специальные датчики предупреждения пилота о действии наземных зенитных комплексов. Такие предупреждающие устройства американцы создали на основе изучения комплекса С-75 во Вьетнаме.
Свою лепту в раскрытие секретов основного советского зенитно-ракетного комплекса внесли и системы, захваченные израильтянами в Египте в 1967 году.
В египетской армии уже действовал приказ, по которому трофейное оружие, технику, различные приборы и оборудование следовало собирать и за вознаграждение представлять в штабы. Приказ этот исполнялся, только вот радиоаппаратуру, как правило, никто не сдавал.
... аппаратура со сбитого «Фантома» оказалась в руках генерала Мажорова. Она оказалась практически неповрежденной. Юрий Николаевич ее внимательно рассмотрел и начал разбирать. В контейнере оказался приемник прямого усиления, который был настроен на каналы РЛС сопровождения по азимуту и углу места. Пока радиолокационная станция ведет поиск цели, у пилота боевого самолета мигает индикатор. Но как только машина захвачена и взята на сопровождение, индикатор перестает мигать. Это значит — следует ожидать запуска ракеты. Здесь же был установлен еще один приемник, настроенный на диапазон станции управления ракетой. Как только ракета стартует, она тут же фиксируется, и на панели управления у пилота загорается лампочка «Атака!». Летчик совершает противозенитный маневр и выходит из зоны атаки.
Кроме двух приемников Мажоров обнаружил в контейнере три платы. Скорее всего, это были дешифраторы. Дальнейшее изучение плат только подтвердило первоначальные догадки: американцы изготовили дешифраторы специально для расшифровки сигналов управления ракетой. Они к тому времени настолько хорошо изучили наш С-75, что создали приемник с дешифратором персонально под этот комплекс. Это было для них чрезвычайно важно. И вот почему. Еще во Вьетнаме наши зенитчики придумали очень дешевый и эффективный способ «отпугивания» американских «ястребов». Когда РЛС комплекса обнаруживала самолет противника и захватывала его для сопровождения, подрывался взрывпакет, который имитировал пуск ракеты. В том месте, где взрывался пакет, поднималось облако пыли. Одновременно РЛС управления подавала «нулевые команды» в виде кодово-импульсной модуляции.
Пилот, получивший предупреждение об атаке, да при этом собственными глазами наблюдающий облако пыли от взрыва «хлопушки», считал, что атакован ракетой, бросал машину в противозенитный маневр и стремительно покидал поле боя, не выполнив задачи. Но в Египте этот «фокус» уже не проходил. Американцы, разобравшись в захваченных ими комплексах, ввели в приемник дешифратор, который определял «нулевую» команду и не давал сигнал об атаке, оберегая пилота от тяжелых стрессов.
«Голос Америки» постоянно рассказывал о полетах наших самолетов в Кабул и в Баграм. И это была не какая-либо пропагандистская трескотня. Данные всякий раз оказывались очень точными и верными. Ошибок практически не было. Подобная осведомленность империалистических «голосов» очень беспокоила маршала Устинова.
«Ваша главная задача, — сказал Шабанов, — выяснить, откуда американцы получают сведения о полетах наших самолетов. Ну и мы ждем конкретных предложений, какие контрмеры следует предпринять».
Маршрут самолета, на котором полетит их группа, должны проследить службы ПВО. Значит, если у него в полете будет развернут приемник, он сумеет засечь средства, которые отслеживают их лайнер. Стало быть, работу следует начинать еще во время полета в Афганистан. Юрий Николаевич пригласил нескольких сотрудников института и изложил свою идею: в дипломате смонтировать приемник прямого усиления трех диапазонов — 3-м, 10-ти и 20-ти сантиметровый. Индикация приема должна выводиться на прибор со стрелкой, тональная — на головные телефоны. Питание — от батареек для карманного фонаря. Приемник вскоре был готов. Мажоров проверил его работу и решил взять его в самолет. С помощью этого дипломата-приемника он и собирался прослушать эфир во время полета над Афганистаном. 21 февраля самолетом Ту-134 они вылетели в Кабул. Руководил группой Виталий Шабанов.
Пилот сообщил, что самолет пересек границу с Афганистаном. Внизу, между горными хребтами, виднелись небольшие селения. Полей почти не видно, одни унылые серые скалы. Мажоров включил свой приемник, антенны выставил поближе к иллюминаторам с обеих сторон самолета. Но в эфире — тишина. Так было до тех пор, пока лайнер не начал снижение. Он нырнул вниз и пошел между горными массивами. Кто-то из группы сказал Мажорову, что такой маневр сделан для того, чтобы самолет не засекли пакистанские радиолокаторы. Да, воистину авторитет маршала Устинова был велик. При приближении к Кабулу в приемнике в 10 см диапазоне стали появляться сигналы наших аэродромных РЛС. В других диапазонах сигналов не было. Пилоты сообщили, что самолет подлетел к Кабулу.
Генералу Мажорову выделили вертолет, и он со своим приемником пролетел по маршруту Кабул — Джелалабад. Потом проследовал на север, оттуда в Баграм. Во время полета Юрий Николаевич засекал работу РЛС, в том числе, разумеется, пакистанских. Обнаружил пять радиолокационных станций двенадцатисантиметрового диапазона. Это были не наши РЛС, поскольку советские станции в подобном диапазоне не работают. Казалось бы, его гипотеза подтверждается, но в Баграме, в штабе части, Мажорову показали сводки воздушной радиотехнической разведки. Офицеры просто шокировали своим сообщением: на стороне Пакистана работали десятки РЛС! Более того, дислоцировались они неподалеку друг от друга. Но размещать РЛС дальнего обнаружения с такой плотностью просто не имело смысла. Ведь дальность действия станций сотни километров.
Чтобы прояснить ситуацию, Мажоров решил уточнить, какую разведаппаратуру используют пилоты. Ежедневно пара МиГ-25 делала облет восточной границы и проводила разведку радиотехнической обстановки. Но для него не было секретом, что эти самолеты на своем борту не имеют пеленгаторов. На «двадцать пятых» размещались только станции общей разведки, но они позволяли засекать РЛС с погрешностью в сотню километров. Оказалось, что пилоты-разведчики предложили определять засечки по фоторегистратору. Вся развединформация записывалась на пленку, а вместе с нею и сигналы РЛС в тот момент, когда вращающаяся антенна облучает самолет. Обнаружив по индикатору сигнал радиолокационной станции, МиГ-25 делал круг радиусом в 10 — 15 километров. При этом он снимал на фотопленку сигналы РЛС. После обработки пленки, на ней можно было видеть изменение интенсивности принимаемых сигналов. Максимум интенсивности и есть направление на РЛС. Но проблема была в том, что один радиолокатор может попадать на пленку несколько раз, с возможными ошибками. Отсюда и десятки близкорасположенных РЛС. Вот, оказывается, на основании каких данных делал свои выводы министр обороны. Мажорова это откровенно разозлило. Ну, надо же придумать такое! Для него, как специалиста, все было предельно ясно, но он понимал: докладывать придется либо Устинову, либо кому-то из его заместителей, которые не столь глубоко просвещены в вопросах радиолокации. Значит, доказательства должны быть железобетонные и понятные каждому.
Однако на вооружении Мажорова был лишь его дипломат — приемник. Как тут докажешь? И тут судьба вновь протянула ему руку помощи. В Афганистан, немного позже их группы, прилетели начальник Главного разведывательного управления генерал армии Петр Ивашутин и начальник радиоразведки ГРУ генерал-лейтенант Петр Шмырев. Обоих Мажоров знал достаточно хорошо: Шмырева еще с военной поры, а с Ивашутиным не раз встречался на различных совещаниях в ВПК. Вечером, встретив обоих в резиденции, он рассказал о задании, которое ему поручил министр обороны, а так же о данных авиационной разведки.
Ивашутин предложил провести дополнительную разведку с борта специально оборудованного самолета Ил-20. Он находился на аэродроме в Алма-Ате. Организовать эту работу начальник ГРУ поручил генералу Шмыреву. Через день самолет стартовал из Алма-Аты. Он имел задание пролететь над территорией Афганистана с севера на юг, при этом вести прослушивание эфира в указанных диапазонах и засекать обнаруженные источники излучения. Так и было сделано. В районе Кандагара он лег на обратный курс и совершил посадку в Кабуле. На аэродром выехали генералы Мажоров и Брусницын. Шмырев задерживался и должен был подъехать позже.
В самолете поговорили с операторами, просмотрели результаты наблюдений. Разумеется, не было никаких десятков пакистанских РЛС. Правда, они отмечали РЛС двадцатисантиметрового диапазона в глубине Афганистана, и даже под Кабулом. Но все сошлись во мнении, что это ложные пеленгаторы. Генералы поблагодарили операторов-разведчиков, сфотографировались с ними на память, и самолет улетел в Алма-Ату. Вечером Мажоров и Шмырев доложили о результатах работы начальнику ГРУ Ивашутину.
Чтобы окончательно подкрепить доказательства, решили провести разведку со спутника. Через сутки была получена исчерпывающая информация с указанием координат пакистанских РЛС. Теперь Мажорову предстояло обобщить результаты проверок и сделать окончательный вывод. На карте, с учетом точек стояния РЛС, он построил профили трасс, и сразу стало понятно: с территории Пакистана наши самолеты, заходящие на посадку в Кабуле, можно было видеть только на высотах в 10 000 метров.
Таким образом было доказано, что развединформация, которую получают американцы, получена без помощи РЛС Пакистана. А министра обороны маршала Устинова просто вводят в заблуждение. Возможно, на аэродроме в Кабуле работал «крот», который и выдавал врагу разведданные, или разведка США получала их от наблюдателей, засевших в посольстве. Впрочем, выяснить это предстояло уже другим людям, иным службам.
9 июня 1982 года с аэродромов Израиля в воздух были подняты группы самолетов для проведения разведывательно-демонстративных полетов в непосредственной близости от боевых порядков сирийских средств ПВО. Самолеты-разведчики засекали рабочие частоты радиолокационных станций и радаров наведения сирийских зенитно-ракетных комплексов. Радиолокационную разведку и обеспечение вели самолеты Е-2С «Хокай», оборудованные РЛС раннего обнаружения. В этой операции впервые широко были использованы беспилотные авиационные средства. Барражируя над позициями противника, они вели прямую телевизионную трансляцию, что помогало израильтянам безошибочно определять цели для нанесения ракетных ударов. Самолеты и вертолеты радиоэлектронной борьбы постоянно держали под контролем радиосети сирийских ПВО и ВВС, ставили активные помехи. Осуществлялась также и постановка ложных целей.
В 14 часов более двух десятков «Фантомов» выпустили ракеты «Майверик» и «Шрайк» по батареям сирийских ПВО. Вместе с авиационной атакой был нанесен массированный удар дальнобойной и реактивной артиллерией. Началось уничтожение сирийских средств ПВО. Затем в воздух были подняты основные ударные авиационные силы: самолеты «Фантом» и «Скайхок». Они нанесли удары по пусковым установкам ракет, штабам и наземным силам, развернутым в этом районе. Тем временем в небе Ливана развертывался крупнейший воздушный бой. Это сирийские истребители атаковали самолеты противника. Однако они оказались уязвимыми, так как враг сумел создать интенсивные шумовые помехи радиолокационными средствами сопровождения. Израильтяне также поставили мощные дискретные помехи для усложнения воздушной обстановки и имитации ложных направлений полета ударной авиации. Воздушное сражение сирийскими летчиками было полностью проиграно. Группировка сил в долине Бекаа оказалась разгромленной.
Но на этот раз наблюдатели отмечали весьма высокий уровень мощности создаваемых помех. РЛС поражались помехой далее тогда, когда антенна станции направлялась в противоположную сторону от Голанских высот. Для меня в этом ничего удивительного не было. Ведь, имея данные о месте нахождения РЛС, ее частоте и обладая мощными параболическими антеннами, не составляет большого труда создать помеху высокого уровня. Не спасал от помех и переход на запасные частоты. Здесь тоже все было понятно. Израильская разведка давно завладела образцами советских РЛС, и поэтому возможности станций они хорошо знали, и предусмотрели создание помех на запасных частотах. В общем, результаты атак израильтян были впечатляющими».
По материалам разведки, свидетельствам наших советников, стало ясно, что Израиль действовал в основном по старой, давно обкатанной схеме. Но кое-что показалось новым. А именно: после подавления помехами, комплексы ЗУРО были атакованы «Фантомами», причем точность бомбометания оказалась столь высока, что не укладывалась в современные параметры. Очевидцы событий рассказывали, что бывали случаи, когда снаряд попадал практически в антенну передающий кабины станции или прямо в дверь блиндажа, где размещались операторы. В это трудно было поверить, но свидетельства очевидцев подтверждались из различных источников. Значит, предстояло разобраться, что это за феномен.
Вскоре после боев в долине Бекаа, в институт Мажорова доставили обломки бомб, снарядов, которые при нападении использовала израильская сторона. К сожалению, обломков было не столь много, но достаточно, чтобы сделать некоторые выводы.
Мажоров еще раз изучил обломки. Обратил внимание на спиральную антенну. Она слегка была повреждена, но ее удалось восстановить и определить рабочий диапазон. Он составлял 50 см. Скорее всего, это была антенна от управляемой авиационной бомбы (УАБ). Американцы применили эти бомбы еще в 1944 году. Известно, что в Бирме они пытались разрушить мост с помощью обычных авиационных бомб. Не получилось. И тогда они впервые применили УАБ.
«Я знал, — вспоминал генерал Мажоров, — что американцы активно работали над созданием бомбы «Уоллай». Сброшенная с высоты в 10 000 метров она могла планировать на дальность 40 — 45 километров. В ее носовой части располагалась телекамера. Через передатчик в хвосте, изображение поступало на борт самолета. Пилот видел все, что попадало в объектив камеры. Он также управлял хвостовыми рулями бомбы, наводил ее на нужный объект. Конечно, подобные манипуляции можно было проводить только днем и при хорошей видимости. Как раз такие условия и существовали в долине Бекаа. Проанализировав все, я пришел к выводу: при ударе по сирийцам, кроме «Шрайка» применялись УАБы «Уоллай». До сих пор меня никто не опроверг.
Кроме применения высокоточного оружия стало известно также об использовании в ходе операции в долине Бекаа радиоэлектронной системы обнаружения, обработки информации, наведения и управления Е-2С «Хокай», что в переводе означает «Ястребиный глаз». Ничего не скажешь, меткое название придумали американцы своему самолету. И он действительно успешно координировал атаки израильских истребителей.
... вскоре выяснилось, что вражеский самолет летал далеко от границ с Сирией, и ракетой С-75 его не достать. Тогда было решено направить в Сирию новый комплекс С-200. Но и его дальности было не достаточно, ведь «Хокай» летал над Средиземным морем в нейтральных водах.
Вскоре подошло и решение Военно-промышленной комиссии. В нем предписывалось провести разведмероприятия, в ходе которых следовало выяснить параметры излучаемых сигналов «Хокая», диапазон его рабочих частот, поляризацию СВЧ-излучения и иные необходимые данные. Попутно предстояло фиксировать другие авиационные источники излучения, (вдруг обнаружится какая-то неизвестная прежде аппаратура), а также устанавливать перечень наземных средств армии Израиля. Для изучения этих вопросов решили использовать станцию «Октава». Она предназначалась для контроля излучений радиоэлектронных средств и размещалась в обычном автомобильном фургоне. Осенью 1982 года четверо специалистов института инженеры Б. Хлопов, Н. Мировой, начальник сектора Е. Киреев и водитель А. Кадыков были командированы в Сирию, в распоряжение главного военного советника генерал-лейтенанта Г. Яшкина.
Специалисты вместе с генералом Ульченко ломали голову над проблемой, как найти среди различных сигналов именно «голос» «Хокая». Он ведь не станет представляться. Выход предложил сам Ульченко. Оказывается, у дивизионного генерала Салаха Альдина эль-Ашрама, начальника РЭБ, есть диаграмма направленности «Хокая». — Там узкий главный луч, — объяснял Ульченко, — дальше боковой лепесток, но он почему-то один. Диаграмма в целом несимметричная. Генерал разочарованно вздохнул: — Это, пожалуй, все, ребята, что мы знаем о «Хокае». Частота примерно около 70 см.
Решили, что как только «Хокай» и сопровождающие борты взлетят и его засекут посты ПВО, в работу включится «Октава». Она будет принимать излучающие сигналы, как с «Хокая», так и с самолетов охраны. Тем более что разрешающая способность станции позволяла это сделать.
Расположились на территории радиотехнической части, начали прием сигналов. Отработав на одном месте, перемещались в другой пункт. Случались и неприятности. Одна из них произошла 8 сентября. На позицию в районе селения Грейра неожиданно приехали два генерала — рэбовца — Ульченко и Ашрам. Привезли подарки — арбузы, дыни. Ульченко словно невзначай спросил спецов о работе. Ответили, что, как обычно, отслеживали «Хокай».
— Ничего особенного не случилось? — домогался генерал.
— Да нет. Только активность «Хокая» была очень большой.
— А то, что на сирийские позиции массированный налет израильской авиации был, не усекли?
Специалисты лишь растерянно развели руками, мол, никто из ПВО не предупредил, а «Октава» работала в диапазоне РЛС «Хокая». Ульченко больше не сказал ни слова. Каждый остался при своем: спецы считали, что их должны были предупредить, а генерал думал иначе. Эта история еще аукнется разработчикам. Генерал Ульченко будет против того, чтобы «Октава» пошла в войска. «Нужна более совершенная аппаратура», — настаивал он.
Американцы продали израильтянам только «Хокай», а самолеты с аппаратурой АВАКС базировались в Европе, на авиабазе Рамштайн в ФРГ. По данным разведки, еще несколько бортов Е-ЗА американцы разместили в Саудовской Аравии. Эти самолеты проводили разведывательные полеты вдоль западных границ стран Варшавского договора: стартовали в Саудовской Аравии, проходили над Средиземным морем и Балканами, и делали посадку в ФРГ. Здесь шла смена экипажей, и дальше АВАКС следовал вдоль границ соцстран, делал разворот над Балтикой и возвращался в Рамштайн для дозаправки. Таким образом, с территории ГДР можно было отслеживать АВАКС с помощью уже модернизированной станции «Октава».
Так началась длительная работа по слежению за системой АВАКС. Определяли особенности режимов работы — импульсного, импульсно-доплеровского. Изучали характеристики, длительность импульсов, частоту повторения. Вскоре удалось уточнить одну из важнейших особенностей системы АВАКС — использование двенадцати фиксированных несущих частот. Так же сумели спецы «сто восьмого» отследить, что частота повторения импульсов изменяется при оборотах антенны.
А рассуждал Мажоров так. Самолет АВАКС летает пусть и в глубине территории противника, но возле линии боевого соприкосновения. В военное время вдоль линии фронта. «Игрушка» эта крайне дорогая, и их много быть не может. Один-два, ну пусть три самолета на данном направлении. Летают они практически на одной высоте. Так почему бы эти самые высотомеры, на которые он смотрит, не отрываясь, битый час, не использовать для наведения станции помех. Ведь они непрерывно сопровождают АВАКСы по высоте и углу места. Для этого на них надо установить облучатели антенного полотна. Это поднимет мощность помех в тысячи раз! Вот оно действенное оружие против АВАКСов.
Получить высотомер ПРВ-10 было несложно. Передатчик помех нужного диапазона нашелся у коллег из НИИ-109. Облучатель антенного полотна тоже проблемой не являлся. Следовало лишь максимально умело использовать изучаемый передатчиком спектр, чтобы он не забыл «рабочий» диапазон высотомера. Ну и, разумеется, предстояло решить проблемы сопряжения и конструирования.
Постановление правительства о создании станции в соответствии с техническими предложениями Мажорова было принято быстро. Назвали станцию «Пеленой». А поскольку она была наземной системой, изготовление поручили НИИ «Градиент», который располагался в Ростове-на-Дону. В Москву пригласили директора института Юрия Перунова. Обговорили с ним вопросы, связанные с изготовлением станции, и работа началась. Результаты деятельности оказались достаточно высокими. После испытания «Пелены» стало ясно, что никакой АВАКС нам не страшен.
... шла разработка новой аппаратуры, получившей название «Куст-40». Это был значительный шаг вперед. В «сороковом» планировалось расширить практически в два раза количество каналов. Более того, каждый из каналов должен был обладать повышенной чувствительностью. К разработке подключили и другие научные организации. В ОКБ МЭИ создавалась радиолиния «Трал-К», по которой информация с космического корабля-разведчика поступала на Землю и сразу же обрабатывалась на электронно-вычислительной машине «Минск». Главным конструктором по разработке системы «Куст-40» назначили Льва Блюмберга. Создавалась в институте и аппаратура «Кортик» для морского космического наблюдения и разведки, которая обеспечивала обнаружение и пеленгацию целей на океанских и морских просторах. Однако тему эту пришлось передать в филиал института в Протве.
В ЦНИРТИ разворачивались работы по одной из крупнейших современных научных тем — теме «Целина». В 1964 году Совет Министров принял специальное постановление о создании системы радиотехнического наблюдения. Задача ставилась весьма сложная: развернуть глобальное радиотехническое наблюдение, сбор информации, передачу ее заинтересованным организациям. Разумеется, с последующей ее обработкой. Ракетно-космическую систему создавали в КБ «Южное».
Разработку радиотехнической аппаратуры возложили на ЦНИРТИ — головной институт отрасли. Комплекс радиотехнического наблюдения назвали «Целина-0». Главным конструктором назначили С. Ракитина. Для этого комплекса в институте создали новую аппаратуру «Куст-41». Она имела значительно более высокую чувствительность в сравнении со своими предшественниками. В конструкции использовались современные супергетеродинные приемники с перестраивающимися в широком диапазоне частот гетеродинами. Значительно снизился вес и габариты комплекса за счет использования плоских микромодулей (ПММ). Комплекс «Целина-0» был успешно запущен в космос и вел радиотехническое наблюдение и разведку более полутора десятков лет, вплоть до середины 80-х годов.
Следующая система, разработанная специалистами института, носила наименование «Целина-Д». Она уже не просто наблюдала, но с высокой точностью определяла координаты источника излучения. Группой разработчиков руководил А. Рапопорт. Правда, для комплекса «Целина-Д» потребовался новый, более мощный космический аппарат. И он был создан. Для приема информации из космоса на Земле развернули специальный комплекс «Целина-Н». Он состоял из двух принимающих центров и одного центра обработки информации, с использованием электронно-вычислительной техники, а также системы связи и передачи данных. И наконец, система «Целина-2», с которой мы начали свой рассказ. Ее главным конструктором был М. Заславский. Она отличалась от своих предшественников тем, что наблюдение и разведку, которые вели прежде несколько космических аппаратов, теперь выполнял один корабль-разведчик. Он выводился на более высокую орбиту, а это, соответственно, увеличивало зону обзора. Бортовая аппаратура также работала намного эффективнее — расширился диапазон частот, стало более точным пеленгование, вырос срок функционирования на орбите. Теперь доставка информации могла осуществляться не только напрямую в центр приема, но и при необходимости, через спутник ретранслятор. Надежность «Целины» проверила сама жизнь. Разработанная специалистами института, она многие годы трудится во благо нашего Отечества.